Текст книги "Сердца Лукоморов"

Автор книги: Виктор Меньшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Передо мной стояла

КРАСАВИЦА!!!

Да ещё какая красавица!

Слов не было: ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Что замер? – озорно усмехнулась Красавица, глядя мне в глаза насмешливым взглядом, в котором было неуловимо знакомое. – Не узнаёшь?

И подмигнула мне зелёными весёлыми глазами.

Я не смог ничего ответить, онемев от неожиданности, только помотал головой.

– Не узнаёт! – со смехом всплеснула руками Красавица. – Квак же твак?! Законную жену не узнаёт!

И залилась звонким задорным смехом.

– Не может быть! – ахнул я, с ужасом догадываясь, кто передо мной.

– Что не может быть? – насмешливо склонила набок голову Красавица. Ты уж договаривай, мил дружок.

– Неужели ты та самая...

Я замялся, не зная как сказать. Не мог я обозвать лягушкой такую Красавицу! Язык не поворачивался.

– Что ж не договариваешь? – продолжала насмешничать Красавица. Говори уж, что за "та самая".

Я упрямо молчал, быстро краснея.

– Ну что же, – притворно вздохнула Красавица. – Не признаёшь ты меня. Насильно мил не будешь. Не захотел ты меня полюбить, что ж...

Она потупила глаза и развела руками, а сама едва сдерживала смех. Ей-то было смешно, а вот мне...

Представляете себе моё состояние?!

Красавица улыбнулась, подмигнула озорно, и сказала:

– Красота, парень, она разная бывает. Не всегда сразу видная встречается. Так что ты не торопись, не спеши с выводами, как тот Домовой...

– Какой Домовой? – рассеянно переспросил я.

– Был такой Домовой, могу рассказать.

И она рассказала нам историю о Домовом, который оставался пустой дом сторожить...

Дело было осенью.

Осень стояла поздняя, того гляди, белые мухи полетят. Сидел Домовой на завалинке, подшивал к зиме валенки, а дратву – из бороды дёргал.

Хуже нет Домовому, вполне здоровому и живому, да чтобы остаться без дому. А с нашим Домовым, так и получилось, хотя жил он не на улице, а в нормальном для любого Домового жилище, в доме, в погребе под крылечком.

Только дом этот пустой стоял. Бросили дом хозяева. В город уехали. А что это за дом без жильцов? Одни углы, да печка. Мыши – и те разбежались.

Нет, что ни говорите, а без хозяев дом – это вовсе и не дом даже. Так, недоразумение какое-то. Что в таком доме, скажите на милость, Домовому беречь-оберегать? Для кого? Ни Лихо от дома отваживать, ни любовь в дом приманивать. Уехали люди. И селиться никто не хочет. Что делать прикажете, когда всё поперек-набок? Уходить надо. Какой от Домового прок в пустом доме?

Вот и подшивал он валенки: не только к зиме, к холодам готовился, он в путь собирался. Долго терпел, ждал, надеялся, придёт кто-нибудь, поселится, станет жить в опустевшем доме. Нет, никто не пришёл, никто не поселился. Вот так теперь по всему и выходило, что пора Домовому в путь-дорогу собираться.

Подшил он валенки. Посидел на крылечке. Повздыхал. Сам себе пожалился на судьбу свою непутёвую, да полез обратно в подпол – спать до утра.

Чутко спит Домовой. Проснулся от каких-то звуков среди ночи. Чу! Половицы похрумкивают. Кто-то по полу: шорк-шорк, шорк-шорк.

Поднялся с постели Домовой, прислушался, точно: ходит кто-то. Вылез вверх по лесенке, приподнял крышку подпола, выглянул в щёлочку.

Выглянул и видит:

Ходит по углам Старушонка. Одежонка на ней невидная, старенькая. Сама из себя горбатенькая, да страхолюдненькая. Домовому-то что с того? С лица, чай, не воду пить. И так он возрадовался! Даже на свет божий вылез из подпола, позабыв, что домовым на глаза людям показываться, строго заповедано. Правда, любопытные и общительные Домовые сплошь и рядом эту заповедь нарушают.

Вылез он, глянул, Старушонка в уголке на скамеечке пристроилась, спит. Подошёл Домовой, откашлялся, тихонько в плечо торкнул и говорит:

– Ты, голубушка, не пугайся. Я не лихой человек, не разбойный. Я Домовой. Ты, как я вижу, Старушонка беспризорная, по свету скитаешься. Мы, Домовые, бесприютных сразу распознаём. По запаху. Они тоской пахнут. Так что ты, голубушка, оставайся здесь жить. Дом справный, а хозяева насовсем уехали. Я по хозяйству всегда чем-то помогу, коли надобность будет. Если не лежит у тебя душа навсегда оставаться, хотя бы зиму перезимуй. Чего зря по дорогам в морозы шастать? Не лето, замёрзнешь в одночасье. А здесь, смотри: и печь, и стены. Оставайся, а?

Старушонка отвечает на разлюбезные его речи:

– За приглашение твоё, конечно, благодарствуй, но остаться я никак не смогу. Нельзя мне никак в доме оставаться. Да и ты сам, если бы знал, кто я такая на самом деле из себя есть, не приглашал бы меня в дом.

– Нам, Домовым, всё едино, кто бы ни был. Человек же.

– В том-то и дело, что я и не человек вовсе. Я – Разлука. К кому прихожу – тех разлучаю. Мне нельзя без людей жить. Моё место около них. Я без людей засохну, завяну, да и помру вовсе совсем. Мне всегда кого-то разлучать нужно.

От таких её слов загрустил, загоревал Домовой. Ушёл в свой погреб, и спать там устроился от расстройства-горести. Только ему не спится никак, всё думу думает.

Небось, думает Домовой, тётка Разлука эта самая и его с хозяевами развела-разлучила. Она, конечно, кто же иначе? Встал он и тихо-тихо, как это Домовые умеют, выбрался наверх. Посмотрел – спит Старушонка. Подошёл шепотком, взял её на руки и отнес в погреб. Вылез поскорее, на крышку погреба сверху стол надвинул и сундук старый, чтобы вылезти не сумела Разлука эта. На сундук сам сверху уселся, для надежности.

Сидит Домовой на сундуке, думу думает. Думал так до утра, а утром стала Старушонка в крышку погреба потихоньку скрестись, Домового зовет:

– Открой! Никак меня запирать нельзя! Беда большая для всех будет, если не выпустишь!

– Вот уж дудки! – отвечает Домовой. – Это если тебя выпустить – беды не оберешься. А без тебя только полегчание людям. Мы, Домовые, так уж приучены, чтобы беду от людей отводить. Вот и я добро сделаю – людей от тебя, страхолюдины оберегу.

– Какая же я – страхолюдина? Тебе, часом, ничего не померещилось? Ты открой погреб, посмотри получше!

– Чего мне на тебя пялиться? Насмотрелся.

– Ты получше посмотрел бы. Вчера-то поздно, темно было.

И смеётся, главное. Ей в самый раз плакать, а она – смеется! И смех молодой такой, звонкий. Засомневался Домовой. Глядь-поглядь в щёлочку, ах ты, мать честная, богородица лесная! В погребе-то и взаправду не Старушонка вчерашняя страшенная сидит, а Девица красная. Да вся такая из себя красавица, что глаз не отвести. Ахнул Домовой: не иначе, как нечистый попутал! Давай скорее погреб открывать.

Вышла оттуда Девица красная, давай он перед ней прощенья просить:

– Ты прости меня, Девица красная, прости, раскрасавица! Померещилось!

– Ничего тебе не померещилось! – смеётся в ответ красавица.

Обернулась она вокруг себя, опять в прежнюю, вчерашнюю Старушонку страшненькую превратилась.

Ахнул Домовой, за голову схватился:

– Да кто же ты есть, на самом-то деле?! Старушонка страшная, Девица ли красная?!

Смеется та в ответ:

– Я и то, и другое. Когда я Старушонка горбатая, все меня называют Разлукой, а вот когда Девица красная – зовут меня Встречей. Я – одна и обе сразу. Без разлук – встреч не праздновать, а без встреч – разлук не было бы. Вот так-то. А ты наперёд не торопись, прежде чем в погреб кого запирать надумаешь!

Рассмеялась звонко, и – исчезла, словно ее и не было...

Сидит Домовой на завалинке. На дорогу смотрит. Печку топит. Гостей ждет. Раз есть дорога – по ней кто-то обязательно приедет, или придет.

И потом: без разлук – встреч не празднуют. Так – то.

Закончила свой рассказ Красавица, спросила меня:

– Понял, к чему я тебе эту историю рассказала?

И опять смеётся.

– Да, парень, вот это ты попал впросак! Вот дела! – присвистнул Черномор. – Может быть, мне свою откуда-нибудь сбросить?

– Квак ты смеешь?! – выпрыгнула из ближайших кустов его большая Лягушка. – Разбросался! Тоже мне! Квак бы не твак! Нехороша я ему стала! Я тебя самого твак брошу, что у тебя последние волосы на бороде выпадут, кругом гладкий станешь.

– Да что ты, что ты, – поспешил успокоить её смущенный Черномор. Это я так, пошутил. Не стану я тебя никуда и ниоткуда бросать.

Лягушка немного успокоилась, а Черномор толкнул меня в бок.

– Ну что, нашли Красавицу? А ты сомневался! На нашем болоте всё есть! Раз такие, как я, красавцы водятся, почему бы и Красавице не найтись?

– Ладно, красавец, – хмуро перебил его я. – Ты скажи лучше, что мы дальше делать будем?

– Как так – что делать будем? – удивился он. – Собрать совет быстро, раз все нашлись, кто нам нужен, да отправляться за Сокровищами, не откладывая, пока новый Судья должность свою обмывает, а Лукомор, то есть, Демон, в отлёте.

Глава шестнадцатая

Большой Совет

Совет наш оказался весьма кратким. Как только Черномор изложил суть дела, все оживились, обрадовались, словно их пригласили не в опасное путешествие, а на весёлую экскурсию с обещанием раздачи бесплатных пирожных.

Решили, что пойдут за Сокровищами: Черномор, Буян, я, Медведь, Царевна, Иван – Болотный Царевич, и скоморох Яшка.

Обжора и Вепрь огорчились, но спорить не стали. Остальные торжествовали.

Особенно бурно радовался Буян.

– Что это ты развеселился? – прищурился на него Черномор. – Ты хотя бы понимаешь, куда и на что ты идёшь?

– Куда – этого никто не знает, – весело заулыбался рыжий забияка. – А вот на что – знаю. Я этого похода сколько лет жду, сижу в трактире, чай твой вприсядку дую, из ушей он у меня льется, лопну скоро от него. А моё дело – воинское, ратное. Мне ли на лавках отсиживаться?

Если бы Царь Тимофей не завещал дожидаться терпеливо своего часа, я давно бы на болоте поодиночке воинов Демонов бил, да слуг их, шемяк да малют в трясине топил. Скорее бы покончить с этим, да землицу пахать...

– Ты лучше скажи: готов ли? – спросил суровый Черномор. – Не позабыл воинское искусство?

– Я – от рождения Воин, у Царя Тимофея не зря тысяцким был, – гордо тряхнул рыжими кудрями Буян. – Я службу знаю. Надоели мне эти Демоны – хуже горькой редьки. Пора их тряхнуть как следует!

– Готов ли ты?! Я тебя человеческим языком спрашиваю! – грохнул палицей по столу рассерженный колдун.

– А я что отвечаю?! – тоже рассердился Буян. – Я сказал, что я Воин, а Воин всегда в бой и поход готов. Иначе какой же он Воин? Так, трактирщик...

Черномор, взбешённый его последними словами, неожиданно бросил через стол в лицо Буяну палицу с шипами. Я невольно отшатнулся, с ужасом представив, как булатные шипы рассекают и без того изуродованное шрамом лицо Буяна.

Но тот легко, играючи, перехватил на лету увесистую булатную палицу и бросил её вверх, заставив меня пригнуться, испуганно глянув вверх, не летит ли палица оттуда мне на голову.

Опасения мои были напрасны. Палица шипами впилась в деревянный потолок и торчала там, покачивая ручкой.

– Верни инструмент! – стукнул кулаком по столу сердитый Черномор.

– А ты не разбрасывайся! – огрызнулся Буян. – Видали мы таких вояк. Ещё с Демонами силой и ловкостью тягаться собираешься. Сидел бы ты...

Обманутый лёгкой победой, он потерял бдительность, а воспользовавшийся этим хитрый Черномор внезапно опрокинул на него стол, придавив бывшего тысяцкого к полу, сам же кошкой прыгнул ему на грудь, и уселся верхом, приставив к горлу Буяна острый как бритва, кривой нож.

– Так как? – оскалился беззубым ртом Черномор. – Что теперь скажешь? Гожусь я с Демонами тягаться?

– Годишься, годишься, – поспешно согласился Буян. – Только ножичек подальше убери. Порежешь случайно.

– А если не уберу? – зло усмехнулся Черномор.

– Ну и видок у тебя! – рассмеялся Буян. – Ты его до встречи с Демонами сохрани. Тебя нужно на Демонов первым выпускать. Можно даже без оружия. Они от смеха передохнут, как только такого бойца увидят.

– Нет, я его точно прирежу! – занёс над ним нож Черномор.

– Тогда я тебе кусок бороды отжую! – выкрикнул Буян и зубами хватанул конец Черноморовой бороды, которая нависала над его лицом.

– Ладно, отпусти, – обеспокоено попросил присмиревший колдун, убирая смертоносный клинок в ножны на поясе.

Буян разжал зубы, Черномор поспешно вытащил спасённую бороду и встал с широкой груди Буяна. Тот отвалил тяжёлый стол и легко поднялся на ноги, нисколько не обескураженный публичным конфузом.

Черномор стоял, заложив руки за спину, и хмуро смотрел на палицу, которая так и висела, воткнувшись в потолок.

– Достань палицу! – хмуро сказал он Буяну.

Тот нехотя встал из-за стола, протянул вверх руку, но не дотянулся до палицы. Потолок на самом деле был выше, чем казался.

– Не достать, – огорченно развел руками Буян.

– Ты встань на скамью, со скамьи сразу достанешь, – предложил Черномор.

– Ну вот ещё, скамейки пачкать! – возмутился Буян. – На них люди сидят.

– Не я же палицу в потолок воткнул! – начал сердиться трактирщик. Ты воткнул, ты и доставай.

– Я разве против? – покорно согласился с ним рыжий скандалист. -Давай я тебя подсажу, ты и вытащишь палицу.

Не дожидаясь согласия колдуна, подхватил его сзади подмышки и взметнул, едва не воткнув головой в потолок рядом с палицей.

– Тащи! – весело скомандовал Буян колдуну.

Черномор ухватился за рукоять правой рукой, но палица воткнулась крепко, пришлось ухватиться двумя руками. Как только он сделал это, – Буян отпустил его и отошёл в сторону.

Черномор повис под потолком, держась двумя руками за рукоять палицы, болтая в воздухе короткими ножками.

– Ну всё, Буян! – кричал он. – Не будет тебе прощения! Слезу убью!!! Или не слезу, но всё равно убью.

– Ты сначала слезь, тогда посмотрим, – спокойно отозвался Буян, усаживаясь за стол и глядя на висевшего под потолком, бранящегося и дрыгающего ногами, обманутого Черномора.

Гордый проделкой он оглядел всех, отыскивая сочувствия, встретился взглядом со мной, подмигнул, и произнёс назидательно:

– Учись, сынок, воинскому искусству! Главное – ошеломить противника внезапностью! Понял науку?

– Как не понять, – в тон ему ответил я. – С тактикой твоей всё ясно, ты лучше скажи мне, что это значит – "ошеломить"?

– Это слово пошло от ратного искусства, так же, как и "опешить". Ты, наверное, книжки читал всякие, романы там, про рыцарей. Читал?

– Ну, читал, – не понимая, куда клонит Буян, ответил я.

– Это хорошо! – обрадовался Буян. – Тогда ты знаешь, что у каждого рыцаря обязательно был оруженосец, а то и несколько. Как ты думаешь, зачем они нужны были? Зачем всё время возле рыцаря находились?

– Откуда я знаю? – я действительно не задавал себе таких вопросов. Ездили, и ездили. Может, оружие за рыцарем возили...

– Эх ты, читатель! – махнул на меня Буян. – Читаешь не задумываясь. Ты, если что непонятное встретил, сразу другие книги полистай, поищи ответ.

– Где я тебе на болоте книги возьму? – рассердился я.

– Так и быть, по такому случаю отвечу тебе, – снизошёл рыжий задира. – Ты знаешь, сколько весят рыцарские доспехи? Вот то-то, а они тяжеленные. У конных рыцарей они настолько тяжёлыми были, что когда рыцаря полностью в них одевали, он сам шаг сделать не мог. Его на коня оруженосцы сажали. Если в бою такого рыцаря с коня сбрасывали, – а у копейщиков на копьях специальные крюки были сбоку, чтобы рыцарей за шиворот цеплять и с коней спешивать – так он и сидел спешенный, опешенный, опешивший. Сидел, ни рукой, ни ногой пошевелить не мог.

Понял, откуда это слово "опешил"?

– Понял, – кивнул я, и напомнил. – А "ошеломить"?

– Это из той же песни, – усмехнулся Буян. – Сидит опешивший рыцарь, а к нему подбегает воин с дубиной и по шелому, по шлему ему, кааак треснет! Ну, рыцарь, конечно, оглушен, ошеломлён, – о шелом его ударили, ошеломили, оглушили. Понял?

– Понял, конечно, – сохраняя достоинство, ответил я. – Не тупой. Только ты мне зубы не заговаривай, ты Черномора сними.

– Сними его! – хмуро сказал Вепрь.

– Нет, – злорадно помотал головой бывший тысяцкий. – Пускай повисит, пускай знает, как Воину грозить.

– Сними его, или я сам сниму! – решительно встал со скамьи Медведь.

– Нам дело решать нужно, а вы тут возню затеяли, – поддержал Обжора.

– Ладно, сниму, так и быть, – вздохнул с сожалением Буян.

Он встал с места, подошел к висевшему на палице Черномору и спросил его:

– Висишь?

Тот возмущенно ножками в ответ дрыгнул.

– А что, сам не можешь спуститься? – удивился Буян.

– Конечно, не могу, еловая твоя голова! – гаркнул, окончательно потеряв терпение Черномор. – Как же я сам спущусь?!

– Очень даже запросто! – весело отозвался Буян и дернул колдуна за ноги.

Тот с грохотом обрушился на пол, по лбу звонко стукнула палица, которую он не удержал в руках.

– Говорил, что не можешь! – укоризненно покачал головой озорник Буян. – А сам птичкой слетел.

– Нет, я его всё же убью! – потянулся Черномор за ножом.

– Не кажется ли вам, вояки, что мы время зазря теряем? – насмешливо спросила моя Царевна Лягушка, чудесным образом преображённая в Красавицу.

Все сразу присмирели и притихли, повернув головы в ее сторону.

– Так что, воины, богатыри и прочие, не менее славные и мужественные существа, – продолжила насмешливо Царевна. – Делом заниматься будем, или глупостями?

– Это же разве я затеял? – покраснел Черномор. – Всё этот баламут.

И яростно погрозил беспечно улыбающемуся Буяну.

– Мне вот непонятно, почему мы должны Демонам Сокровища отыскивать, да на блюдечке подавать?! – громыхнул кулаком по столу Вепрь.

– И я согласен! – поддержал его брат Медведь. – Зачем нам для Демонов бессмертие искать? Они станут всемогущими и всю землю завоюют. Если бы не Ларец и сердца Лукоморов, быть нам всем давно мёртвыми.

– Это точно, – вступил Вепрь. – Вспомните, много ли уцелело ратников из войска Царя Болотного Тимофея?

– Если бы они знали, что мы сами толком не ведаем про Сокровища, вздохнул Буян.

– И то верно, – согласился Обжора. – Искать собрались, а где искать сами не ведаем.

– Для того мы и совет собрали, – важно напомнил Черномор, – чтоб не просто сломя голову по болоту носиться. Кто-то хоть что-то знать про Сокровища должен!

– Я кое-что знаю! – подал голос Волк.

Глава семнадцатая

Как Царевич Иван Оборотнем стал

– Ты-то откуда ведать про то можешь? – отмахнулся скоморох Яшка. – Ты младенцем был, когда отца твоего казнили. Тебя самого неизвестно как спасли.

– Известно, – сказал твердо Иван. – Отец лучшим охранникам и Воинам поручил спасти меня любой ценой от Демонов, когда понял, что не устоять против них. И отправил меня тайно вглубь болот, на Ведьмины острова. Шли с нами десять лучших Воинов и два старых Колдуна, волхвы, которые отцу всегда советами помогали.

Следом за нами шли, преследуя нас по пятам, наемники Демонов. Большую награду посулили Демоны за Царя Тимофея и его сына.

Долго мы шли по болотам, не останавливались ни на минуту, мои провожатые. Долго шли за нами наёмники Демонов, жадно алчущие лёгкой наживы.

Каждый раз, как только они приближались на полёт стрелы, один из Воинов прощался с нами, и оставался, чтобы вступить в последний бой, задержать наёмников Демонов.

Много наёмников заплатили жизнями погаными за жадность, но и Воинов оставалось все меньше. И вот остался возле меня и Колдунов последний Воин. Погоня была близко. Простился с нами Воин и наказал строго Колдунам ни в коем случае меня наёмникам не выдавать. Обнажил меч и бесстрашно ушел навстречу наёмникам.

Колдуны несли меня по очереди, я подрос к тому времени, но всё же маловат был, по болоту быстро ходить не мог. А Колдуны были старенькие, и тащить меня на себе им тяжело было.

Наёмники с удвоенной силой рвались за нами, чуя легкую добычу, зная, что не осталось с нами Воинов. Выбились из сил Колдуны. Всё, что могли сделали, все наговоры и заговоры использовали. И с пути они преследователей сбивали, и сон на них наводили, но кончилось умение Колдунов. А сражаться они не могли по старости лет и немощи.

Настигла нас ночь. Гроза бушевала. Ливень проливной. Сидели мы на островке, Колдуны прижались друг к другу, бережно накрыв меня плащами ветхими, телами своими от дождя укрывали, последним теплом делились.

Рядом с нами, рукой достать можно, грелись возле костра наши преследователи, а мы даже огня не могли разжечь, нас бы сразу заметили.

И тогда сказал один Колдун другому такие слова:

– Ты бери мальчика и уходи. Утром они нас погубят, а мальчика Демонам на муки отведут. Иди. А я утром постараюсь их отвести в сторону, задержу, насколько смогу.

– Куда же пойду я? – грустно отозвался второй Колдун. – Негде укрыться, кругом болото, настигнут нас. Только время оттянем.

– Иди, – прикрикнул на него первый Колдун. – Пока мы живы, мы мальчика должны оберегать и сохранять. Мы Царю Тимофею клятву давали. Вот и охраняй его до последнего дыхания. Может, что ещё и придумаешь.

Только помни, Царевича живым в руки Демонов не отдавай. Так Царь Тимофей велел.

Ушел Колдун ночью по болоту, завернув меня в плащ.

Утром проснулись наши преследователи и видят: стоит посреди болота на кочке мальчик и плачет.

Они не сразу сообразили, откуда посреди болота мальчик взялся, но потом решили, что испугались Колдуны, убежали, оставили меня среди болота, свои жизни спасая.

Бросились за мальчиком наёмники. Но мальчик с кочки на кочку пошёл по болоту. Бегом помчались ослепленные близкой удачей наёмники, но как ни бежали они, не могли догнать мальчика. Казалось – вот он, рядом, но только руки протянут, только за край рубашки мальчика ухватятся, он опять на расстоянии от них на кочке стоит.

Ослепли от ярости преследователи. Совсем головы потеряли, бросились за мальчиком, и невдомек им, что это Колдун мальчиком обернулся, по болоту их водит, морочит, как может.

Долго так водил он их, но потом устал. Старость своё взяла.

Пошёл Колдун прямиком к Черной Трясине. И привёл за собой наемников. Сам погиб в трясине, но и наёмников много погубил там.

Остальные едва выбрались и совсем озверев бросились за нами.

Стали настигать нас.

Остановился Колдун и сказал такие слова:

– Царь Тимофей, отец твой, ни в коем случае не велел тебя в руки Демонов отдавать. Но не могу я тебя погубить. Рука не поднимается. И клятву свою нарушить не могу: близко наши преследователи, а у меня сил не осталось. Вот что я решил: быть тебе Оборотнем. До тех пор, пока Сокровища Царей Болотных не отыщешь.

– Где же я отыщу Сокровища эти? – изумился я.

– Не все знаю, – вздохнул Колдун. – Ведаю со слов отца твоего, что, как будет тебе девятнадцать лет, нужно тебе Пришельца встретить, потом всех, кто по зароку нужен, вместе собрать, а потом идти искать Павловский Дворец. Там ключ ко всем тайнам хранится. Так отец твой мне сказал, и так тебе передать наказывал.

Превратил меня Колдун в Серого Волка. Стал я Оборотнем, и бегал в этом обличии по болотам до девятнадцати лет, пока не встретил Пришельца. Вот и всё, что я знаю...

Иван – Болотный Царевич замолчал.

– Выходит так, что нам нужно идти Павловский Дворец искать? поскрипел палицей в затылке Черномор.

Он сделал это так яростно, с таким скрипом, что я, кажется, догадался, почему при такой богатой бороде он абсолютно лыс. Оставалось только удивляться, как он до сих пор не проскрёб дырку в могучем черепе.

– Выходит, что так, – развёл руками Иван Болотный Царевич. – Ничего другого про Сокровища я не знаю.

– А что? – погладил бороду повеселевший Буян. – Это уже кое-что, а не это самое: пойди туда, не знаю куда. Известно хотя бы куда идти и что конкретно искать.

– И что же ты конкретно искать будешь? – осведомился у него ехидный скоморох.

– Ты что, не слышал? – удивился бывший тысяцкий. – Дворец Павловский. Ясно же сказано, что именно там ключ ко всем загадкам. Там, наверняка, и Сердца Лукомров, и Сокровища Царей Болотных хранятся. Ты будто не слышал, что Иван Болотный Царевич рассказывал?!

– Я-то слышал, – хмыкнул скоморох, неприязненно поглядывая на Ивана Болотного Царевича. – Да только кто его видал, Дворец этот самый? Где ты его искать собрался? Этот Дворец найти не легче, чем Сокровища. Да и кто сказал, что этот серый волчара – Царевич? Кто знает, что он – Царевич? Кто за него поручится? Если он – Болотный Царевич, тогда я – Царь Ермошка, который играл на гармошке. Или этот, как его, Царь Гвиндон, который не любил макарон, или Царь Еркал, который блины в какашки макал, во! Чем я хуже этого Ивашки? Заплатами на рубашке? Почему меня другим аршином всяк мерит, почему мне никто не верит, что я – Царь?! Чем я хуже? Тем, что в животе этого толстого серого уже?

– Какой же ты Царь? – хохотнул простодушный Медведь. – Тебя всяк знает. Ты – скоморох Яшка, кто тебе поверит, что ты – Царь?

– Вот то-то, что меня все знают! – торжествуя закричал Яшка. – А почему все сразу поверили, что Иван – Болотный Царевич?! Его кто знает? А я говорю – Оборотень он. Обычный Оборотень! Я его сразу раскусил!

– Я тебе не денежка, чтобы меня раскусывать! – рассердился Иван Лесной Царевич.

Я представил себе, как Яшка раскусывает денежку, не удержался, и фыркнул.

– А ты чего смеёшься?! – напустился на меня Яшка. – Что я смешного сказал?!

– Я про денежку смеюсь, представил себе, как ты её перекусываешь.

– Ты, парень, зря смеёшься, – с улыбкой вступил в разговор Буян. Это выражение, "раскусить человека", а ещё "знать назубок", действительно пошло от того, что монеты на зуб пробовали. Деньги бумажные много позже железных появились. И стоили медные, серебряные, и тем более, золотые деньги очень дорого. Много было фальшивомонетчиков. Отличить же фальшивую монету можно было на прикус, на зубок. Фальшивая монета либо гнулась, либо на ней оставались вмятины от зубов, следы от прикуса. Вот так-то.

– Ладно о всякой ерунде разговоры разговаривать, – вмешался воинственно настроенный Яшка. – Вы специально меня заговорить хотите, чтобы я про этого серого Оборотня молчал. А я не буду молчать. Не верю я ему! Кто за него поручиться может?!

– А если я за него поручусь? – вкрадчиво спросила моя Царевна, подойдя к скомороху. – Мне ты поверишь, скоморох Яша?

Тот замолчал, словно поперхнулся, глупо хихикнул, почему-то ещё и покраснев при этом.

Со всеми, с кем заговаривала моя Царевна Лягушка после чудесного превращения, происходили странные вещи. Те, к кому она обращалась, стремительно глупели, начинали смешно и глупо хихикать, ни к месту и невпопад подмаргивать, краснеть, бледнеть, терять дар речи, нести дикую околесицу и вести себя как маленькие детишки.

Стоит ли говорить о том, что с неё никто глаз не спускал. Все так и сидели, дружно повернув головы в её сторону, до слёз вытаращив глаза, словно моргнуть боялись.

Каково же было мне? Я места от глупой ревности не находил. А с другой стороны понимал, что положение моё совершенно идиотское. Ну, какая она мне на самом деле жена? У неё даже паспорта нет. Как я её домой приведу, если, конечно, выберусь когда-нибудь с этого болота. Что я в таком случае скажу маме? – Здравствуй, мама, я жену с болота привел. Она – Лягушка...

Представляю, что с моей мамой будет! Да и зачем я такой красавице нужен? К тому же она на меня должна смертельно обидеться за то, как я себя с ней вёл, когда она была в лягушачьем обличии.

Я вспомнил про это и покраснел так густо, что мне показалось, что я слышу треск вспыхнувших от моего пламенеющего лица волос на голове.

– Поручиться, девонька красавица, за него, разумеется, можешь, вздохнул, прерывая общее молчание и отводя взгляд в сторону, Черномор. Только для начала сказала бы, кто ты сама по себе есть. Как же ты за кого-то другого ручаться будешь, если мы про тебя ничего не ведаем.

– Что мне рассказывать? – сделала насмешливые большие глаза Царевна. – Какая может быть биография у зелёной болотной Лягушки? Родилась на болоте, жила на болоте. Чуть меня не подстрелил некий молодец стрелой калёной.

Все дружно повернулись в мою сторону, а я заёрзал на скамье, словно на гвозде сидел.

Лягушка, словно ничего не заметив, продолжила.

– Ну, как честный человек, по древним болотным обычаям, женился он на мне за то, что я стрелу ему вернула. Сначала женился, а потом тут же и разлюбил, бросил меня, молодую, сбежал, соломенной вдовой оставил.

Она всхлипнула, прикрыв ладонями лицо, но сквозь неплотно сдвинутые тонкие пальцы я видел смеющиеся глаза.

Остальные приняли её слезы за чистую монету, словно не они дружно стояли на моей стороне совсем недавно. Сейчас же все повернулись ко мне с возмущенными лицами и суровыми осуждающими взглядами.

Царевна вовсю отыгрывалась на мне за недавнее пренебрежение её персоной. Что ж, надо признать, ей это вполне удавалось. И даже с лихвой.

Мужики словно позабыли, что сами мучаются с Лягушками, что у каждого либо дома, либо под шапкой, либо под кружкой, либо за пазухой сидит зеленая Царевна, которая никак не спешит превращаться в красавицу. Мужчины, позабыв о мужской солидарности, с осуждающим гневом смотрели в мою сторону.

Я понял, что стоит Царевне пустить слезу, или поддать ещё жалости, меня на месте линчуют возмущенные слушатели душещипательной истории из жизни Царевны Лягушки.

Надо мной нависала нешуточная опасность. Нужно было что-то предпринять, пока Царевна не натравила окончательно мужиков на меня.

Я набрался смелости и, стараясь не смотреть в ее сторону, чтобы не запнуться на полуслове, откашлялся, и когда все сердито повернулись в мою сторону, недовольные тем, что я прерываю Лягушку, спросил:

– Кто же ты такая, что берешься ручаться за Ивана Болотного Царевича в том, что он Царевич, а не Оборотень?

Тут мне в голову пришла шальная мысль, которую я тотчас реализовал, с лихвой отыгравшись на Царевне за все её издевательства. Старательно глядя в сторону, я произнёс сладким голосом:

– Ты, Царевна Лягушка, заступаешься за Волка, потому, что сама Оборотень...

– Ты что несёшь?! – обрушились на меня со всех сторон мужики, надвигаясь грозной стеной.

Я стойко выдержал яростный натиск в защиту бедной Царевны, а потом хладнокровно выложил убийственный козырь, не утерпев и злорадно глянув в смеющиеся глаза Царевны Лягушки.

– Кто же она тогда? – наивно спросил я.

Глава восемнадцатая

Как стать Царевной Лягушкой

Гневные слова, готовые обрушиться на меня из бородатых глоток, были моментально проглочены, к моему молчаливому торжеству. Мужики растерянно переглядывались, козырь мой был беспроигрышный. Крыть им было нечем. А я злорадно продолжил:

– Кто же она такая, как не Оборотень? Если Иван Болотный Царевич Оборотень потому только, что из Волка в человека обращаться умеет, то кто же она такая? Она из Лягушки в человека превратилась точно так же, как Иван из Волка.

Мужики смущенно зачесали затылки, Черномор яростно заскрипел палицей в затылке, и мне показалось, что еще мгновение, он зацепится одним из шипов палицы за складку на загривке и стащит с себя кожу как чулок, даже не заметив этого.

– Ну, так что скажешь? – смущенно кашлянув, спросил Лягушку Черномор.