Текст книги "Сердца Лукоморов"

Автор книги: Виктор Меньшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Дьяк попытался образумить народ. Он кричал:

– Одумайтесь! Почто невинных убиваете?! У царевича падучая! Он сам на ножик наткнулся!

Люди отпрянули от растерзанных тел подростков, и остановились напротив дьяка, тяжело дыша и пытаясь хоть что-то понять. Но продолжить дьяку не дали. Из толпы вышел бородатый Игнат, у которого руки были в крови. Капли крови были у него даже на лице.

– Ты что тут стоишь, боярский прихвостень?! – зорал Игнат, обнажив плохие редкие зубы. – Бейте его, люди православные! Он антихристу служит!

И подавая пример, замахнулся на дьяка дубиной. Дьяк бросился на крыльцо, пытаясь укрыться в доме, но его вытащили на улицу, заодно прихватили ещё кого-то, кто попытался заступиться за него...

Били их жестоко. Толпа совершенно озверела.

Я сидел, как гвоздями ужасом к стене прибитый. Не в силах был даже убежать. Вот он – страшный, жестокий, бессмысленный и беспощадный русский бунт.

Страшно!

С трудом нашёл силы и ушёл со двора, залез на чердак и сидел там два дня без еды и питья, боялся выйти на улицу. Два дня город горел. Жгли всех, кого подозревали в службе Годунову. Убивали служивых людей. Потом в город пришли стрельцы, и были допросы. Всех горожан без разбора на правых и виноватых собрали и погнали пешком в Москву.

Мы шли, подгоняемые кружившимися вокруг нас всадниками. Впереди, на телеге, везли тот самый колокол, в который бил пономарь, подняв народ...

Стояли угличские горожане понурой толпой перед Царским крыльцом, окруженные пешими и конными воинами. Вокруг безмолвствовала толпа москвичей. Стояли долго. Пошёл дождь, но никто из зрителей не расходился. И вдруг я понял эту тишину: народ, безмолвствуя, выражал своё неодобрение Годунову. Боясь открыто поддержать мятежников, вместо порицания окружив их молчанием.

Вот так народ безмолвствует.

Ждали Годунова. Как говорили вокруг – Годунов молился.

– Ему есть о чём молиться, – презрительно сплюнул под ноги стоявший рядом Игнат.

– А тебе не о чем? – не удержался я.

– А мне не о чем, – равнодушно пожал плечом Игнат.

– Это почему же так? Или ты людей не погубил?

– Потому и не о чем мне молиться, что я людей погубил, – равнодушно согласился он. – Бог молитвы мои всё одно не примет. Что его зря беспокоить?

И отвернулся, подняв голову вверх, задрав бородёнку. По лицу его стекали капли дождя, скользя, словно слёзы по грязным щекам. Мне стало жаль Игната, но вспомнились капли крови на его перекошенном от ярости лице, и я отвернулся.

Возле крыльца зашевелились, вдоль него встали щёгольские стражники с маленькими топориками на плечах. На крыльцо вышел высокий, но сутулый, человек. Он встал на верхней ступени и брезгливо осмотрел толпу, стоявшую перед ним.

Лицо у Годунова было восточного типа, широкоскулое. Глаза сужены к вискам. Татарские черты подчёркивали гладко выбритый подбородок и усы, свисавшие по углам губ.

– Приступайте! – махнул рукой Годунов.

По толпе угличан пронесся вздох. Под самое крыльцо вывернулся из толпы зевак полуголый человек, увешанный цепями. На голове у него был железный колпак.

На него замахнулся кто-то из стражи, но Годунов остановил его:

– Не трогайте его! Это юродивый, Иоанн Блаженный, Большой Колпак. Что ты мне сказать хочешь, юродивый? Говори.

– Бориска! Ты голова! – заползал по земле юродивый, гремя цепями. Умная голова, разбирай Божьи дела! Бог долго терпел, да больно бьёт!

Годунов дёрнул усом, юродивого оттащили в сторону. Но было видно, что настроение Годунову он испортил.

– Начинайте же! – топнул ногой Годунов.

Вывезли на площадь колокол, призывавший угличан к мятежу. И вырвали у колокола язык, а потом били его кнутами. То же самое проделали с пономарём. И началась дикая расправа. Часть людей закопали по шею прямо на площади в землю.

– Вот и остолбенели голубчики, – вздохнул кто-то возле меня.

– Почему остолбенели?

– Потому что столбом стоят! Потому и говорят, застыл, как вкопанный, – огрызнулся кто-то. – Шевельнуться не могут. Сейчас клеймить будут: на лбу, и на щеках выжгут слово ВОР. Потому и говорят: "у него всё на лбу написано", "прожжённый негодяй"...

– А почему "ВОР"? – спросил я. – Мы что, что-то украли?

– Ничего мы не украли. Так всех клеймят, кто против власти идёт. Если против власти – значит, вор.

Людей выборочно били плетьми, выжигали клеймо. А после всех пешком погнали в Сибирь. В город Пелым. Меня наказание миновало, а когда выходили с площади, резко выдернули за рукав из толпы.

– Поедешь с ними, – указал стражник на закутанных от дождя в плащи всадников.

Я подошёл к всадникам и увидел, что это сержант Матвеевич и Алёша. Алёша украдкой подмигнул. А Матвеевич сердито сказал:

– Что топчешься? Не тряси штанами. Полезай в седло к Алёшке, поедем дальше службу исполнять.

– Далеко поедем? – спросил я.

– Петру Третьему служить, – шепнул мне Алёша.

Глава тридцать четвёртая

Служба Государева. Пётр Третий.

Ехали мы не долго. С расстояниями на острове происходили чудеса. Можно было перемещаться за день, а то и за несколько часов, на расстояния, которые по карте измерялись в сотни и тысячи километров.

– Страшно было? – шёпотом спросил меня Алёша.

– Страшно, – честно признался я.

– Я знаю, – согласился Алёша.

– Я где-то читал, что царевича Димитрия убили, а оказывается, всё совсем не так было, – поспешил я поделиться увиденным.

– Кто знает, как оно всё на самом деле было, – вздохнул Алёша. История – дело тёмное.

– Но я же сам видел!

– Мало ли что ты видел. Это, брат, как кино. Сегодня одну версию покажут, завтра – другую.

– А где же правда?

– Вернёшься домой, садись и читай. Просеивай прочитанное по крупицам, сверяй. Ищи правду.

В маленьком городке на каждом шагу, на каждой улочке, стояли патрули, проверяли, кто едет. Приехали мы в небольшой каменный дом затемно. В крайних окнах горел свет. На крыльцо вышел гигант в белой рубахе.

– Алексей Григорьевич Орлов, – успел шепнуть Алёша. – Его Императрица недавно графом пожаловала, за то, что помог ей корону получить.

Орлов выслушал сержанта, небрежно взял у него из рук бумагу, и свистнул. На крыльцо выбежал Иван – Болотный Царевич.

Я его не сразу даже узнал. Он был в военном мундире, с ружьём.

– Забери вот этого паренька, – приказал ему Орлов. – Пускай с тобой ночует. Будет бывшему величеству прислуживать, его для этого сюда прислали.

Орлов пошёл в дом, а я замешкался, прощаясь с Алёшей. Иван заторопил, потянул меня за руку, и я оказался в длинном полутёмном коридоре. Иван подвёл меня к крайней двери, а Орлов шёл по коридору дальше, едва не задевая головой низкие потолки. Он был сильно пьян, хотя и старательно не показывал этого. Но в коридоре было видно, что его покачивает. В конце коридора открылась дверь, из неё показался свет, и раздались шумные голоса пьяных людей.

Из двери выскользнула фигура невысокого роста, худая и кривоногая. Человек, пошатываясь, пошёл вдоль стены по коридору и собрался зайти в одну из комнат, но его перехватил огромный Орлов.

– Куда это ты, милостивый государь, Ульрих, направился?

– Я хочу спать, – плаксивым голосом ответил человек, выговаривая слова с сильным иностранным акцентом, безуспешно пытаясь вырваться из могучих лап великана.

– Спааать? – пробасил Орлов. – Это, разлюбезный брат мой Петруша, дудки. Господа офицеры желают вино пить и в карты играть. Изволь быть рядом. Или ты нами брезгуешь?

Тщедушный человек совершил ещё одну слабую попытку ускользнуть за дверь, но Алексей Орлов обнял его могучей рукой за плечи и утащил за собой.

Они скрылись в комнате в конце коридора, куда Орлов буквально запихнул встреченного им в коридоре человека. Их приход встретили в комнате дружным весёлым гоготом, и дверь захлопнулась.

– Что это за иностранец? – поинтересовался я у Ивана.

– Это вот и есть сам царь Петр Третий, – ответил он. – Он сын дочери Петра Великого Анны Петровны Его свергла с престола жена, Екатерина Вторая. Ей помог в этом Алексей Орлов, брат её любовника, Григория Орлова.

– Куда Алексей Орлов царя повёл?

– Они его заставляют день и ночь в карты играть и пьянствовать. Насмотришься ещё, да так, что и смотреть не захочется. Пойдём спать пока.

Ночью я проснулся от невообразимо диких звуков и тоскливого собачьего воя.

– Что вскочил? -высунулся из-под шинели Иван. – Это Пётр Третий напился, теперь плачет, ругается матерно и на скрипке играет, а его мопсик воет. Спи, завтра некогда будет.

Я уснул, но вскоре опять был разбужен страшным шумом. В коридоре непрерывно хлопали двери, топали сапоги. Иван поспешно одевался.

– Что случилось? – вскочил и я.

– Царя убили, – шёпотом ответил Иван. – Как чувствовал он, вчера мне жаловался, что не любит Россию, знает, что она погубит его.

– Как же его убили? – вскрикнул я.

– Ты помалкивай, с расспросами ни к кому не лезь. Алексей Орлов заявил, что произошла пьяная ссора, царь на кого-то из офицеров полез с кулаками. Тот его и ударил. Ты же видел Орлова? Остальные офицеры ему под стать. Так что...

– Неужели вот так, в пьяной драке царя убили? Как не побоялись? Царь всё же, хотя и свергнутый, – никак не мог понять происшедшего я.

– Скорее всего, всё сделали по желанию Екатерины. Алексей Орлов не такой дурень, чтобы так вот запросто, как муху, царя прихлопнуть, вздохнул Иван. – Ты помалкивай, говори, что спал, ничего не слышал, ничего не видел.

Утром Алексей Орлов отправился в Петербург, забрав с собой и нас с Иваном.

Там наши с Иваном Болотным Царевичем пути опять разошлись. Меня отправили к Иоанну Шестому. Или как его называли чаще, к Иоанну Антоновичу.

Хотя и это тоже неверно.

Чаще всего его никак не называли.

Глава тридцать пятая

Царь Иоанн Антонович

Содержали царя без имени в Шлиссельбургской крепости. Недаром в мировой истории он позже был известен под именем русской Железной Маски. Даже комендант крепости не знал, кто сидит у него под арестом в отдельной башне. Доступ к бывшему царю имели всего два пристава, которые так и жили при крепости.

Там я встретил Медведя. Он служил во внешнем карауле. Мы с ним даже поговорить толком времени не имели. Нас развели по разным службам. Только и смог он мне рассказать про то, что успел послужить у Петра Первого.

– Я даже в потешном войске у царя Петра был, сначала нахалом, потом налётчиком.

– Кем ты был?! – вылупился я на него.

– Сначала нахалом, а потом налётчиком, – твёрдо ответил Медведь. Нахалами называли пеший авангард в потешном войске Петра. В нахалы брали самых крепких, самых отчаянных бойцов. Они бросались в бой первыми, пробивая бреши в рядах противника. За ними устремлялось остальное воинство. Между прочим, нахалы участвовали в в знаменитых Котуховских манёврах, в составе потешных войск Петра Великого. Позже из войска этого потешного был сформирован самый лучший гвардейский полк царя Петра – Преображенский.

Много позже нахалами стали называть грубых людей, которые ломятся напролом, как те самые нахалы в потешном войске. А налётчиками, вернее, налётами, называли конницу. За то, что стремительно налетала. Позже стали так называть налётчиков, бандитов, воров, которые так же стремительно наскакивают, и так же стремительно убегают.

Видишь теперь, как слова часто смысл начальный меняют?

Больше нам поговорить не дали. Медведя отправили в караульную команду, которая охраняла внутренний двор и крепостные ворота. Меня приставили носить еду секретному узнику и его стражникам.

Пройти в угловую башню, где сидел арестант, можно было только пропутешествовав по длинной крепостной стене. Что я и проделывал трижды в день. Я подходил по стене, преграждавшей путь к башенке, стучал в воротца, мне открывали караульные солдаты, тщательно обыскивали, потом пропускали дальше.

Я стучал в двери башенки, меня впускал один из приставов, ещё раз обыскивал, потом проводил в комнатку, где жил со своим напарником. Они рылись в котелках руками, выбирали лучшие куски, а объедки позволяли отнести узнику.

Поначалу они носили еду сами, потом стали гонять меня, потому что в камеру к таинственному узнику нужно было подниматься высоко вверх по длинной винтовой лестнице. Узник проникся ко мне доверием и во время еды, когда я сидел в ожидании пустой посуды, он рассказывал о себе, жадно расспрашивая обо всём, что происходит в крепости. Его интересовало всё, что происходило в мире, за крепостными стенами. Он живо выспрашивал самые давние новости.

Он рассказал мне, что его провозгласили императором, когда ему не было и года. Назначили ему регента Бирона, вместе с которым и правила Россией его мать. А когда ненавистного дворянам Бирона свергли, отправили малолетнего царя и его мать в Ригу.

Потом приказали отвезти их в Раненбург. Плохо знавший географию капитан-поручик, который их сопровождал, всё перепутал, и вместо Раненбурга, едва не завёз их всех в Оренбург. После хотели отвезти их семью в Соловецкий монастырь, но довезли до Холмогор, да так там и оставили на двенадцать лет. Там же семью разделили, а к нему теперь заходить мог только майор Миллер, единственный человек, которого Иоанн Антонович видел за все эти годы.

Потом отвезли его в Шлиссельбург. Он был необычайно худ, лицо заросло редкой бородой. Но прекрасно сознавал, кто он есть, и всё прекрасно помнил, хотя тюремщики в рапортах и выдавали его за сумасшедшего. Благодаря этим подлым доносам, им разрешили сажать Ивана Антоновича на цепь, если будет буйствовать, бить его палкой или плетью, что жестокосердные тюремщики частенько и делали, дурея от скуки, беспробудного пьянства и безделья.

Иван Антонович умел читать, кто-то тайно научил его грамоте, он не расставался с растрёпанной толстой Библией. Очень не любил, когда я называл его Иоанном Шестым. Он говорил, что по счёту царей он третий, а собственно царем никогда и не был, потому просил называть его просто Иоанном Антоновичем.

Нрава он был тихого, спокойного. Я сочувствовал ему. Солдаты, нёсшие караул внутри крепости, были заняты житейскими проблемами, и любопытства к узнику не испытывали.

Чего нельзя сказать об одном поручике.

Фамилия его была Мирович.

Был он беден, носил старый потёртый мундир грубого сукна, отчаянно завидовал гвардейским офицерам, служившим рядом, в Петербурге, который был виден из крепости как на ладони. Он говорил, что гвардейские офицеры в карты играют, большие деньги получают, танцуют да пьянствуют, а такие как он, служат.

Мировича не любили. Он был всегда раздражителен. Всегда на кого-то ворчал, вечно был чем-то обижен. К тому же сам по себе, по бедности и собственной лени, он был неопрятен и неухожен. Дружил он с младшим офицером, который вполне разделял его обиды на судьбу и зависть к гвардейским офицерам. Они часто сидели вдвоём в крепостном дворе, подолгу разговаривали. Сам Мирович несколько раз пытался говорить со мной, завести дружбу. Но поскольку слишком пристально интересовался Иоанном Антоновичем, постоянно и с настойчивой жадностью расспрашивал о нём, я уклонялся от таких разговоров, не вполне доверяя поручику, и не желая попадать в неприятности.

Однажды вечером приятель Мировича отправился на лодке в Петербург. Но поднялась сильная волна, лодка перевернулась. К вечеру сообщили, что нашли его тело, выловили на другом берегу. Мирович сильно взволновался, спрашивал, не нашли ли при его утонувшем приятеле писем, но в крепости никто ничего толком не знал.

Рано утром нас разбудил грохот барабана и мы вышли в крепостной двор. Там собралась немногочисленная караульная команда. Перед строем нервно прохаживался поручик Мирович, сутулясь и заложив руки за спину. Лицо у него было сильно помято, под глазами набухли мешки. Когда гарнизон построился, он повернулся к солдатам и заговорил:

– Солдаты! – он неожиданно взвизгнул и закашлялся, замахав руками, с потрёпанными обшлагами рукавов. – Солдаты! Я арестовал коменданта крепости...

По рядам прокатился удивлённый гул.

Мирович, постоянно срываясь на фальцет, повысил голос:

– Я арестовал коменданта крепости, потому что он изменник и предатель! Он содержит под стражей законного императора Иоанна Шестого! Мы должны пойти и освободить его! Потом свергнем узурпаторшу Екатерину и восстановим законную власть! А за это всем вам – многие будут свободы...

Он запутался в словах, махнул рукой и продолжил:

– У меня манифест...

Вытащил из-за обшлага измятый лист серой бумаги с неряшливой сургучной печатью, и стал зачитывать непонятный и путаный текст, в котором невнятно говорилось о каких-то свободах и ещё о чём-то, но о чём, так никто и не понял.

Закончив чтение, он приказал солдатам взять оружие и боеприпасы, чтобы идти освобождать законного императора. Когда он приступил с солдатами к воротцам, караул оттуда начал стрелять. По приказу Мировича солдаты гарнизона открыли ответный огонь. Из-за дверей стали кричать о том, что штурмом башню не взять, что есть приказ убить арестанта, если будут попытки его освободить.

Мирович приказал прикатить на стену орудие, что и было выполнено. Как только орудие установили напротив ворот, они распахнулись, караул поднял руки. Возле башенки стояли два пристава.

Их оттолкнули, и солдаты во главе с Мировичем побежали наверх.

Очень быстро они спустились обратно, неся на простой солдатской шинели безжизненное тело Ивана Антоновича. Редкая бородёнка его была высоко задрана кверху, голубые глаза широко распахнуты и наконец-то смотрели в небо не сквозь решётки.

Только вряд ли они что-то видели.

Иван Антонович был мёртв. На груди у него алело красное пятно. В вороте рубахи тускло блеснул простой медный крестик.

Мирович отбросил пистолет, вытащил, путаясь, из ножен шпагу, порезав себе при этом ладонь, попытался сломать шпагу об колено, не получилось, клинок гнулся, но ломаться не хотел.

При этом Мирович ещё раз порезался. Он не выдержал, и с бранью отбросил шпагу в сторону. Она ударилась о камни, и кончик клинка отломился сам собой.

Поручик закрыл лицо руками и заплакал.

– Арестуйте меня! – попросил он. – Простите меня, солдаты!

К нему подошли приставы, снизу на стену поднялся освобожденный кем-то комендант, подошёл на коротких ногах к поручику, посмотрел на него снизу вверх, отчего поручик съёжился и втянул голову в плечи. Комендант ударил его слева направо по щекам ладонью и процедил:

– Мало того, что в угоду своей дури арестанта погубил, себя самого на смерть обрёк, так ещё и солдатиков невинных под суд подвёл.

Мировича увели. Маленький караул разоружил крепостной гарнизон, который сам толком не понял, что же произошло. Большинство так и не сообразило, в чём же они участвовали.

Мне было жаль несчастного Ивана Антоновича, всю жизнь проведшего в тюрьме...

Как только гарнизон перевели в Петербург для разбирательства, нас с Медведем тут же забрали в Михайловский замок. Там мы встретились со своими друзьями. Иван и Буян оказались там же, а среди челяди мелькали Черномор и Яшка.

Как сказал Буян, скомороху и атаману досталась самая опасная служба. Смешить государей опаснее, чем воевать. По крайней мере порки и Черномор и скоморох получили достаточно.

Глава тридцать шестая

Проклятие Михайловского замка

Буян предупредил, чтобы мы ничему в замке не удивлялись.

Утром нас разбудила мерная дробь барабана. Мы вышли в коридор и застыли по стойке смирно. Вдоль коридора стояли, застыв, военные и штатские, которых было намного меньше.

По коридору стремительно двигалась группа людей, во главе шёл, нелепо выворачивая ноги, круглолицый мужчина в парике и высоких ботфортах. Он резко остановился напротив меня, уставился в лицо немигающим взглядом, у него были бесцветные, блёклые глаза и смешно вздёрнутый кверху нос, короткий и толстый, с широкими ноздрями.

Он посмотрел на меня, смешно надул щеки и вдруг спросил:

– Что должен верноподданный блюсти?

– Каждый гражданин должен любить и защищать Отечество, – отчеканил я, как мне казалось, само собой разумеющуюся истину.

– Дикарь! – заорал, брызгая слюной, и топая по паркету ботфортами, мужчина. – Я запретил эти слова "гражданин" и "отечество". Я запретил ввоз всех иностранных книг! Даже карты запретил ввозить! А эта иностранная революционная зараза так и вьётся вокруг! Слова! Все начинается со слов!

Он резко развернулся и пошёл обратно.

Кто-то из свиты обернулся и погрозил мне кулаком.

Я решил, что моё дело худо. Но – пронесло.

– Павел Первый человек нервный, – усмехнулся Буян. – Он недавно приказал посадить в Петропавловскую крепость атамана Платова за то, что тот форму прусскую не носит, потому что всегда в казачьей форме ходит. А потом приказал его выпустить и ехать ему срочно на Дон, везти приказ войску Донскому выступать незамедлительно походом в Индию.

– И что? – вылупился я.

– А что? Приказ есть приказ – выступили. Без обозов, без боеприпасов. В тот же день. Двадцать две тысячи человек с двенадцатью пушками. Вот таким воинством отправились Индию завоёвывать.

– Ну и что?

– Так и идут, сердечные. Не поход, а мучение. Только царя как ослушаешься?

– Он что – того?

– Цыц! – грозно цыкнул Буян, оглядываясь. – Не забывай, про кого говоришь. Всех нас погубишь.

– Как же Сокровища? – спросил я его. – Или мы так и будем теперь царям служить?

– Думаю, недолго осталось. Как-то всё должно закончиться. Не зря мы все вместе опять собрались.

– Почти все вместе, – вздохнул я.

– Ты про Марью? – подмигнул мне Буян. – Не горюй! Дай только нам самим выкарабкаться, спасём и Марью. Спасём твою красавицу.

Ночью начался переполох, ворвалась во Дворец толпа вооруженных людей. Они бросились искать покои царя, заблудились в бесконечных переходах нового, незнакомого им Дворца. Заговорщики разбрелись по всему Дворцу. Были они к тому же сильно пьяны. В основном это были гвардейские офицеры, одетые в русскую форму. На рукавах у них были повязаны белые шарфы, чтобы в темноте не перепутать своих и чужих.

К царским покоям подошли только человек восемь. Но они легко обезоружили охрану и ворвались в спальню императора. Павел выскочил им навстречу в длинной до пят ночной рубахе, без парика, с реденькими волосёнками. Он был возмущён, но не испуган, а сердит, топал босыми ногами и кричал на пьяных офицеров. Они от неожиданности попятились и отступили. Кто знает, чем бы всё это закончилось, если бы разбушевавшийся император не ударил одного из офицеров по лицу. Тот ударил обидчика в ответ. На секунду повисла зловещая тишина, и кто-то из заговорщиков крикнул приглушённо:

– Бей его!

На императора посыпались удары. Людей в покоях было много, тесно, Павел сопротивлялся, все рухнули на пол, при этом сбили со стола свечи, они покатились по полу, и загорелись шторы. Один из заговорщиков сорвал их и стал топтать. В темноте на полу возились офицеры и император.

– Дайте что-нибудь тяжёлое ударить его! – крикнул один из офицеров.

Тушивший шторы осмотрелся и протянул со стола массивную золотую табакерку, которой несколько раз ударили императора по голове. Потом кто-то снял белый шарф, и его набросили на шею Павлу...

Я отскочил от дверей и бросился в комнату...

Утром всех собрали во дворе и сказали, что ночью от апоплексического удара скончался император. Все, кто знал что произошло ночью во Дворце на самом деле, поняли, что так и следует впредь говорить. Всем приказали Дворец не покидать. Приезжали и уезжали высокие чиновники, но никого из нас ни о чём не спрашивали. И так всё было ясно.

Мы с друзьями сбились в кучку, вполголоса обсуждали свою судьбу и думали, как же быть дальше. За время пребывания во Дворце мы ни на шаг не приблизились к нахождению Сокровищ. Поздно вечером я вышел в пустой коридор замка. Никого в бесконечных тёмных анфиладах не было. Остановился я возле большого окна, прислонился лбом к холодному стеклу и попытался что-то разглядеть в темноте за окном.

Смутно видно было, как встревожено колышутся, роняя голые ветки, кроны деревьев, окружавших замок. Ветер выводил заунывные мелодии, навевая грустные мысли и воспоминания последних дней.

Вспоминалась нелепая смерть царевича Димитрия, безумные, жуткие сцены жестокого угличского бунта, потом ещё более дикой и жестокой расправы над бунтовщиками. На память пришел пьяный и растерянный, тщедушный Пётр Третий, которой боялся России и был уверен только в одном: что она его погубит. Наверное, ему было страшно умирать. Он не мог не понимать, что обречён.

Страшно умереть в окружении враждебных людей, специально спаивающих тебя, чтобы выждать свой час и исполнить задуманное. И, конечно же, вспомнил с жалостью Иоанна Антоновича, всю жизнь проведшего в заточении. Вспомнил жестокое убийство императора Павла. Вспомнил, как офицеры, дворяне, топтали на полу Государя, били его табакеркой, а после душили белым шарфом.

Всё же история не так проста, как кажется. В ней много спорного, жестокого. Одни и те же люди могут быть прославлены и как передовые люди своего времени, и как цареубийцы. Где правда, где ложь. Кто прав, кто виноват...

– Размышляешь? – тихо положил мне руку на плечо неслышно подошедший ко мне сзади.

Я обернулся и невольно вскрикнул. Передо мной стоял Павел Первый. Он был в простом штатском сюртуке, без парика. Лицо у него было усталое.

– Это хорошо, что размышляешь, – задумчиво покивал он, не замечая моей растерянности.

Посмотрел в окно и сказал:

– Вот в этом самом Михайловском замке меня убивают два столетия. С той ночи, с одиннадцатого на двенадцатое марта тысяча восемьсот первого года. Страшно? Мне тоже страшно.

Он вздохнул и продолжил.

– Про этот замок в Петербурге до сих пор легенды ходят. Что я там призраком хожу. Только никто не знает, что в Питере не Дворец, а его фантом, что на самом деле, Дворец этот перенесли на болота. И стал он Павловский дворец. И поселили в нем души убиенных императоров русских. И вот как получается, почти все цари русские оказались здесь. От малолетнего Димитрия до Николая Второго...

Он помолчал и спросил прямо:

– Ты сюда за Сокровищами пришел?

Не знаю почему, но я сразу же кивнул.

– Знаю, знаю, – покивал Павел. – Жалеешь Иоанна?

– Очень! – горячо выдохнул я.

– А меня жалеешь? – улыбнулся он уголками губ.

– И тебя жалею, – подтвердил я.

– Так я же царь?! – насмешливо воскликнул Павел. – Я самодур, сумасшедший!

– Не знаю, только мне жаль и вас, и Петра Третьего, и Димитрия, он совсем ещё маленький. И особенно – Иоанна Антоновича.

– Вот мы и дождались, – с облегчением перекрестился Павел Первый. Ты сам не знаешь, что ты сделал. Ты снял проклятие с этого Дворца. До сих пор нас боялись, проклинали, осуждали. А ты просто пожалел. Тем самым ты снял проклятие с Дворца. Теперь Дворец исчезнет. Ты понял меня? Навсегда исчезнет. Спешите уйти отсюда. И Алёшу с собой заберите. За "Азовом" стоит пиратский корабль, уплывайте на нём. Охраны там нет, я распорядился. До утра вы должны уплыть отсюда, утром Дворец пропадет. Кончится, наконец, проклятие.

– А как же Сокровища?! – вырвалось у меня.

– Всему своё время, – уклонился от ответа Павел. – Уплывайте, иначе исчезнете вместе с Дворцом.

Он обнял меня за плечи и посмотрел в глаза. Потом мягко оттолкнул и сделал знак рукой, чтобы я уходил. Я пошёл по коридору, но на половине дороги обернулся, помялся, не сразу решившись спросить, и сказал:

– Я только вот спросить хотел...

– Если хочешь узнать истину, никогда ни о чём не спрашивай участников, – усмехнулся Павел. – Если же случилось так, что спросил, выслушай ответ, и... ищи дальше. Спроси Историю.

Он исчез.

А я бросился к своим друзьям, рассказал им об удивительной встрече в дворцовом коридоре, и мы быстро вышли на улицу. По дороге я думал о прошедших временах. И особенно о времени Иоанна и Павла. Об этом странном, как его называли, галантном, веке.

Я думал о нём, и мне вспоминался потрёпанный мундир поручика Мировича, вспоминалась кровь на лице Павла. Серый Шлиссельбург, свинцовые воды Балтийского моря. Мусор на воде, под крепостными стенами. И торжественная красота Петербурга.

Странный это век.

Чудной какой-то. Для всего в нём нашлось место. И для славы, и для бесславия. Для верности, и для предательства. Для чести и для бесчестия.

И всё это находилось в тесной и неразрывной связи, иногда причудливо переплетаясь всеми этими качествами в одних и тех же персоналиях своего времени...

Глава тридцать седьмая

Пиратский корабль

На улице светало, было около четырёх часов утра, самое трудное время для дежурства. Не зря в армии и на флоте это время называют "собачьей вахтой". В эти предрассветные часы особенно нестерпимо хочется спать и стоять эту смену на посту очень трудно.

Возможно, именно поэтому часовой у ворот так неосторожно подпустил к себе переодевшегося в мундир Алёши Буяна, даже не обратив внимания на то, что был он без ружья и без головного убора.

– Ты чего ночью шляешься без ружья и кивера? – вместо пароля спросил часовой Буяна. – Загулял, что ли? Увидят вот господа офицеры...

Тот вместо ответа ловко скрутил часового, отобрал ружьё и заткнул ему рот рукавом, оторванным у его же мундира. Часового привязали накрепко к полосатому столбику, повесили на плечо ружьё и так оставили. Издали вполне можно было подумать, что стоит часовой на своём посту, бдительно исполняет службу.

Становилось всё светлее, нужно было торопиться. Возле шлагбаума с другой стороны ворот никого не оказалось, путь нам был открыт. Мы оказались за кормой "Азова", на палубе которого расхаживал одинокий солдат с ружьём.

Присмотревшись, мы с трудом разглядели, что за большим красавцем линейным кораблём, притулилось крохотное судёнышко, по сравнению с героическим фрегатом игрушечный парусник, невероятно хрупкий на вид.

– Как же мы на нём поплывем? – ужаснулся скоморох. – В нём столько щелей, что, наверное, сквозь него видно, как чайки над водой летают.

Чтобы захватить корабль нужно было проплыть несколько метров, отделявшие нас от него. Проплыть так осторожно, чтобы нас не заметили бдительные часовые на линейном корабле. Тут и начались непредвиденные заранее сюрпризы. Оказалось, что скоморох и Черномор не умеют плавать.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – развел руками от досады Буян. Вот и приплыли! Как же вы так?!

Впервые за время опасного путешествия я видел его таким растерянным. Как было не растеряться: на улице светало, вот-вот должна начаться смена караулов, ещё немного, и нас в два счета отыщут. К тому же Остров вместе с проклятым Дворцом должен был навсегда исчезнуть.

– Я возьму скомороха, ты Черномора возьми, – посоветовал Буяну Иван.

– Как же я его возьму? – ехидно поинтересовался Буян. – На ручки? А плыть как буду? По дну пойду? Лучше будет, если Черномор пойдёт первым.

– Как я первым пойду, если плавать не умею?! – возмутился Черномор.

– Да запросто! – развёл руками Буян.

В следующее мгновение в воздухе сверкнули маленькие ножки, а сам Черномор пролетел по воздуху, и шмякнулся прямо на палубу кораблика, переброшенный туда Буяном.