Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

XVIII

– Ужинать в столовой будете? – спросил Заху.

– Накрой в столовой.

– Один прибор?

– Фу, какой ты дурак, Заху, – засмеявшись, сказала женщина. – Конечно, один, ведь полковник уехал.

– У полковника сидит русский офицер.

– Какой?

– Тот, что лежал у нас, раненый.

Клара быстро поднялась и резко проговорила:

– Почему же ты не сказал мне? Давно он ждёт?

– Часа два.

– А теперь сколько?

– Около полуночи.

– Что ему нужно?

– Полковника нужно. Он сказал, что будет ждать.

– Попроси его ко мне, – сказала женщина и добавила громко вслед: – Накрой два прибора.

Привычным жестом она поправила волосы, потом прошлась по комнате и, как давеча, беспричинно засмеялась.

Погожев вошёл взволнованный, счастливый одной лишь возможностью увидеть незнакомку, о которой он столько думал.

– Отчего вы так внезапно нас покинули? – спросила она, здороваясь. – Я не успела даже познакомиться с вами как следует.

Он пояснил, щёлкая шпорами. Рука его была горяча и дрожала. Лицо и глаза казались такими, словно бы лихорадка вернулась с прежней силой.

– Вы рано встали, – сказала она. – У вас жар.

– О, нет! Уверяю вас, я здоров.

Начав так, они говорили о неинтересном и дальше. Ожидая прихода русского офицера, она пережила что-то вроде лёгкого нервного волнения: почему-то этот приход казался значительным. Под влиянием же ненужного разговора это прошло.

Сидя за столом, она спросила, не скрывая любопытства:

– Это правда, что мне рассказал про вас полковник Лин-Чи? Вы побили и арестовали даотая в присутствии его войск?

– Да, это было. Он оскорбил меня.

Она тихо, как бы для себя только, обронила:

– Какой это дар – решительность! Как быстро он завершает борьбу победой! – и вздохнула.

Им прислуживал Заху, появляясь и исчезая без малейшего шума.

– Я слышал о вас и видел вас задолго до нашего знакомства, – говорил Погожев. – Это странно, но я даже вас разыскивал, как настоящий сыщик, и имел из-за вас много неприятностей: ваше имя заставляло меня много волноваться. Удивительно, не правда ли?

– Как так? Расскажите, пожалуйста.

– Я разыскивал вас в Порт-Артуре вместе с мистером Тринклером. Вышел довольно глупый анекдот. Вместо вас мы выследили другую даму… Разве Пиргель вам не рассказывал?

– Нет.

– Мы с мистером Тринклером сыграли такую шутовскую и неприличную роль, что стыдно говорить… А видел вас я в первый день моего приезда в эти края. Вы катались верхом в сопровождении нарядного конвоя.

– Ах, да! Помню. Мой маскарад не обманул вас?

– Нет. Я почти сразу догадался.

– И вы тогда же узнали, кто я?

– Что вы – госпожа Тринклер, я узнал прошедшей ночью.

– В зале?

– Да.

Заметив, что признание это произвело на неё неприятное впечатление и боясь показаться ей со стороны плохой, он торопливо добавил:

– Вы не подумайте, что я шпионил. Сохрани Бог! Я очнулся, подумал, что в плену у даотая, и решил бежать. Я даже не помню, как попал в эту залу. И, кроме того, сегодня утром о вас мне всё рассказал тот дипломат, который ночью был у Лин-Чи.

– А он почему обо мне знает?

– Но ведь вы – причина его приезда.

– Я?!

Штабс-ротмистр осекся. Ему стало очевидно, что Лин-Чи скрывал от Клары условия барона фон-Кройфа. Андрей Яковлевич сбивчиво пробормотал:

– Простите меня, но это, вероятно, секрет… То есть секрет от вас… Должно быть, есть причины…

– Что вы говорите? Я ничего не понимаю.

– Я не имею права вам объяснять… Фу, Господи, как же я болтлив, однако! – вырвалось у Погожева с неподдельным отчаянием.

– Нет, уж если вы начали, – прошу, говорите. От меня Лин-Чи что-то скрыл?

– Хорошо, я скажу, – решительно произнёс штабс-ротмистр. – Но только потому, что вы этого хотите, а я не могу отказать вам… Барон фон-Кройф приезжал требовать вашей выдачи, так как из-за вашего похищения произошли какие-то дипломатические неприятности.

– Но меня никто не похищал, – воскликнула она, волнуясь и повышая голос. – Что за вздор! Я сама ушла к Лин-Чи. Я с ним давно знакома, ещё в Петербурге познакомилась, когда он учился в офицерской школе. Потом встречалась в Пекине. Если бы не ложный слух, будто Лин-Чи казнён, я, конечно, не стала бы госпожой Тринклер. Но мне из Пекина дали знать, что ему отрубили голову за организацию дворцового мятежа. Я четыре года носила по нём траур и, приехав в Артур, вдруг встретила его на улице. Всё вышло так внезапно, что я согласилась не возвращаться к мужу и, во избежание скандала, просто не подавать о себе вестей. Теперь Пиргель занялся устройством моих дел: он уполномочен подробно рассказать всё господину Тринклеру. Здесь моя свободная воля, мой выбор – Лин-Чи совершенно ни в чём не виноват. Лин-Чи – изумительный человек, ему предназначено сыграть огромную роль в жизни китайского народа. Неужели его можно подозревать в таком поступке, как увоз женщины насильно!

– Почём знать, кому что предназначено, – тихо проговорил Погожев.

Где-то недалеко послышался шум голосов. Кто-то, видимо, рвался силой, кричал. Погожев прислушался и сказал, вставая:

– Кажется, ко мне. Я слышу своих пограничников.

– Заху! Кто там? В чём дело? – спросила хозяйка.

– К русскому офицеру приехали солдаты с письмом. Они хотят войти, а караульные не пускают. Они говорят, что надо в руки передать.

Погожев вышел к солдатам и вернулся в столовую взволнованный, побледневший.

– Где полковник Лин-Чи? – спросил он Клару.

– Я не знаю. Уезжая, Лин не захотел сказать.

– Какая досада!

– Разве что-нибудь серьёзное?

Вместо ответа штабс-ротмистр подал американке только что полученную записку.

«Дорогой Андрей Яковлевич, – писал начальник Погожева, – не теряя ни минуты, предупредите Лин-Чи, что сегодня-завтра он будет окружён и атакован нашей казачьей бригадой. Проныра Кройф уговорил бригадного генерала. Вам тоже могут отдать приказание помочь казакам. Поэтому перемените место стоянки с таким расчётом, чтобы это приказание вас не нашло. Лин-Чи скажите, чтобы он немедленно уходил со своими людьми в леса, к Эрдахэ и дальше, в Тунхуансяне. Может даже перейти Ялу на корейский берег. Через неделю всё уляжется, тогда я ему дам знать, и он вернётся. Известную вам даму возьмите пока под своё покровительство и спрячьте где-нибудь в безопасном месте. А самое лучшее – ей уехать. Если бы вы запоздали и Лин-Чи будет разбит, то приложите все усилия, чтобы спасти его и не дать увести в Порт-Артур. Он чрезвычайно нужный нам человек! Надеюсь на вас и уверен, что вы всё возможное сделаете».

– Что же всё это значит? Неужели вчерашние союзники хотят выдать Лин-Чи китайскому правительству?

– Да, хотят. Ещё сегодня утром этот Кройф предлагал мне обманным образом захватить вас и полковника, но я отказался.

Она не сказала благодарности – было не до того. Однако глаза её доложили обо всём этом лучше слов.

– Что же теперь делать?

– Расспросите своих слуг и оставшихся людей полковника. Они наверняка знают, в какую он пошёл сторону. Непредупреждённый, он наверняка будет захвачен врасплох.

– Заху! – позвала молодая женщина. – Заху!

Слуга долго не появлялся, а затем раздался его голос, ликующий и громкий:

– Госпожа! Фын-Хуан-Чен горит! Горит город! Всё небо в огне!..

Он вбежал, красный от волнения, и, захлёбываясь, радостно кричал:

– На дворе видно, как днём. Это наши там, это полковник, наш полковник!

– Пойдёмте, – сказала Клара, взяв штабс-ротмистра за руку.

Заху уже поднял крышу балкона. Из-за островерхих сопок поднималось громадное зловещее зарево, охватив полнеба.

– Да, это Фын-Хуан-Чен, – сказал Погожев.

Несколько минут они стояли рядом, и Клара не выпускала руки офицера из своих рук, дрожащих, страшащихся потерять защиту.

– Как же теперь? – шептала она тревожно. – Ведь это казаки напали!

У Погожева голос окреп, и каждое движение вдруг приобрело какую-то внушительность, властность.

– Сию же минуту объявите всем людям, чтобы они забрали оружие и уходили. Скажите, что Лин-Чи в опасности. Пусть потихоньку сладят за ним и позже к нему присоединятся… Едем!

– Куда?

– Со мною. Здесь вам оставаться нельзя. Может быть, ещё до утра вас захватят. Спешите же, пожалуйста.

– Подождите меня здесь, – сказала она и, быстро на что-то решившись, пошла вниз.

– Заху, позови ко мне старшего солдата, – приказал Андрей Яковлевич.

Появился Андронов и проговорил:

– А здорово подпалили город, вашбродь. Ишь, жарит как! Я полагаю, это не иначе как хунхузы, вашбродь.

– Сотня пришла?

– Скоро должна быть. С полчаса послал.

– Скачи навстречу, скажи, чтобы остановились и ждали меня на дороге к городу.

– Будем бить хунхузов, ваше благородие? – с любопытством спросил вахмистр.

– Бить не бить, а чтобы были ко всему готовы.

– Будьте благонадёжны.

– Дуй живо.

– Слушаю-с!

По глазам, по плотной фигуре Андронова, сразу подтянувшейся и ставшей легче, было видно, что одно предвкушение стычки с хунхузами ему доставляет наслаждение, вдувает бодрость.

XIX

Вскоре вышла американка. Одетая в чёрную амазонку, в шляпу с узкими полями и с чёрным султанчиком, она показалась Погожеву ещё красивей. Длинный подол и шлейф она держала в руке, другая была занята хлыстом и ридикюльчиком.

– Я не надела мужского костюма – к чему маскарады? Я уверена, что, встретив меня вот так и в вашем обществе, ни дипломат этот, ни казачий генерал не осмелятся взять меня под арест насильно. Я свободная гражданка Америки, у меня с собой документы, и никто не имеет права заставлять меня ехать в ваш Порт-Артур. Ведь так?

– Я думаю… Хотя…

– Что?

– Барон скажет, что ему это приказано, и увезёт силой.

– Посмотрим! – сказала она вызывающе. – Ну, едем мы!

– Вы предупредили здешних людей?

– Да, я сказала главному служителю и оставшимся караульным.

– Тогда с Богом. Позвольте мне это, вам мешает.

Андрей Яковлевич потянулся к ридикюлю, американка отдала и, пытливо глядя на него, сказала:

– Здесь мои документы, драгоценности и денежные бумаги на несколько сот тысяч.

Испуганно он протянул ридикюль обратно.

– О, в таком случае не надо! Возьмите его, пожалуйста, возьмите!

Но она рассмеялась и уже небрежно бросила:

– Фи, глупость какая! Положите в карман, что ли. Как вы боязливы!

– Но... такая сумма! – Погожев нерешительно мял кожаный мешок в руках и чувствовал, что для своей величины он несоразмерно тяжёл.

– Прячьте же. Куда я его дену, – проговорила она тоном, не допускающим возражений, и добавила с хорошей улыбкой: – Ну, проявляйте же решительность, голубчик.

Но штабс-ротмистр остался серьёзен.

– Поверьте, я сделаю всё, чтобы ваше богатство не пропало. Я положу в седельную сумку, и, пока оно будет у меня, не засну спокойно.

– Смешной вы, – ответила она беспечно. – Однако, пора.

Они спустились в комнаты, прошли длинную вереницу фанз и дворов, видели суетливо копошащихся людей, тревожно между собою перекликающихся.

«Прячут добро», – подумал штабс-ротмистр и, при выходе из ворот, сказал караульщикам:

– Передай своим, чтобы скорей уходили. Пусть за имущество не беспокоятся – грабить не будут.

На дне глубокой котловины зарева почти не было видно, но когда поднялись на вершину холма, оно светило так, что можно было читать книгу. Луна казалась красноватой и какой-то тусклой.

Клара Тринклер ездила отлично, и конь у неё был отличный, лучше лошадей пограничников. Сотня ждала в их в полном составе. Даже корнет Крыжовский сидел на лошади, хотя одна нога не была обута и болталась без стремени.

Офицеры поклонились американке, она молча кивнула и проехала вперёд рядом с Погожевым.

– Люди все? – спросил командир.

– Все. Сто пятьдесят четыре человека. Слабого Кожухова хотел было оставить на попечении старшины в деревне, но он отказался и пошёл в строй.

– Садись! – скомандовал штабс-ротмистр. – Слева по четыре ма-арш!

Шли переменным аллюром. Зарево пылало всё ярче, вскоре стал доноситься гул, а затем этот гул распался на выстрелы, шум огня и крики людей.

– Там, кажется, настоящий ад, – сказала Клара. – Неужели это казаки напали на Лин‑Чи?

– Не знаю. Может быть, – ответил Погожев.

– Как всё это нелепо…

Когда с последнего перевала открылся город, то было в самом деле светло, как днём. Однако Фын-Хуан-Чен горел далеко не весь. Море огня колыхалось над площадью. Яомынь даотая представлял собою громадный костёр. Казармы, фанзы крупных купцов, магазины и постройки богатого чиновничества, расположенные на площади вокруг яомыня, тоже горели. В улицы же огонь проникал лишь кое-где. Шум и гам стояли невообразимые. Люди метались вокруг пожарища, и издали их суета походила на исступлённый танец огнепоклонников.

На минуту сотня приостановилась, а затем штабс-ротмистр скомандовал:

– Первая полусотня рысью ма-арш! – и шибко пошёл к городу.

Стреляли редко, из чего Погожев заключил, что казаки ещё не пришли и есть возможность предупредить Лин‑Чи.

Пограничники влетели в узкую улицу. Все ворота были настежь, двери фанз местами сорваны. Вооружённые китайцы таскали какие-то узлы, кричали женщины, то там, то здесь гремела одиночная пальба.

– Грабят, мерзавцы! – пробурчал Погожев.

Женщина расслышала и ответила зло, сквозь сжатые губы:

– Звери!

– Где полковник? Где Лин-Чи? В какой стороне ваш начальник? – расспрашивал Андрей Яковлевич попадавшихся хунхузов.

Большинство не знало. Пугливо они бросали награбленный скарб и прятались от русских. Иные должно быть сжились с мыслью, что русские не враги, а союзники, и потому без страха встречали приближение пограничников, продолжая свою разбойничью работу.

– А говорят, будто Лин-Чи не такой, как прочие хунхузы, будто он не грабит население, – не удержался Андрей Яковлевич от замечания.

Американка промолчала, ещё крепче сжав зубы. Глаза её смотрели сурово, и профиль резко заострился, принял неумолимое выражение.

Чем ближе к площади, тем больше толпилось народу. В одном месте полусотня наткнулась на дикую сцену. Двое хунхузов волокли почти нагую китаянку за волосы. Она визгливо кричала и рвалась из рук. Тут же ещё несколько человек прикладами и саблями добивали какого-то мужчину, лишь слабо вскрикивавшего и стонавшего.

– Ах вы, скоты! – воскликнул штабс-ротмистр и налетел на разбойников.

Те отбежали, но стали в оборонительную позу, что-то крича.

– Это чиновник! Чиновников полагается убивать! – разобрал Погожев.

– Не трогать женщин! – грозно крикнул он. – Вы должны быть солдатами, а не разбойниками.

Тут только он и все остальные разглядели, что у крыльца фанзы валяется и хрипло, тоненько пищит ребёнок. Без пеленок, барахтаясь в пыли голым тельцем, он в зареве пожара казался каким-то несчастным зверёнышем, брошенным на растерзание крупным, освирепевшим чудовищам.

Мать бросилась к нему и прикрыла своим, тоже почти обнажённым телом. Было в этом зрелище столько святого и вместе столько животного, что у Погожева от бешенства помутилось в глазах, и он, заглушая невообразимый шум, рявкнул:

– Шашки вон! В атаку!

Но Клара схватила его за больную руку и крикнула с широко открытыми от ужаса глазами:

– Сумасшедший! Что вы делаете! Они по клочкам разорвут нас!

Нахмурившиеся пограничники сгрудились тесной стеной. Кони храпели, тяжёлые кавалерийские шашки блеснули грозной щетиной.

– Шашки в ножны! Рысью – марш! – скомандовал опомнившийся штабс-ротмистр.

Тушить пожар и отстаивать ещё не загоревшиеся фанзы было некому. Горожане больше трепетали за жизнь, чем за имущество. Огонь победно и гулко гремел, сухое дерево пылало без дыму, как хорошо расколотые дрова. У площади стало так жарко, что, казалось, одежда вот-вот вспыхнет.

Внезапно встретили Лин-Чи. Сам в седле и окружённый верховыми, он что-то кричал на середине большого двора. Когда подъехали ближе, то увидели картину ещё хуже, чем давешняя. Три человека валялись на земле связанные, а несколько хунхузов ловко и изобретательно пытали их огнём. Один кричал тоскливо, длинно, безнадёжно. Остальные в корчах молчали.

Лин-Чи заметил приехавших. Изменившись в лице, он сильно ударил лошадь шпорой, отчего она шарахнулась и встала на дыбы.

– Что тебе надо? Зачем ты здесь? – спросил он женщину и, не ожидая ответа, и, не ожидая ответа, обратился к Погожеву с худо скрытым бешенством: – Потрудитесь, господин офицер, объяснить, что это значит? Зачем вы привезли эту даму?

Как бы не замечая ни тона атамана, ни страшного дела, которым он был занят, Андрей Яковлевич подъехал к нему вплотную и по-китайски, чтобы не поняли пограничники, сказал:

– Я получил письмо от подполковника. Он приказал найти вас и сообщить, что не позже завтрашнего утра вас окружат, разобьют и захватят в плен казаки нашей бригады. Немедленно спасайтесь, полковник Лин-Чи. Дорога каждая минута. Уходите к Тунхуансяну или на корейский берег. О месте пребывания сообщите подполковнику. Он вам даст знать, когда будет возможно вернуться.

– Я плюю на вашего подполковника! Это измена! – крикнул Лин‑Чи в лицо Погожеву.

Тот осадил коня и сдержанно произнёс:

– Потише, господин Лин-Чи.

– Если война, то я вздёрну на верёвку всех русских, какие мне попадутся!.. И... и...

– Ну? – угрожающе спросил Андрей Яковлевич.

– Лин! Умоляю тебя! – крикнула госпожа Тринклер и встала между офицером и хунхузом.

Лин-Чи скрипнул зубами и пробормотал с налившимся кровью лицом:

– Зачем ты приехала? Кто звал тебя? Сию же минуту поезжай домой и бери этого непрошенного дамского кавалера. Не то!.. Слышишь?..

Он круто повернул коня и что-то скомандовал. Тотчас затрубило несколько сигнальных рожков. На огромный двор повалили хунхузы, ведя лошадей в поводу. Трёх опалённых, истерзанных пленных бросили, не добив и не освободив. Погожев взглянул и в одном узнал даотая, в другом – помощника. Добродушное старое лицо его кривилось, и он не мог сдержать тихих стонов боли. Особенно мерзкое впечатление производил живот старого китайца. Чёрный, сплошь обожжённый, он местами зиял потрескавшимся, кровоточащим мясом.

Пограничники поглядывали на собирающихся хунхузов мрачно. Клара Тринклер, точно заворожённая, не могла оторвать глаз от трёх страдальцев, была бледна, и всё плотнее сжимались её губы.

XX

– Пойдёмте, – трогая американку за рукав, проговорил Погожев.

Она, казалось, отрывалась от страшного зрелища. В глазах, внезапно потемневших, мелькнули жуткие огоньки.

– Дайте мне какую-нибудь бумажку и карандаш.

– Зачем вам?

– Дайте.

Погожев подал полевую книжку донесений. Энергично и быстро она написала несколько слов, сложила и подозвала ближайшего хунхуза.

– Передай полковнику Лин-Чи.

Над ближней фанзой взвился клуб дыма и пламени. Она долго сопротивлялась надвигающемуся жару, но не устояла и, как свеча, вспыхнула. Кони захрапели, шарахнулись.

– Пойдёмте, – повторил Погожев.

– Да, да. Пора… И скорее. Спешите!

Из двора выехали рысью, а американка торопит: – Пожалуйста, скорей. Слышите же, скорей!

По главной улице и дальше, вверх к перевалу, скакали так, словно бы за полусотней гонится нечистая сила. По-видимому, Тринклер знала, о чём просила. Не достигли ещё половины горы, как сзади раздался топот. Несколько пуль прожужжало над головами, кто-то вскрикнул.

– Кого задело? Опасно? – крикнул Погожев, не убавляя хода. – Передай по рядам голосом!

– Семенчука из второго взвода. В шею, – получился вскоре ответ.

На вершине ждала вторая полусотня. Ещё издали Погожев прокричал:

– Поручик Белотканов! Отведите лошадей за прикрытие! Расположите людей цепью! Нас преследуют… Жарьте в рожу!..

Взмыленных лошадей тотчас же передали коноводам, и они увели их за гребень горы.

– Вам нельзя сюда. Идите за гору, – говорил штабс-ротмистр женщине.

– Что за вздор! Почему вам можно, а мне нельзя?

– И вас прошу!

– Ах, оставьте меня в покое!

– Я умоляю вас… Клянусь Богом, если я вас не уберегу, если вы будете ранены – я застрелюсь.

Она пристально и долго всматривалась в лицо Андрея Яковлевича, словно бы стараясь прочесть – серьёзно ли это он и почему такое волнение? Затем протянула руку и сказала:

– Спасибо. Хорошо, я уйду, – и добавила: —

Он проводил её до коноводов, приказал охранять барыню и вернулся к своим солдатам.

Там уже шла форменная перестрелка. Хунхузы скакали по освещённой горе, спешивались и осыпали пограничников пулями. Их прибывало больше и больше… По-видимому, Лин-Чи располагал по меньшей мере тремя-четырьмя тысячами человек.

– Не дать ли знать в казачью бригаду? – предложил Белотканов, но командир отверг:

– Всё равно до ночи её не найти, так как она в походе. До утра мы во всяком случае продержимся.

Видно было, что атакой руководил опытный и знающий начальник. По одному, по несколько, хунхузы перебегали от камня к камню, от прикрытия к прикрытию. Эти перебежки незаметно, но неотвратимо сближали расстояние.

– Патроны не трать даром, – наставлял штабс-ротмистр солдат. – Бей на верный выстрел. Не хватит запасу – хоть живым отдавайся.

А хунхузы прибывали. Порой они так густо начинали палить, что просыпался дождь звенящих и жужжащих пулек. О камни они сплющивались с характерным остреньким стуком, подобным тому, как щёлкает длинный бич в руках виртуоза-погонщика.

Андрей Яковлевич лежал за большой глыбой известняка и думал:

– Что она ему написала? Отчего Лин-Чи то хотел отпустить нас с миром, а то вдруг стал преследовать и вступил в бой?..

От города показались ряды конных людей. Они шли таким правильным строем, что Погожев принял их было за казачьи сотни и обрадовался. Но вскоре выяснилось, что это те же хунхузы. Шли они скоро, рысью. На повороте, хорошо освещённом, Белотканов рассмотрел предводителя и тревожно сказал:

– Ого, сам Лин-Чи!

– Приготовиться к атаке! Стой, ребята, спокойно! Не суетись зря, береги патрон, а будет куча – береги секунду! – крикнул командир.

Вахмистр Андронов добавил:

– Разве это войско, братцы? Так – хунхузье!

Не сходя с коней, поддержанные несметной ватагой пеших, китайцы бросились вверх. Они кричали, обороняясь, без устали и без счёта стреляли, рёв и лязг получился оглушительный. У Погожева же это обстоятельство вызвало хорошее расположение.

– Гмм… Я думал, что Лин-Чи искусный начальник, – говорил он Белотканову. – Чему его учили в Петербурге и в Лондоне? Не войско, а сброд.

Пограничники долго не отвечали наступающим. Ночью целить трудно, и они ждали того момента, когда можно бить без промаха. Хунхузов это, по-видимому, ободряло. Не отвечают – значит, слабы. Но едва расстояние сблизилось шагов на двести, как сто двадцать винтовок грохнули сразу. Пешие метнулись в сторону, давая дорогу коннице. Храпя и тяжело ударяя в камни копытами, лошади пошли тем коротким, неходким намётом, каким они обыкновенно скачут в гору.

Как пулемёты, затрещали ружья пограничников.

Спокойные, видавшие виды, рубившиеся не раз в рукопашную, солдаты стреляли с проворством и точностью автоматических машин. Цель была так близка и мишень так велика, что ни одна пуля не пропадала. Кони бешено ржали, вскидывались на дыбы, опрокидывались, образуя груды и пробки на единственной дороге. Но подоспевали пешие, расчищали путь, и снова тяжело, громоздко плыла снизу лавина живого мяса, Бог весть какими побуждениями подгоняемая.

Пожар же охватывал всё большее пространство. Сухие крыши, как гигантский пук лучины, вспыхивали, заливая небо светом и украшая искрами. На сто шагов пограничники могли рассмотреть даже лица китайцев. И это людское побоище под зловеще-красивым небом, под зловеще-чёрное несчастье и стон мирного города было похоже на легендарную страницу, выхваченную из первых веков человеческой истории.

Китайцы то оседали, то снова устремлялись к вершине. Расстояние сокращалось. Солдаты палили уже, что называется, «в рожу». Неизвестно, чем это кончилось бы. Штабс-ротмистр Погожев уверял, что он обязательно отбил бы атаку, а в новую хунхузы сами не сунулись бы. Однако это вопрос спорный. В сотне уже было семнадцать человек выбывших убитыми и ранеными. Дойди Лин-Чи до рукопашной – он задавил бы массой. Ни опытность, ни неустрашимость, ни спайка пограничников ничему не помогли бы.

Но произошло внезапное обстоятельство, моментально изменившее картину ночного боя. От города послышались выстрелы и крики. Огромная гурьба хунхузов, оставшихся для грабежа, бежала без оружия, без добычи. Она принесла своим атакующим товарищам весть, что с тыла идут казаки, и, главное, принесла липкую, заразительную, как молния, стремительную панику. Уже со следующего мгновения после этой вести не стало упорного, готового на смерть неприятеля. На горном склоне топталась растерявшаяся банда китайского отребья, жалкая, трусливая, не бегущая только потому, что не успела ещё сообразить – в какую сторону выгоднее.

Пограничники это заметили тотчас же. Они видели, как среди забившихся в испуг людей юлил и бросался из стороны в сторону высокий всадник на большом коне. Как он кричал что-то, жестикулировал, даже стрелял в своих же из револьвера. Они понимали, что это Лин-Чи делает последнюю свою ставку. И будь не призрачное освещение зарева, а день – хунхузского атамана, наверное, выцелила бы меткая пуля пограничника.

Большинство побросало лошадей и пустилось наутёк в сопки. Другие бросились обратно к городу, но встреченные казачьими сотнями, развеялись в стороны. Скрылся и Лин-Чи куда-то. Коноводы, ушедшие далеко за гору, говорили, что при наступающем утре они ясно видели человек тридцать красных всадников, гуськом пробиравшихся по горной тропинке. Был ли это Лин-Чи со своим личным конвоем, нарядно одетым в бархат, или одна из ватаг его шайки – неизвестно.

Утро началось в дыму и копоти. Чёрная гарь летела далеко в горы и садилась на зелень траурной пылью.

Пока в сотне перевязывали раненых, Погожев съездил к бригадному генералу и официально доложил о подробностях ночного дела, умолчав лишь про тайное поручение своего начальника. Ему штабс-ротмистр добросовестно отписал всю историю в частном письме и здесь же, из ставки генерала, отослал с верным Андроновым.

Когда Андрей Яковлевич вернулся к сотне, то солнце уже поднялось высоко и, за исключением дневальных, все солдаты крепко спали.

– Где барыня? – спросил командир.

– Уехали, – ответил солдат, козыряя.

– Что ты врёшь! Куда уехали?

– Не могу знать. Поручик Белотканов провожал их. Конвой дали.

Погожев кинулся к поручику.

– Где она? Куда уехала?

Тот только что успел заснуть и был не до «нее». Потягиваясь, он ответил равнодушно:

– Куда уехала? Чёрт же её знает, куда она уехала.

– Но как вы смели отпустить! – бешено заорал командир.

Белотканов обиделся.

– Вы не кричите-с, господин штабс-ротмистр. Я в сотне состою совсем не для того, чтобы караулить истеричных баб.

Метнув на подчинённого взгляд, полный злобы, Андрей Яковлевич крикнул на весь бивак:

– Первая полусотня седлай! Не копаться!

Потом он вспомнил про ридикюль и с трясущимся от страха лицом побежал к своей лошади.

– Богатство!.. Господи!.. – билось в голове сумасшедшее подозрение.

Но – фу-у-у… Здесь оно… Кожаный мешочек деловито лежит в седельной сумке, оттопыривая ее, немного смявшись.

Погожев попробовал – открывается. Заглянул в одно отделение, но не нашёл ничего интересного. Там бумажки белые и цветные. Посмотрел в другое – и чуть не ахнул. Бриллианты, рубины, изумруды, в оправе и просто так, засверкали на солнце чудесными переливами. Зыблющийся то искрами, то граневыми изломами – блеск их был нестерпим для глаза.

– Гм… Да!.. Это того!.. – мог только промычать Андрей Яковлевич.

И бережно, как хрупкий кораблик из воска, он закрыл ридикюль, осмотрел замочки. Положить снова в седельный кобур он не решился. Подумав, привязал бинтом через шею и стал носить за пазухой, на груди. Неловко и некрасиво мешок топорщился под кителем, точно какая-то скрытая опухоль. Но штабс-ротмистра это не смущало. Зато он ежесекундно чувствовал доверенное ею богатство и был покоен.

Совершенно без злобы, даже приветливо и примирительно, он спросил Белотканова:

– Но послушайте, Иван Иванович, куда же она всё-таки могла уехать?

У поручика ещё не прошло чувство обиды.

– Не знаю-с, не слыхал-с, – ответил он хмуро.

Доложили, что полусотня готова. Андрей Яковлевич топтался в нерешительности.

– Однако вы ей давали конвой…

– Да-с, по её настоятельной просьбе. Со слезами просила-с.

– Иван Иванович, ведь это же, наконец, жестоко! – взмолился Погожев. – Вы видите, я мучаюсь и готов скакать чёрт знает куда!

– Уехала она, по моему мнению, в резиденцию этого разбойника. Так и говорила, что конвой ей надобен вёрст на пятнадцать. Я дал десять человек под командой унтер-офицера Гладкова. Они так прямо по этой дороге и поехали. А больше что же я знаю?

Бессонная ночь, передряга с хунхузами и последнее известие об отъезде госпожи Тринклер весьма живописно разрисовали физиономию Андрея Яковлевича. Под глазами обозначились тёмные круги, от крыльев носа пошли две глубокие складки, усы повисли. Солдаты клевали носами даже на рыси.

– Эй, молодчики, чего пригорюнились? – с кажущейся бодростью крикнул командир. – А ну-ка, песню. Да порезвей!

Песенники откашлялись. Чтобы подбавить людям куражу, он совсем весело добавил:

– Ещё успеем отоспаться!.. За сегодняшнюю ночь кресты выдадут. А от меня первой полусотне особенно по целковому на рыло. Вали погромче!..

Но притворная веселость не обманула солдат. Попробовали шуточную – не пошла. Тогда, не сговариваясь, по собственному побуждению, тенор высоко и рыдающе затянул:

Что ты, сунженец, не весел,

Беззаботный удалец?

Что ты голову повесил?

Аль пуст твой гаманец?

Подхватили семьдесят здоровых глоток и тяжело, тоскливо, как чайка под коршуном, забилась песня про сунженеца, потерявшего в бою своего отца-атамана Слепцова:

Аль сердешная кручина

Завелась у тебя?

Аль изменщица-девчонка

В час условный не пришла?

Аль свово коня лишился

В молодецком злом бою?

Аль с другом распростился

В басурманском ты краю?

Это горе – нам не горе!

Непривычны мы так жить,

Чтоб по ветреной девчонке

Сокрушаться и тужить.

Песня шла и шла, рассказывая простые вещи и простую скорбь. Погожев слушал, и мысли его сами собой настроились на скорбный лад.

Что он со своей любовью к прекрасной американке? Смешной, полусумасшедший человек. То чуть не уложил из-за неё всю сотню, теперь, не дав людям вздохнуть, мчится куда-то, может быть, прямо на смерть. Кожаная сумка – только предлог!.. Чего же он ищет, чего добивается? К чему все мечты, все муки разума, весь сумбур бредовых ночей? Она и не взглянет на штабс-ротмистра Погожева. Уехала и не нашла нужным даже проститься!..

А песня всё рыдала, рассказывая о том, как казачью гордость, казачье солнце – генерала Слепцова – уложила из-за вала вражеская пуля, как его несли на бурке, как, «собрав остатки сил», он завещал свою волю верным сподвижникам.

У простых казачьих песен, особенно старо-кавказских, есть характерное свойство – они прекрасно обучены анатомии и, минуя все ваши органы тела, хотя бы весьма важные, хватать вас прямо за сердце. Не знаю, откуда взялись те композиторы, что к несложным словам подобрали еще незамысловатые мелодии и вдунули в получившуюся песню огромный по силе смысл. Вряд ли они обучались в консерватории, и сомнительно, чтобы простой казак или пограничник стремился на оперную сцену. Но я сам видел, как седоусые, обстрелянные ветераны-офицеры плачут под казачью песню. И я не раз думал: вот бы записать эти песни, вот бы разучить их нашим Шаляпиным, Собиновым, Кузнецовым! Какой бы это был нетленный памятник чисто-русскому народному искусству!