Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

VII

Колебания Андрея Яковлевича были долги и мучительны, как неудачные роды. Тихий голос все нашептывал:

– Не офицерское дело... Совсем не офицерское...

Но становился этот голос слабее и слабее.

На сцену явилось и высказанное Тринклером соображение о том, что в интересах самого Золотницкого вскрытие голой истины, и гражданская скорбь о попранных законах, и пожаром разгоревшееся любопытство, и инстинкт сыщика, могуче заложенный в каждом человеке от рождения. Окончательно сломил нерешительность Погожева такой довод:

– Ведь я сам, по собственной охоте, добиваюсь места полицеймейстера. И сознательно иду на то, чтобы посвятить себя ловле преступников и всеми силами ограждать законность. Не поставит ли меня в будущем эта служба в подобное же положение? О, конечно, поставит! Сотни раз!

Все это происходило днем, а когда спустился вечер, штабс-ротмистр Погожев привел в порядок костюм, выпил водки и отправился, как тать, к дому поручика Золотницкого.

Низенькая фанза была темна, улица тоже. Погожев приник было ухом к ставне, но тотчас же отошел и сам себя выругал:

– Фу, подлость! Только этого недоставало!

Сверх ожидания калитка оказалась незапертой.

Он вошел на крыльцо и когда половица скрипнула, то вздрогнул. Опять выбранился:

– Это уже мерзость, чёрт возьми. Идти – так идти. Нечего бабничать...

Нашарив звонок, штабс-ротмистр вдруг явственно услышал изнутри голоса. Невольно он приостановился и застыл. Голоса повторились. Сначала несколько, потом один, мужской, сиплый. А дальше по телу Погожева побывали мурашки: громко, возбужденно говорила что-то женщина. Голос высокий, звонкий и почти кричит.

– Нужно ли входить? – соображал Погожев. – Не проще ли поспешить к Тринклеру, отправиться вместе с ним к высшему начальству в город и, не теряя времени, арестовать Золотницкого и освободить несчастную американку?

Не оставалось сомнений, что жена Тринклера здесь, за этими стенами. Однако, штабс-ротмистр Погожев не представлял собою никакого исключения из всех людей, добровольно занявшихся сыском. Помимо результатов работы, его властно захватил самый процесс выслеживания, все те приключения, вся напряженность нервов, вся острота отдельных моментов, с которыми, как на охоте на опасного зверя, связана ловля преступников. Азартного игрока не удовлетворить простым перемещением денег из партнерских карманов в его бумажник – ему необходимо пережить все перипетии игры, просмаковать каждую битую карту: иначе восторг победы не будет полным. Так же и азарт сыска требует полного комплекта впечатлений: и опасностей, и напряженного до крайних пределов чисто звериного чутья, и риска в той жуткой степени, когда он уже переходит в браваду, когда ставкой за победу является собственная жизнь, и кульминационный работы всех клеточек мозга, всего интеллекта, так как от выражения глаз, от движения малейшего лицевого мускула, от жеста, слова, от быстроты соображений, от обостренности всех пяти чувств – зависит успех или провал, поражение или торжество.

Погожев позвонил. Голоса разом стихли. Взнесен было женский в каком-то возгласе, но резко обрывался. Штабс-ротмистру почудилось, что это он не сам оборвался на полуслове, а оборван посторонней рукой. Он позвонил еще и еще. Лишь минуту через пять кто-то ломанным языком -очевидно, китаец – спросил через дверь:

– Кто там?

– Отвори, бой! Это я, штабс-ротмистр Погожев.

– Капитана нету, капитана ушла.

– И никого нету?

– Никого. Всё ушли.

– Гм... Так ты все-таки отвори – я напишу поручику Золотницкому записку.

– Моя не знает... Капитана не приказала пускать, когда его нету дома.

– Что ты врешь. Говорю же, я только на минуту. Надо записку написать. Очень важное дело.

Бойка не отвечал. Погожев подождал немного и снова позвонил очень громко, почти обрывая ручку звонка. Китаец только шмыгнул носом.

– Ты что же это выдумал, мерзавец? Я приказываю! – крикнул Андрей Яковлевич. – Морду набью, скотина длиннокосая!

Показалось ли ему, или за дверью действительно пошептались, но Погожев услышал, что открывают.

Искусно разыгрывая гнев, он вошел со словами:

– Косу тебе срезать, подлецу! Артачится еще, шельма!.. Проведи в комнаты... Дай бумаги и перо...

Но коридорчику, длинному и узкому, он прошел мимо трех дверей, плотно закрытых, и очутился в кабинете хозяина. По-видимому, здесь только что были люди: валялась подушка на диване, на стуле лежала шашка поручика, на столе два недопитых стакана с шампанским и оно еще играло, посылая меленькие искорки со дна на поверхность.

– Принеси-ка воды, – сказал Погожев, и подумал: хоть бы стаканы убрали.

Едва бой вышел, как штабс-ротмистр зорко огляделся. Все в этой комнате говорило о недавнем присутствии женщины. Для нее, очевидно, были фрукты и две коробки конфет. Не станет же Золотницкий или обладатель сиплого баритона есть шоколад!.. Пахло духами, хороший китайский ковер словно бы таил следы маленьких каблучков, на подушке ясно обозначилось углубление. Штабс-ротмистр понюхал – пахнет теми же духами, что остались в комнате. И вдруг он чуть не выдал себя громким «ах!».

За подушкой, у спинки дивана, лежал широкий черепаховый гребень, какие носят только женщины.

Когда вошел бой с стаканом воды, Погожев сидел и писал Золотницкому записку, приглашая завтра вместе пообедать. Лицо его было спокойно, а в душе все ликовало.

– Теперь не уйдет! – возбужденно бормотал он, широко шагая к дому Тринклера. – И как я мог колебаться?.. Теперь, брат, капут!..

Он даже смеялся жиденьким, непривычным смехом, сам того не замечая. И даже злился на себя за то, что не сразу оценил всю выгоду положения.

Ровно через полчаса, вдвоем с американцем, они входили в кабинет генерала – высшего начальника в городе.

– Что скажете? – спросил тот, не садясь и не предлагая сесть.

– Не знаю, известно ли вам, генерал, что у меня десять дней тому назад похитили жену? – сказал Тринклер и приостановился.

Генерал кивнул.

– Как же, я очень интересовался этим делом и приказал, чтобы на него обратили особое внимание.

– Я открыл преступников с помощью штабс-ротмистра Погожева. В связи с этим преступлением находится и убийство двух китайцев, совершенное вчера ночью в опиекурильне.

Американец, хотя и взволнованным голосом, но подробно и последовательно рассказал весь свой сыск, начав с первого приключения Пиргеля и закончив только что произведенной разведкой Андрея Яковлевича.

– Что убили моих слуг двое китайских городовых – это я узнал наверное. Мои служащий, американский подданный Марк, видел у одного из убийц серьги, принадлежавшей моей жене. Серьги были украдены моими бойками, а затем перешли к их убийцам. Марк даже торговался, хотел купить, но нарочно отложил окончание сделки на завтра.

Генерал слушал молча, нахмурясь, видимо изумленный и недовольный. В его городе – и вдруг такой скандал! Офицер, полицейский офицер, убийца! Похищать насильно жену видного члена иностранной колонии – да еще из-за денег!

– И вы уверены, что это Золотницкий? – спросил он, повернувшись к Погожеву.

– Золотницкий – мой товарищ, ваше превосходительство. И я его никогда не считал способным на что-либо подобное. Но здесь говорю не я, а факты, ваше превосходительство.

– Хорошо. Подождите в приемной. Я распоряжусь, – сказал генерал отрывисто, и круто повернулся к Погожеву спиной.

VIII

В полном молчании Погожев и адъютант генерала расставили вокруг фанзы поручика Золотницкого караул и, позвонив, адъютант отчеканил:

– По приказанию его превосходительства, извольте открыть.

Тринклер стоял здесь же. Погожев нервничал. Из-за двери заговорил было бойка, но тотчас же звякнула задвижка, и на пороге при свете лампы вырисовалась высокая статная фигура Золотницкого.

– Пожалуйте. Что случилось? – сказал он, всматриваясь в темноту.

Первым вошёл адъютант, за ним – штабс-ротмистр и американец. Сзади виднелись ещё люди. Золотницкий побледнел; красивые небольшие усики слабо дёрнулись – он растерялся.

– Я… Я не понимаю… Что вам угодно?

– Генерал приказал вас арестовать и освободить немедленно ту даму, которая у вас находится, – салютуя шпорами, проговорил адъютант. – Эй, там… войдите. Поставить караул у этих дверей… Извольте, поручик, показать вашу квартиру.

Вышло так, что Золотницкий не указывал, а шёл сзади всех, всё такой же бледный и растерянный. Вероятно, для большей значительности, чтобы подчеркнуть серьёзность события, адъютант бросил на ходу:

– Пожалуйста, не пытайтесь бежать. Дом оцеплен взводом солдат, которым отдано приказание стрелять.

В столовой, без кителя, в расстёгнутой рубашке, сидел толстый большой человек. Возле него на столе была бутылка шампанского и большой чайный стакан. И адъютант, и Погожев его сразу узнали.

– По приказанию его превосходительства, я должен арестовать вас, господин подполковник, – щёлкая шпорами, сказал адъютант.

– Арестовать?! – спросил тот сипло и засмеялся.

Вошедшие поняли, что подполковник пьян и вряд ли осознаёт значение слова «арестовать». Осмотрели ещё две комнаты – гостиную и совершенно пустую, должно быть, гимнастическую, потому что у стены лежали гири и штанги. В кабинет дверь была закрыта.

– Откройте, – сказал адъютант.

– У меня нет ключа, она закрыта изнутри, – ответил Золотницкий, волнение которого возрастало.

– А другой ход туда есть?

– Да, из гостиной.

Пошли в гостиную, но и там дверь оказалась запертой на ключ.

– Но ведь я велю сломать, – начальнически возвысил голос адъютант.

Золотницкий пожал плечами. Лицо его так побелело, что казалось, будто он сию минуту лишится чувств.

– Могу одно сказать, – проговорил он дрожащим, срывающимся голосом, – то, что вы делаете, нечестно по отношению к известной вам женщине… и я не заслужил этого…

– Потрудитесь, поручик Золотницкий, осторожнее выбирать выражения, – тихо, но чётко и внушительно сказал адъютант. – Я исполняю приказание. Здесь может быть речь только о правосудии, а не о честности… Эй, ломай двери!

Четыре приклада с силой треснули в толстую филёнку. Одна доска выскочила; унтер-офицер просунул руку и повернул ключ. Кабинет оказался пуст. На диване уже не одна, а две подушки, и беспорядок больший, чем раньше, но женщины не было.

– Что за фокусы! – произнёс Погожев изумлённо. – Куда же она могла деться?

– Потрудитесь сказать, куда вы её спрятали? – строго проговорил адъютант.

Золотницкий и не подумал. Опершись спиной о косяк двери, он стоял всё такой же бледный, но словно бы успокоившийся, застывший.

Открыл секрет Тринклер. На стенах висели два ковра, и один из них скрывал дверь. Её сломали.

– Оставайтесь здесь, – приказал адъютант солдатам и, взяв со стола лампу, первый вошёл в спальню.

Под потолком висел голубой фонарик, а потому вся комната тонула в голубом полумраке. У Тринклера лицо было неподвижное, сухое, и лишь в глазах вспыхивал мрачный огонёк. Он молча шагнул к кровати, дёрнул край широкого покрывала и, застонав, в ужасе отшатнулся. Тихонько приблизившись, адъютант и Погожев заглянули не без любопытства. Всё было смято, скомкано. Подушки, простыни, лёгкое шёлковое одеяло образовали груду, под нею же кто-то лежал, притаясь.

– О, негодяй! Негодяй! – шептал американец, закрыв руками лицо. Плечи его тряслись.

Погожев и адъютант не смотрели друг на друга и чувствовали такую гнетущую неловкость, словно бы и они были участниками совершённой в этой спальне гнусности.

– Какая подлость! – думал штабс-ротмистр с омерзением. – Украсть женщину только для того, чтобы надругаться! Чёрт знает! Павиан, настоящий павиан!

Вдруг Золотницкий, точно осенённый какой-то внезапной мыслью, шагнул вперёд, заслонил собою проём и быстрой скороговоркой, глотая слова, проговорил:

– Господа, это не она! Клянусь вам! Мистер Тринклер, я даю честное слово – это не ваша жена!

Он покраснел, глаза горели.

– Мерзавец! Подлец! – шипящим, злым голосом кинул поручику американец и хотел отстранить его рукой. Если бы глаза имели способность убивать, то, конечно, Золотницкий лежал бы трупом. Но они лишь презирали, а поручик в эту минуту вряд ли был способен разбираться в психологических тонкостях. Он крепко стоял у кровати, бормотал что-то и не пускал Тринклера. Между ними завязалась борьба. Золотницкий, как более сильный, отбросил американца к противоположной стене и ещё раз прокричал:

– Клянусь вам, господа! Даю честное слово офицера!

– Извольте отойти в сторону! Я прикажу связать вас, поручик Золотницкий, – жёстко сказал адъютант.

Теперь уже поручик, как раньше Тринклер, закрыл лицо руками и затрясся. Американец решительным жестом рванул одну подушку, другую, потом простыни, одеяло, ещё подушку. Сначала показалась стройная нога, а в дальнейшем обнаружилась вся фигурка, сжавшаяся в комочек и потому казавшаяся маленькой и жалкой. Целый поток шелковистых, мягких, белокурых волос облил плечи, голову, грудь – скрыл до ног.

Тринклер осторожно, как больному ребёнку, приподнял ей голову и, заглянув в лицо, дико крикнул:

– Боже мой! Госпожа Пиргель!

Она, по-видимому, не сознавала, что с нею делают, чего хотят. В страхе и стыде она билась, дрожала всем телом, стараясь ускользнуть в отдалённый угол постели. Тринклер же и адъютант с Погожевым стояли, как истуканы, не найдясь даже настолько, чтобы прикрыть обнажённую Берту Людвиговну.

Потихоньку, будто из комнаты умирающего, они вышли в кабинет. Адъютант взглянул на штабс-ротмистра, тот – на американца, и все трое беззвучно захохотали. В смехе не было ни задора, ни веселости, ни наглого бесстыдства – он прошуршал жалко, смущённо, растерянно. Так бессмысленная улыбка кривит лицо человека, внезапно получившего позорную пощёчину.

Вошел Золотницкий, строгий, серьёзный. Не глядя на офицеров и американца, он произнёс сухо:

– Потрудитесь, господин адъютант, обо всём доложить его превосходительству. Думаю, что хоть и скверным путём, но недоразумение исчерпано, и меня арестовывать не станут. Только глупость мистера Тринклера и… и оригинальная роль штабс-ротмистра Погожева были причиной скандала. Затем, господа, я надеюсь, что всё происшедшее не вынесется на люди. Это было бы позором не только для меня… Генералу передайте, что известная вам дама ни у кого заступничества не просила и не просит.

– И сию минуту еду с докладом. Генерал приказал быть у него немедленно, – сказал адъютант, а шпоры его смущённо звенели: «Разве я виноват? Разве мог я ослушаться?..»

– Позвольте, но ведь кто-нибудь украл же у меня жену? – восклицал обескураженный американец, идя по улице рядом с Погожевым. – Ведь приказ был – похититель убить моих боёв? Ведь ранил же Пиргель моего повара в шею? Ведь портсигар-то ведь его, Золотницкого, и утерян на месте преступления? Что же это? А?

Погожев молчал. Он был угрюм; с языка просились одни лишь дерзости.

IX

Есть в Маньчжурии затерявшийся живописный городок Лингай, известный лишь тем, что в нём до последнего времени сохранились гробницы первых императоров царствующей династии. Хранитель этих реликвий старины – принц Лян-Си, отпрыск богдыханской фамилии. Его полный титул так пышен и длинен, что не уместился бы в целом газетном столбце. Но в самом принце Лян-Си нет ничего напыщенного и страшного. Это маленький, сухонький, подвижной и приветливый старичок, имеющий в среде русских офицеров не только друзей, но и родню, так как одна из дочерей принца замужем за нашим казачьим офицером, а младший сын женат на русской барышне из военной семьи.

От принца Лян-Си я слышал такую легенду о Маньчжурии:

– Когда Великий Творец земли и неба, первого человека и первого червя окончил свой божественный замысел и взглянул на твердь земную с высоты, то его поразил унылый вид гигантского Китая. Всё в нём выглядело тускло, бледно. Казалось, будто, израсходовав на другие страны яркость и силу творчества, для Китая на Господней палитре, вместо красот, осталась лишь бесцветная мутная жижица. Бесплодные пустыни хмуро несли к небу тучи мельчайшего песку; самые высокие в мире горы тянулись к Всемогущему своими оголёнными хребтами, и было похоже, словно это костлявые руки огромного тощего тела молят о милосердии. Бог справедлив. Он сказал: «Добро! Я не хочу потрясать цветущий мир переделками, но Я дам Моему Китаю такую провинцию, какой нет на земле. Залитая солнцем и счастьем, она, как радуга, отразит всё самое красивое, что есть в Моём создании. Пусть восторг, удивление и зависть всех народов будут утешением несчастному, обойденному Китаю». И зацвела Маньчжурия…

В своей первобытной простоте легенда очень красива, но стократно краше сама Маньчжурия. Второй подобной страны нет в мире! Только неизъяснимая щедрость божественного размаха могла рассыпать такое множество богатств. Там нивы так тучны, что урожаи сам-триста, сам-четыреста считаются обыкновенными. Там чистое золото брошено прямо в песок, и при первобытных способах промывки процентная выдача превосходит наши богатейшие сибирские прииски, оборудованные новейшими машинами. Высокопробный уголь там лежит на поверхности, и пласты его настолько мощны, что у современной техники нет способов их исчислить. Леса занимают сотни тысяч квадратных вёрст. В девственных дебрях ещё не ступала нога человека. До сих пор там водятся и бобр, и соболь, и ставшая зоологической редкостью белая лисица, и тигр, и барс. В минувшую войну наша миллионная армия поедала фазанов, рябчиков, тетеревов, куропаток в колоссальных количествах – и всё-таки цена за пару фазанов, например, не поднималась выше 40 копеек, а норма – гривенник. Самоцветным камням, драгоценнейшим рудам и, наконец, нравственному, смиренному трудолюбию населения – этому наивысшему благу каждой страны – там нет числа и нет границ!..

Но если бы у меня спросили: «Что же самое красивое, самое лучшее, самое чудесное в Маньчжурии?», то я, не задумываясь, отвечу: – Утра!

Ах, как хороши маньчжурские утра, когда солнце только что поднялось над зубчатым гребнем сопок, когда ввысь нет предела лазури, когда воздух, как хрусталь, чист и звонок, и напоён ароматом, и чувствуешь, как проще, радостнее, чище становится на вашей душе, отягощенной в жизни черт знает чем.

Слово «ах» устарело. Наивное и жеманное, оно напоминает милую, но такую смешную пору наших бабушек – с кринолинами, фижмами, буклями, с целым арсеналом условностей, одинаково прелестных и в оригинальном простодушии, и в старомодной чопорности. Барственный секрет утончённой манерности нами невозвратно утерян, и изысканно-сентиментальное «ах», как и всё прочее, отдающее старосветскостью, ныне беспощадно осмеивается. Но есть вещи, о которых возможно говорить только изумительным языком наших бабушек. Не боясь обвинений в манерности, я готов сотни раз повторять:

– Ах, как хороши, как непередаваемо хороши маньчжурские утра!

Кто их знает, тот не усомнится…

Впрочем, в рассказе речь не о том. Я хотел лишь пояснить, что по этакой Маньчжурии и этаким утром ехал штабс-ротмистр Андрей Яковлевич Погожев, направляясь от Янтая к реке Ялу.

Душевное настроение Андрея Яковлевича как нельзя лучше подходило к ясному утру. Жизнь – штука презабавная: иной раз подвиг геройства приносит вместо награды бесконечную цепь несчастий, а какой-нибудь скверный анекдот завешается благополучным, даже счастливым концом.

От порт-артурского сыска Погожев не ждал ничего хорошего. История с обыском квартиры Золотницкого на следующий же день огласилась, и не было гостиной, где не хохотали бы над опростоволосившимися Шерлок-Холмсами. Но всесильный артурский генерал весьма обрадовался этому происшествию. Тяжелое и позорное подозрение с офицера было снято. Выяснилось, что Золотницкий давно находится с Бертой Людвиговной Пиргель в связи и что барынька эта не прочь порою покутить тайком от мужа. В Хабаровском переулке поручик с товарищем и двумя боями-китайцами действительно настиг и водворил к себе на квартиру женщину. Но это была не г-жа Тринклер, а Берта Людвиговна, хватившая за ужином лишний бокал и, по любви к Борису Золотницкому, не имевшая права в таком состоянии возвращаться под супружеский кров. Так как она сопротивлялась, то её усадили в экипаж силой. Пиргель же случайно набрёл на эту сцену, и получилась сложная комбинация, построенная на недоразумении.

Посмеявшись, генерал высказал желание, чтобы штабс-ротмистра Погожева назначили командиром сотни, и вот, прокутив прогонные деньги, отдохнув две недели в Артуре, Андрей Яковлевич едет к месту новой службы.

На душе штабс-ротмистра отлично. Шалостями городской жизни он пресыщен, даже утомлён. Впереди чувствуется нечто очень интересное, связанное с неизведанной ролью самостоятельного сотенного командира. Предвкушение тревожной кордонной службы не пугает, а бодрит и заставляет фантазию рисовать узор возможных происшествий, опасных приключений, неожиданных случайностей, которыми полно существование пограничной воинской части в стране, плохо замирённой и кишащей хунхузскими шайками.

По три в ряд за Погожевым следуют пятнадцать солдат. Не молодые, давно отслужившие обязательный срок, а теперь состоящие в сотне по вольному найму, они держатся в седле, как в удобном кресле. Лошадь, винтовка, повиновение офицеру и обиход службы для них стали второй природой. Они бьют птицу в лёт не дробью, а пулей. Поднять с земли трубку или кисет, не соскакивая с лошади – для них не джигитовка, а шутка. Лишь десять-пятнадцать случайных неудачников из ста пятидесяти человек сотни не георгиевские кавалеры. И поголовно все великолепно изучили, чем пахнет хунхузский, корейский и монгольский порох и как мерзко рвут тело гвозди, которыми, вместо пуль, заряжены вражеские ружья и фальконеты.

Их боевое прошлое окроплено собственной кровью и обильно полито кровью всегдашнего, не переводящегося, неистребимого врага – хунхуза. Нет крепче уз, чем их товарищество. Своего они не выдадут и раненого на поле не оставят. Они глядели смерти в глаза, и бесстрашие для них не геройский инстинкт, а обычная служебная подробность: как сапожнику необходимо уметь ссучить дратву, так пограничнику нужно обладать неустрашимостью. Из десятков тысяч людей, ежегодно в кавалерии меняющихся, сами собою отбирались единицы, которым военное "ремесло" наиболее родственно. Растворяясь в веках и исчезая в бесчисленных «штатских» поколениях, военный дух Святославовых соратников возрождается в одном на тысячу потомков. Они жаждут битв, тоскуют по кровавым потехам. И если на земном шаре, опоясанном полицейскими широтами и жандармскими меридианами, остался ещё уголок, где таким людям раздолье – то это, конечно, пограничная служба в Маньчжурии.

Погожев всё это прекрасно знает – он уверен в своих солдатах и сам такой же. У него сложились привычки, усвоить которые можно лишь в Маньчжурии. К каждой деревне он подъезжает, как к неприятельскому окопу, всякое ущелье или внезапная заросль для него – вражеская засада. Глаза зорки, рука на эфесе, и весь, как породистый конь за секунду до стремительного барьера.

А утро, мирное и чудесное, насквозь пропитывает бодростью. Хочется движений, тело словно не в состоянии таить избыток силы, которую вливает это изумительное маньчжурское солнце.

«Рысью ма-а-арш!» – командует штабс-ротмистр.

Что за голос у Погожева! Грудь ли стала вдруг так широка, воздух ли состоит из невидимых звонких струн, или это сопки творят чудеса? Кажется, будь сзади не пятнадцать человек, а дивизия, корпус, армия – все отчётливо услышали бы команду. И копыта по каменистой дороге стучат чётко, ясно. Чуть заметным уклоном путь бежит с перевала вниз. Впереди поворот. Как только Андрей Яковлевич обогнул скалу – открылся вид на дальние и близкие сопки, на долины, ущелья, деревни, лески и пахоты. Всё в дымке и в утренней росе – точно в бриллиантах и под газовой чадрой.

– Ого! Что бы это такое? – вслух произнёс штабс-ротмистр и сдержал коня.

Кое-кто из солдат приложил ладонь козырьком к фуражке и пристально вглядывался вперёд. Погожев достал бинокль, лошади после рыси отфыркиваются.

– Драгуны, что ли? – удивлённо проговорил офицер.

Старый вахмистр Андронов возразил уверенно:

– Никак нет, китайцы, ваше благородие.

– Почему ты думаешь?

– Посадка иная.

Далеко впереди, за вторым увалом, отчётливо виднелась группа всадников. Трудно определить, сколько вёрст до них. Воздух так прозрачен, что ощущение дали совершенно утрачивается. Но в бинокль видно, что всадники идут правильным строем, что их не меньше пятидесяти человек и что одеты они в тёмно-красную форму – сплошь тёмно-красную – от фуражек до лошадиных попон.

– Что за фокусы! – с недоумением говорит Погожев. – Откуда здесь взялось красное войско? Эй, ребята, осмотрите на всякий случай винтовки.

Два отряда сближаются. Когда красные ряды показались из-за недалёкого увала, то и Андрей Яковлевич разглядел, что это китайцы. Безбоязненно они ехали рысью навстречу пограничникам, и от ярко-красного цвета одежды солнце отсвечивало, как от драгоценного камня.

Не доезжая шагов пятидесяти, штабс-ротмистр высоко взмахнул стеком и крикнул:

– Стой! Кто такие?

Китайцы остановились, подровнялись по четыре в ряд. Вперёд выскочил один и рысью направился к офицеру, держа над головой какую-то бумагу.

– Это отряд Лин-Чи, – сказал китаец, мастерски осадив коня перед Погожевым.

– Принца Лян-Си?

– Нет, Лин-Чи.

Андрей Яковлевич вдруг покраснел, надул щёки и крикнул с внезапным бешенством:

– Что ты врёшь! Лян-Си, а не Лин-Чи... Ты кто? Переводчик?

– И переводчик, но только отряд этот – Лин-Чи, а не Лян-Си. Вот бумага.

Сбитый с толку, не зная, как следует поступить в этом необыкновенном случае, Погожев взял бумагу и прочёл:

«Штаб командующего войсками просит начальников русских отрядов не чинить препятствий отряду полковника Лин-Чи, снабжённому сим документом. Секретно».

С недоумением штабс-ротмистр смотрел то на переводчика, то на штабной пропуск. Что бы это могло означать? Ещё недавно по всем частям пограничной стражи было циркулярно объявлено, что шайка хунхузского атамана Лин-Чи – самая дерзкая и отчаянная в округе, что китайское правительство обещает за голову этого разбойника 50 000 лан и что русские обязаны принять все меры к поимке хунхуза. Теперь же вдруг Лин-Чи именуется полковником и ему «не чинить препятствий»!

– Не морочат ли мне голову? – соображал Погожев. – Может быть, бумага подложная?

Он внимательно осмотрел подписи и печать. Всё было правильное, настоящее. Пожав плечами, штабс-ротмистр передал пропуск переводчику и спросил:

– Полковник Лин-Чи далеко идёт?

– Полковника нет. Это только один из его отрядов делает прогулку.

– Прогулку?

– Да, для проездки лошадей.

– Где же находится полковник Лин-Чи?

– Это нам неизвестно. Полковник нам никогда не сообщает, где он находится.

– Гм... Ну, ладно. Поезжайте.

Пограничники посторонились с дороги и пропустили китайский отряд. Эти странные кавалеристы были одеты дорого и вычурно. Короткие куртки, маленькие шапочки и средней ширины штаны до щиколотки сшиты из штофного бархата, каким обивают мебель. Национальные китайские сапоги, из того же материала, расшиты красными же шелками. За спинами – короткие карабины, через плечи – патронташи, вкруг пояса – перевязь коротких сабель, наподобие двусторонних мечей.

Отряд прошёл стройно, лёгкой рысью. В голове отряда, улыбаясь и не без любопытства поглядывая на офицера, ехал молодой человек, безусый, очень красивый. Его некитайское лицо бросалось в глаза. Хотя он был брюнет, но кожа была матово-белая, без малейшего налёта желтизны, словно это был европеец. И волосы его не были заплетены в косу, а, подобранные большим узлом, покоились в сетке.

Штабс-ротмистр пристально смотрел на молодого предводителя красных всадников, и что-то такое не давало ему оторвать взгляд. Китайцы прошли и скрылись за увалом, а Погожев всё глядел им вслед, и лицо молодого человека всё стояло перед глазами.

– Ишь, баба, а туда же – впереди войска, – проговорил вахмистр Андронов, прерывая задумчивость командира.

– Какая баба? – удивлённо переспросил Андрей Яковлевич и, внезапно осенённый, вскрикнул:

– Баба! Честное слово, баба! Как я раньше не догадался... Чудеса, брат ты мой, в решете!