Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

XII

Утром штабс-ротмистр Погожев был нервен и колебался – ехать ему к Лин-Чи или не ехать? По-видимому, опытный атаман не спроста предостерег. Если даотай узнает о столь дружественных сношениях командира русской сотни с хунхузами, голова которого оценена, то это может сильно повредить русскому делу. Но, с другой стороны, Погожеву совершенно невмочь бороться с охватившей его тревогой, с неудержимым желанием увидеть наконец эту таинственную и загадочно-влекущую женщину.

– Пустые страхи! Поеду! – сказал он себе в душе.

Четыре бравых пограничника уже оседлали лошадей, чтобы сопровождать командира, но в последнюю минуту к биваку подъехали неизвестных три всадника. Еще из окна фанзы Погожев рассмотрел, что двое из них – китайцы, один – европеец. Солдаты обступили приезжих и расспрашивали. Командир вышел недовольный на задержку и крикнул через двор:

– Что надо? Кто это?

Расступившиеся пограничники пропустили вперед маленького человечка, одетого в легкий городской пиджак.

– Ба! Господин Пиргель! – вскричал штабс-ротмистр.

Немец тоже узнал офицера.

– Я очень рад, господин офицер, что встретил вас. Не вы ли командир этой сотни?

– Да.

– Следовательно, к вам я и приехал. Дело серьезное и секретное.

– У нас это просто. Пойдемте, – сказал Погожев и, взяв Рудольфа Германовича под руку, отвел в сторону. – Что скажете?

– Меня прислал к вам полковник Лин-Чи. Он просит вас приехать к нему, но только не днем и не на виду у всех, а незаметно, соблюдая осторожность и без конвоя.

– Но позвольте, почему вы очутились вдруг у Лин-Чи?

– Я поступил к нему на службу.

– Не может быть! Давно?

– Около полумесяца.

– Что же вы делаете?

– Есть работа, – уклончиво ответил Пиргель. – Полковник Лин-Чи послал со мною двух человек. Одного я оставлю вам – он вас вечером проводит. Согласны вы?

– Да, конечно.

– В таком случае я возвращаюсь. До свиданья.

– К чему вам спешить, г. Пиргель? Останьтесь позавтракать, – предложил Погожев. – Сколько верст до стана полковника?

– Около двадцати.

– Ну, вот видите. Оставайтесь. Сами перекусите, и кони отдохнут. Чего торопиться.

Пиргель поколебался и согласился. Так как водки он не пил, то за завтраком офицеры усиленно подливали в его рюмку коньяк, а предлагая вино, приговаривали:

– Для перегородки, Рудольф Германович. Нельзя все валить в одну кучу – нужно разгораживать.

Пример ли офицеров был заразителен, или подошла такая минута, но немец пил и хмелел. При оторванности сотни гости были такой редкостью, что даже больной Крыжовский принимал деятельное участие в угощении и в разговорах. Заговорили про Порт-Артур, про последние новости. Он хмурился, отнекивался незнанием, а когда стал совсем пьян, то начал рассказывать циничные истории, которыми жизнь Артура была богата. Смеялись офицеры, смеялся Рудольф Германович, сыпались избитые сальные анекдоты и какие-то приключения, вероятно, наполовину выдуманные, наполовину слышанные, но плагиатом приписанные себе.

Андрей Яковлевич был рассеян, почти не касался рюмки и все хотел навести болтливость Пиргеля на Лин-Чи и скрывающуюся у него незнакомку.

– Да вы расскажите, как вы очутились у Лин-Чи, – чуть ли не десятый раз спрашивая у него.

Пока немец соображал – отмалчивался или отвечал уклончиво. Но наконец прорвался.

– Как поступил на новую службу? Ха, ха, ха! Ведь вы же знаете мою историю с женой. Она ушла к Золотницкому – что же мне делать? Не топиться же из-за скверной бабы! И этот глупый американец взъелся на меня. Не дал обещанных пяти тысяч, стал придираться. А тут приглашает к себе полковник Лин-Чи и предлагает прекрасное место. Я не дурак, чтобы отказываться.

– Разве полковник был в Порт-Артуре?

– Да, приезжал инкогнито по каким-то делам. Ему понадобился человек, знающий Дальний Восток и владеющий языками. Я, кроме четырех европейских, знаю китайский, японский и корейский. Вот мы и сошлись.

– И вы у него живете?

– У него.

– Кто такая та европейская дама, что живет у полковника и разъезжает с красными хунхузами?

Луч сознания мелькнул в отуманенных глазах Пиргеля. Он ответил резко:

– Никаких дам я не знаю… А если бы и знал, то нельзя выдавать секреты хозяина.

Потом он совсем осоловел, его уложили спать и, проснувшись к сумеркам, ему волей-неволей пришлось ехать вместе с Погожевым.

К котловине, в которой расположилась главная штаб-квартира хунхузского атамана, вёл узкий просёлок. По сторонам хмурились сопки, и открытая дорога сменялась лесными зарослями. Проспавшийся Пиргель был молчалив, Погожеву тоже не хотелось говорить о пустяках. Весь путь проехали молча. Уже невдалеке от цели путешествия из зарослей появилось несколько тёмных фигур, и густой голос окликнул по-китайски:

– Кто едет?

Хунхузы проводники ответили каким-то паролем.

Погожев думал:

«У этого изумительного атамана совсем как в военном лагере, в виду неприятеля. Пикеты, секреты, патрули и условный пароль… Отлично».

Он всматривался в темноту между деревьями и, казалось, будто различал ещё и ещё тени людей. Затем лес внезапно окончился, и показались невысокие строения, обнесённые стеной, мрачной при лунном свете. Ворота открылись раньше, чем в них постучали. Первый двор был пуст. Въехали под арку и очутились во втором дворе. Несколько человек в красных куртках кланялись. Штабс-ротмистр хотел было соскочить на землю, но оказалось рано. Его конь пугливо перебирал ногами и храпел. Один из хунхузов взял его под уздцы и повёл. Так миновали третий двор, четвёртый. Со всех сторон дворы были застроены фанзами, но они стояли темными, точно нежилые.

«Спят», – подумал Погожев и достал часы. – Ого, половина одиннадцатого. Не поздно ли я явился?

Наконец серия дворов окончилась. Предшествуемый двумя огромными бумажными фонарями, появился Лин-Чи и его громкий энергичный голос нарушил тишину, становившуюся тягостной и неприятной.

– Пожалуйте, милости прошу. Это хорошо, что вы, Рудольф Германович, остались до вечера и лично проводили Андрея Яковлевича, – говорил атаман, здороваясь и ведя гостя в дом.

Как раньше дворы, так теперь потянулись комнаты. Одна, другая, счётом шесть, освещённых убого и обставленных просто, как в обыкновенных фанзах зажиточных китайцев. Переступая порог седьмой комнаты, Лин-Чи говорил приветливо, как и полагается хозяину:

– Вот сюда. Это мой кабинет… Вас ждёт сюрприз, господин штабс-ротмистр. Держу пари, вы не отгадаете, какую я приготовил вам встречу. Попытайтесь-ка.

– Знаю! Прекрасная дама, которую я встретил во главе вашего отряда, – хотелось сказать Погожеву.

Но из-за письменного стола поднялась невысокая, плотная фигура русского офицера и Андрей Яковлевич разочарованно узнал в ней того подполковника, которому была подчинена его сотня.

XIII

Кабинет был как кабинет. Необычный для китайца, но совершенно средний для русского. Большой письменный стол, американский стол-бюро и конторка для работы стоя. Кожаная мебель, обои не из дорогих, ковёр не пышный, чучело огромного тигра, убитого, как оказалось, самим Лин-Чи, портреты каких-то важных китайцев – вот и всё.

Подполковник генерального штаба, которому подчинялся Погожев и который являлся, по-видимому, начальником Лин-Чи, серьёзно и долго пояснял свой план относительно Фын-Хуан-Ченского района. Основывался этот план на том, что Андрей Яковлевич обязан был перенести стоянку сотни поближе к городу Фын-Хуан-Чену и в возможно короткий срок написать своему начальству как можно больше жалоб на даотая. Подполковник эти жалобы будет передавать мукденскому генерал-губернатору, и в конце концов явятся обоснованные мотивы для требования смещения нежелательного китайского генерала, настроенного враждебно к русским. Всё это было скучно и, кроме кляузных историй, ничего не сулило в будущем.

– А если это не поможет, то докончите дело вы, – сказал подполковник атаману.

Лин-Чи без слов кивнул, и его холёные пальцы нервно хрустнули. Несколько минут помолчали.

Подполковник раскуривал папиросу, Погожев думал:

«Стоило ли ехать!.. Неужели я не увижу её?..»

– О, я докончу это дело! – проговорил вдруг Лин-Чи. – Я, собственно, не понимаю, зачем тянуть его? Почти наверное могу сказать, что добровольно генерал не уйдёт и его не сместят. В Пекине существует сильная партия, поддерживающая ставленников Японии и ненавидящая русских. Эта партия не допустит, чтобы фынхуанченского даотая сместили… А я… Гм… Я бы живо заставил его уйти по доброй воле. У меня есть с этим генералом старые счёты. Никто и не подумает, что я действую заодно с русскими. Право, вы поручите мне это теперь же.

– Нет, Лин-Чи. Будем последовательны, – сказал подполковник миролюбиво. – Если можно обойтись без насилия…

– Нельзя, – резко перебил атаман.

– Но мы обязаны попытаться.

Лин-Чи снова хрустнул пальцами, но промолчал.

– Значит, с этим вопросом покончено, – сказал подполковник. – С завтрашнего же дня принимайтесь действовать, Андрей Яковлевич.

– Слушаю-с, – официально ответил Погожев.

Хозяин пригласил в столовую ужинать. И пока шли туда, пока лакей-хунхуз подавал лёгкий ужин, а за ним чай, Погожеву думалось:

«Вот сейчас… Вот сию минуту!..»

Он нервничал, посматривал на дверь, старался по обстановке или по какому-либо случайному признаку бесповоротно определить, что незнакомка действительно здесь, близко. Но ничто ни о чём не говорило. Столовая была проста, гостиная тоже. Штабс-ротмистр заглянул в полуоткрытую дверь следующей комнаты и увидел, что это спальня – небольшая, скудно обставленная спальня одинокого человека.

– Мне говорили, – неожиданно произнёс Погожев за чаем, – что у вас, Лин-Чи, живёт какая-то красавица-европейка. Правда это?

Атаман недовольно поморщился.

– Не верьте слухам. Про меня вообще рассказывают много небылиц, – ответил он равнодушно.

Штабс-ротмистр понимал, что вообще вопрос его неуместен и неделикатен. Но ему во что бы то ни стало хотелось выяснить: есть или нет этой женщины.

– Неужели я ошибся и обыкновенного хунхуза принял за красавицу? – думал он на обратном пути к своей деревне.

Уже смеркалось, когда злобный, в отвратительном расположении духа, Андрей Яковлевич укладывался спать на пышную постель из душистой травы. Рядом храпел Белотканов. Утомлённый мозг Погожева работал вяло и раздражённо. Сон был тяжёлый, без видений, и проснулся штабс-ротмистр поздно, с настроением ещё хуже, чем ночное.

Дав на сборы два часа, он вывел сотню из деревни, построил повзводно и – слева по четыре – пограничники двинулись к Фын-Хуан-Чену. Корнета Крыжовского везли в китайской фудутунке.

Так как хунхузский лагерь Лин-Чи находился приблизительно на половине дороги между Фын-Хуан-Ченом и стоянкой сотни, то новый бивак пограничников оказался ближе к котловине атамана, чем старый. Проезжая мимо серых строений хунхузского лагеря, Погожев даже не смотрел в их сторону. Вместо тревоги и сладостного томления он чувствовал теперь лишь досаду и скуку. В душе словно бы опустело. Мираж, созданный воображением, исчез. За мечты вчерашних дней было стыдно.

– Как ты его ни верти, а он всё-таки хунхуз. Никаких прекрасных женщин у него нет, – думал Андрей Яковлевич. – Пусть напялит не только английское, а хоть и испанское платье – ни одна синеокая донна за ним не побежит. Нужно будет присмотреть себе маньчжурку поинтереснее, а то лезет всякий вздор в голову.

Когда спал полуденный жар, Погожев взял четырёх солдат и поехал в город. Фын-Хуан-Чен представлял собою обыкновенный провинциальный городишко, каких в Маньчжурии десятки. По сравнению с Мукденом и даже с Ляояном он казался большой деревней.

Войска русских здесь бывали часто, а потому появление штабс-ротмистра не произвело почти никакого впечатления. Лишь праздные ребятишки глазели, засунув грязные пальцы в нос или в рот – смотря по наклонностям.

– Где дом даотая? – спросил Погожев у первого взрослого китайца. Тот не понял. Русские так редко объяснялись самостоятельно по-китайски, что обыватели принимали китайскую речь за какую-то непонятную иностранную. Пришлось повторить. Обрадованно закивав, китаец подробно рассказал: ехать прямо, свернуть по улице вправо, будет площадь, на которой расположены казармы и дом даотая.

Ещё подъезжая к площади, Андрей Яковлевич услышал звуки фанфар, а затем громко и резко грянул настоящий духовой оркестр.

– Эге, да здесь русские! – пробормотал Погожев.

Однако оказалось, что это под музыку марширует китайская пехота. У домов толпились любопытные горожане.

– Как найти даотая? – спросил штабс-ротмистр у китайца в форме, по-видимому, полицейского.

Тот указал на группу, стоявшую посреди площади. Погожев спешился и, войдя в первый попавшийся двор, вызвал хозяина. Тот испугался, долго не хотел пускать к себе русских, но когда на него прикрикнули, а затем посулили золотой – нехотя согласился. Оставив двух солдат у лошадей, приказав расседлать и хорошенько выводить, Андрей Яковлевич пошёл на площадь.

Китайской пехоты было человек шестьсот. Вероятно, даотай делал им смотр. В строю развевалось много знамён, огромных, расшитых золотыми драконами по жёлтому полю. Длинно и неровно выстроенная в две шеренги, пехота вразнобой, как попало, производила эволюции. Опытный глаз офицера видел, что обучены солдаты скверно. Ничего похожего на европейскую строевую выучку в этом войске не было. Однако это не мешало начальству быть таким же, каково оно повсюду. Окружённый офицерами, стоял даотай и важно смотрел на маршировку. Погожев его узнал по генеральскому розовому шарику на шапочке, украшенной павлиньими перьями.

У Андрея Яковлевича был выработан такой план: он попросит даотая посодействовать в покупке провианта и фуража. Мол, не зная местных цен и опасаясь недоразумений с жителями, прошу вас указать способы приобретения. На этой почве, конечно, тотчас же произойдут скандалы и неприятности. Даотай, говорят, заносчив и даже груб с русскими. К тому-другому можно будет придраться – и ряд бумаг полетит начальству.

Так думал Погожев и, похлопывая стеком по сапогу, медленно шёл к группе китайских офицеров.

XIV

Даотая, очевидно, предупредили. Он мельком взглянул на штабс-ротмистра и когда тот был шагах в пяти, проговорил громко и брезгливо:

– Что надо этой русской собаке?

Погожев остановился. Он готов был ко всякому приёму, но не к такому. Кровь прилила к лицу и хлынула. А даотай, нарочно не оборачиваясь к офицеру, уверенный, что русский по обыкновению не знает ни слова по-китайски, сказал также громко и также брезгливо:

– Переводчик, спроси у этой сволочи, что надо? Скажи, что только русские неучи могут лезть без приглашений и не предупреждая. Я занят.

Он оглянулся в пол-оборота, окинул Погожева презрительным взглядом, и глаза их встретились. Несколько секунд две пары глаз словно бы боролись, и вдруг Андрея Яковлевича толкнуло что-то вперёд. Он шагнул раз, другой, третий. Озадаченная свита расступилась. Характерно и жёстко взвизгнул в воздухе гибкий стек. Розовощёкое лицо дёрнулось вправо, потом влево, а твёрдая шапочка покатилась по пыльной земле.

И точно под ногами взорвалась бомба – так стремительно бросилась свита врассыпную.

– Взять его! – рявкнул на всю площадь штабс-ротмистр. – Крути руки! Так! Веди во двор!

Двое дворовых пограничников привычно и легко подхватили даотая. Шелковая куртка, вышитая богато и нарядно, разорвалась. Китаец опешил, жалко съёжился и покорно зашагал, подстёгиваемый болью в вывернутых за спину руках и налитыми кровью глазами Андрея Яковлевича.

Шестьсот солдат и человек тридцать офицеров, разинув рты, смотрели на эту картину и не шевелились. Их генерала, имеющего над ними чуть ли не право жизни и смерти, схватили три человека, а они стояли, загипнотизированные каким-то странным испугом и внезапностью происшествия. Молчали фанфары, безмолвствовал оркестр.

Погожева же било как в лихорадке. Нащупав в кармане револьвер, он думал:

– Пусть бросятся… Пусть!

И подбритый затылок с длинной чёрной косой казался неизъяснимо желанной целью для первой пули.

– Тоже мне, войско! – презрительно бурчал вахмистр Андронов, водворяя совершенно притихшего китайского генерала в чистую комнату. – Войско! Эй, Фёдоров. Становись здесь с винтовкой и карауль. Чуть захочет бежать – вали прикладом, а то и пулей. Чтобы смирно сидел.

Даотай закрыл глаза, что-то мычал неразборчиво и покачивался из стороны в сторону, сидя на деревянной лавке. В соседней комнате Погожев быстро ходил из угла в угол. От оскорбления и злобы он всё ещё кипел, губы сохли, и он то и дело облизывал их сухим языком.

– Кажись, собираются, ваше благородие, – тревожно доложил Андронов, появляясь в дверях.

– Кто собирается?

– Ихние офицеры. Войско шумит. Надо бы послать за подмогой, а то задавят – пикнуть не дадут.

– Да, да. Пошли кого-нибудь. Пусть скачет карьером. Сказать поручику Белотканову, чтобы не жалел лошадей. Мол, секунда дорога! – отрывисто бросал Андрей Яковлевич и всё бегал, точно в ногах была заведённая пружина, не позволявшая остановиться. – Кони-то поседланы хоть?

– А как же. Все поседланы.

– Заведи в конюшню… Сами идите в фанзу и запереть двери.

Шум приближался. Кричали сотни людей, ревели фанфары, кто‑то стрелял в воздух, должно быть, для воодушевления. Андронов нащупал лазейку на чердак и увидел оттуда большую толпу. Потихоньку и с опаской она подвигалась к фанзе, занятой русскими. Шумели всё сильней, стреляли чаще, потрясали над головами ружьями и саблями.

– Ваше благородие, дозвольте мне с Храповым залечь на чердак, а Фёдоров останется при пленном. С чердака лучше отстреливаться, если они полезут, – сказал Андронов.

– Сколько у вас патронов?

– Штук по тридцать на винтовку.

– Ладно. Полезай.

Через несколько минут Андронов тихо проговорил сверху:

– Малый-то поскакал, ваше благородие. Лупит на гору что есть духу, только пыль вихрем!

– Куда на гору?

– А в сотню. С крыши видать. Верст двенадцать будет, я полагаю.

– Меньше.

– Не, не меньше! Одно звание, что дорога. Здорово подобьются кони!

– Хорошо, иди к окошку.

Захлопали ворота, толпа загудела на дворе. Сотни голосов сливались в один гул, и нельзя было разобрать выкрикиваемых слов.

– Что ж, пусть убьют! – пронеслось в разгорячённой голове штабс-ротмистра. – Пусть убивают… Но раньше я собственными руками прикончу этого мерзавца. Пускай… Посмотрим… Могут убить, но город живьем спалить. Ого! Иван Иванович им покажет, как убивать русских офицеров!..

Снаружи шумели. Кажется, кто-то пробовал крепость дверей. Погожев крикнул на чердак:

– Эй, Андронов! Я выйду и поговорю с ними, а ты смотри не зевай. Чуть что – пали им прямо в рожу.

– Будьте благонадёжны, ваше благородие, – ответил вахмистр, и по голосу можно было догадаться, что душа его наполнена отнюдь не страхом, а жгучестью момента, и что меньше всего он думает в эту минуту об опасности.

Широко, со стуком, распахнулись двери, и штабс-ротмистр вышел на крыльцо.

– Что вам нужно? – громко спросил он по-китайски.

Слишком близко подошедшие к фанзе бросились назад. Толпа ежилась у надворных строений и у ограды. Часть топталась на улице.

– Я спрашиваю, чего нужно? – ещё громче выкрикнул Андрей Яковлевич.

Зашикали, замахали руками, стало тише.

– Да не кричите так. Пусть объяснит кто-нибудь один, – начальнически скомандовал Погожев и сразу наступила тишина.

Вышел седой, полный китаец с простодушным хорошим лицом и сказал:

– Я помощник даотая. Мы пришли просить вас отпустить нашего начальника.

Погожев ответил так, чтобы все слышали:

– Я отпущу даотая, как только придёт в город наше войско. Отпущу через полчаса.

– Я вас понимаю, конечно, – криво улыбаясь и глядя в сторону, говорил простодушный чиновник. – Я понимаю, но они не желают ничего знать. Требуют, чтобы сию минуту освободили, – и он указал на толпу.

– Вздор! Подождут! – крикнул Погожев. – Пусть спокойно разойдутся по домам, и тогда я обещаю, что вся история окончится мирно. Иначе, смотрите, вы плохо знаете нас, русских!..

Толпа загудела, заволновалась. Покрывая нарастающий шум, Андрей Яковлевич опять крикнул:

– Если осмелитесь напасть, то сожгу весь город! Камня на камне не оставлю!..

В ту же минуту грохнуло несколько выстрелов. Злобно ударились пули в стену возле Погожева, и руку выше локтя ожгло острой болью. В ответ слуховое окно фанзы вспыхнуло огоньками и закурилось дымком. Толпа шарахнулась, штабс-ротмистр захлопнул дверь и сквозь пальбу и вой понеслись крики раненых.

XV

– Ах, чёрт их дери, кажется, озверели, – тревожно говорил Андронов и с озабоченным видом выпускал пулю за пулей. – Валяй, Храпов. Чего возишься. Жарь, прямо в кучу!

У Погожева по руке текла кровь, и капая с тыла ладони, образовала в желобке между двумя пальцами темный и липкий сгусток. Он вынул револьвер и вошёл в чистую горницу.

– Иди к Андронову на чердак. Этого я сам покараулю, – приказал он солдату.

Толстые стены фанзы представляли хорошую защиту от пуль, но окна, обтянутые прозрачной бумагой, заменявшей стекло, уже сплошь походили на решето. Пули щёлкали, разбивали мебель, круша дерево в щепки.

Погожев смотрел на бледного даотая и думал со злобой: «Обострил отношения!»

Потом со стороны китайцев пальба стала реже. Штабс-ротмистр выглянул в окно и увидел, что на дворе валяется десятка полтора тел, а остальные спрятались за ограды, за строения, в сараи – и оттуда стреляют.

«Продержимся или нет? – размышлял Погожев, смотря на часы. – А вдруг они бросятся сразу и выломают двери?.. Гмм... Тогда пиши пропало…»

Кровь всё капала. Погожев ощущает боль, смотрит на рукав, ставший тёмно-красным, переводит взгляд на трясущийся подбородок даотая – в нём опять вспыхивала злоба.

– У-у, подлец! – бурчит он.

Есть сильное желание навести дуло и… Но штабс‑ротмистр сдерживается.

В фанзе начинает тускнеть– зашло солнце. Тревога растет. Если Белотканов не успеет до темноты – конец. Этот сброд притаился и три метких винтовки загнал их в норы. Но стоит наступить мраку – они тотчас же кинутся.

– Наши идут! – надрываясь, кричал Андронов с чердака. – Шибко скачут, ваше благородие!

– Ладно. Прекратить огонь! – отдаёт штабс-ротмистр распоряжение и чувствует, что голова начинает кружиться, а перед глазами замигали жёлтые огни.

Снаружи поднимался невообразимый гвалт. Наступающие сумерки позволяли рассмотреть, как множество людских теней шмыгают через заборы, ползут по крышам, ходко удирают вдоль площади. Глухо гудит земля под полутораста скачущими всадниками, тяжело хрипят полтораста лошадиных грудей.

Но Андрей Яковлевич ничего этого не видит и не слышит. Тот испуганно отшатнулся и с мягким стуком Погожев свалился сначала на лавку, а потом мешком на пол, в ту самую лужу чёрной крови, которая набежала из раны.

– Что же с этой китаезой делать? – с недоумением говорил Белотканов, глядя на сидящего всё в той же позе китайского генерала.

– Повесить бы за озорство, – тихо роняет вахмистр Андронов и плотоядно скалится.

– Повесить? Гм… Это, конечно, правильное рассуждение. Однако спешить не к чему. Всё-таки генерал.

– Генерал! – презрительно цедил вахмистр. – Генерал… Нешто такие генералы-то

– Ну-ну, помолчи, братец. Тебя не спрашивают. Если его надлежит повесить, то, не бойся, вздёрнем в лучшем виде… Как командир?

– Лежит. Фершал примочки кладет.

– Значит, заночуем здесь. Расставь дозоры, да гляди у меня – не спать!

Вскоре Погожев пришёл в себя, и даотая под охраной взвода отвели в губернаторский дом и сдали с рук на руки помощнику, для верности взяв расписку. В полночь сотня ушла из города, а утром Андрей Яковлевич командировал к подполковнику Белотканова, что бы тот лично доложил обо всех событиях.

Оттого ли, что рана долго не была перевязана и загрязнилась, или оттого, что крови вытекло чересчур много, но у Погожева появилась лихорадка. Он лежал на охапке сена и то кутался в бурку, то сбрасывал с себя решительно всё. Вместе с телом и мысли его переживали попеременно озноб и жар. Минутами история с даотаем рисовалась в комическом свете. Огрел зазнавшегося китайца по физиономии – скажите, какая важность! Пусть не ругается. Русский офицер ему, чёрт возьми, не китайская пешка, с которой можно поступать, как вздумается». И в штабе похохочут. Ещё бы! Грозу Маньчжурии, «железного даотая», как его прозвали японские газеты – и вдруг бьют в присутствии всего гарнизона! Перестрелка и кутерьма – это, конечно, вздор. Не отдаваться же штабс-ротмистру Погожеву в руки разъярившейся толпы! В Порт-Артуре во всём этом отлично разберутся и станут на сторону Андрея Яковлевича…

Но воспалённая лихорадкой кровь мутила и спутывала работу мозга. Ни с того, ни с сего вдруг накатывали страшные предчувствия и страшные картины. Штабс-ротмистру мерещилось, что его обязательно должны арестовать, что где-то здесь, близко, за дверями, уже ждут и подстерегают тюремщики. Поступок его с даотаем рисовался мрачным и тяжким преступлением. Погожев вскакивал, кричал, звал вахмистра Андронова, хватал фельдшера за руки, умолял защитить его и спрятать.

После снова наступало облегчение, видения исчезали, Андрей Яковлевич успокаивался.

Так шло три дня. Белотканов уже подумывал об отправлении командира куда-либо в лазарет. Поручик доложил начальству о случае в Фын-Хуан-Чене, и, кажется, подполковник генерального штаба весьма этому происшествию обрадовался. Он подробно расспрашивал Белотканова и приказал, чтобы сотня ничего не предпринимала и ожидала дальнейших событий на новом постое в двенадцати верстах от Фын-Хуан-Чена.

На четвёртый день состояние Погожева стало особенно тревожным. Ни на минуту не приходя в сознание, он метался и кричал, ища спасения от каких-то невидимых преследователей. Белотканов ходил по двору нахмуренный, в сотне царило тревожное настроение.

– Глупейшее положение! – говорил Белотканов корнету Крыжовскому. – Отправлять его в таком состоянии в Ляоян или в Порт-Артур невозможно. Это верная смерть. Если бы хоть экипаж какой-нибудь, а то неугодно ли трястись в фудутунке двести вёрст по сопкам и оврагам. На нашего же фельдшера надежда плохая.

– Вызвать врача, – советовал Крыжовский.

– Легко сказать. Пока вызовешь, пока он приедет – пройдёт две недели.

Вечером неожиданно явился Лин-Чи. Узнав, что Погожев ранен и лежит без сил, атаман опечалился. Он внимательно осмотрел больного и предложил:

– Отдайте его мне.

– То есть как это? – не понял Белотканов.

– Я возьму его к себе и буду пользовать. У меня есть врач, есть медикаменты. Отдайте, словно бы в лазарет.

Поручик поколебался, но Крыжовский поддержал:

– Это, по-моему, прекрасная мысль. Если полковник так добр, то ничего лучшего не придумать.

И вот однажды ночью Андрей Яковлевич очнулся в странной, непривычной обстановке. Первой его мыслью было, что это яомынь даотая. С проступившим на лбу холодным потом штабс-ротмистр поднялся с постели. Голова закружилась, ноги отказались идти.

– Фельдшер! Эй, кто есть! – хрипло проговорил Погожев.

На столе горела лампа, кругом стояла тишина.

– Что же это такое? Неужели меня захватил даотай? – соображал Андрей Яковлевич, и ему вдруг сделалось страшно.

– Фельдшер! Фельдшер! – крикнул он громко.

Никто не отозвался. Комната убрана дорого, но начиная от красивых циновок на полу и кончая картинами, коврами, занавесями окон и потолком, затянутым шёлковой материей – всё типично китайское. У маньчжурских крестьян ничего подобного нет – очевидно, Погожев в плену у даотая.

И вдруг мелькнула мысль:

– Бежать! Бежать, пока ночь, пока надзор слаб, пока его считают умирающим и лежащим без сознания. Бежать сию минуту!

Рядом с лампой на столе какие-то склянки и бутылки. Держась за стул, за стол, колеблющийся и трясущийся от волнения и слабости. Андрей Яковлевич берет первую попавшуюся бутылку и по запаху узнает херес. Прямо из горлышка пьет. Сухое вино живым пламенем проходит по телу, сразу ударяет в голову.

– Бежать! .. Где одежда?..

Торопясь, боясь дышать, штабс-ротмистр надевает рейтузы, натягивает сапоги, китель, предусмотрительно отстегивает шпоры, чтобы не звенели. Какая удача – револьвер, старый испытанный «Наган», в кармане! Это придает Погожеву столько силы и отваги, что он готов хоть в бой.

Тихо, с массой предосторожностей, открывается окно, тушится лампа. На дворе светло и безмолвно. Луны из-за строений не видно, но и в тени можно отлично разобраться. Дворик квадратный, имеет несколько выходов, но все они ведут в жилые дома. Как быть? Как узнать ту дверь, за которой меньше опасности? А не лучше ли осмотреть комнаты, смежные с его темницей?

Погожев приоткрывает двери, заглядывает – никого. Комната большая и тоже богатая, но в ней ни души. Бесшумно офицер ступает по мягким циновкам и прикладывает ухо к следующим дверям. Тишина такая, словно бы дом необитаем. Он проникает в полутёмную, слабо освещённую прихожую. На полу у стены спит китаец, возле него винтовка. По-видимому, это караульный. Погожев крадется дальше. Вот огромный покой, вероятно, высокий и неуютный, потому что в нём прохладно. В окна глядит луна и озаряет блестящие циновки и ковровые дорожки, убегающие вглубь, теряющиеся в тени. И вдруг доносятся голоса. Штабс-ротмистр прислушивается. Не галлюцинация ли это? Не шалит ли его лихорадочная фантазия, возбуждённая вином? Нет, ясно, отчётливо слышится русская речь. Где-то близко, за тонкой стеной. Приятный теноровый голос, красиво картавя на «р», произносит:

– Значит, вы не хотите подчиниться?

Ему отвечает резкий баритон, и Погожеву казалось, что где-то он его слышал раньше:

– Если бы вы мне указали закон, основываясь на котором вы требуете подчинения, я согласился бы. Но вы хотите проделать со мною ещё больший произвол, чем позволяю себе я.

– Нам ставят в вину, что мы дали в Маньчжурии хунхузам полную волю. В Америке и в Японии по этому поводу кричат на всех перекрёстках, грозят.

– Пусть кричат. Ответьте, что Маньчжурия русскими не оккупирована и русская юрисдикция в стране этой не имеет силы. Пусть предъявляют обвинения китайскому правительству, – говорит знакомый голос.

«Кто это? – старался вспомнить Погожев. – И о чём они говорят?»

В следующую минуту тема беседы для штабс-ротмистра становится понятной.

– Не упорствуйте, мой милый, – говорит тенор, произносящий «r» вместо «р». – Похитив эту госпожу Тринклер, вы столько наделали нам хлопот, что, право же, наши условия незаслуженно мягки. Выдайте её и делу конец.

– Вы шутите. С какой стати я выдам вам женщину, которая не желает быть выданной? Она пришла по своей воле и уйдёт только тогда, когда сама этого захочет.

– Берегитесь! Я принуждён буду прибегнуть к силе, – твёрдо выговорил картавящий.

– Попробуйте! – резко и вызывающе ответил баритон, и Погожев чуть не вскрикнул, узнав наконец атамана Лин-Чи.

– Подумайте, удобно ли вам ссориться с русскими. Русские дают вам убежище. Ваша голова оценена, за вами повсюду следят.