Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Чепуха! Для меня весь Китай – убежище. Я переберусь со своими людьми в любую провинцию и всегда буду такой же хозяин. Моя голова оценена, но стоит мне показаться в Мукдене, Тянь-Цзине, Чифу, Шанхае – как высшие правительственные власти бегут меня встречать. Вице-короли подносят мне хлеб-соль, устраивают в честь моего посещения народные празднества. Зачем вы говорите заведомую неправду? Русским я больше нужен, чем они мне. Не я плачу за союз с вами, а вы мне. Не я искал дружбы с вами, а вы ее искали. Я не боюсь ваших угроз, и мне не страшна дряблая китайская администрация.

– Но вы забываете, что с одной стороны стоит русская казачья бригада, а с трёх остальных – наши пограничные сотни. Вы окружены, вам не дадут уйти.

– Ха, ха, ха! – рассмеялся Лин-Чи. – Бригада! Сотни! Оставьте, почтеннейший! Во-первых, у меня тоже бригада. Да-с, не улыбайтесь. Испытанная, верная бригада, европейски обученная и прекрасно снабжённая оружием. А главное, моя бригада – из ртути. Понимаете, она неуловима, моя бригада. По моему слову бригада эта растает через час. Была и нет её. Смешается с мирным населением, рассыплется, как горсть песку на речном берегу. А через неделю – минута в минуту – мы вынырнем за сотни вёрст отсюда, где-нибудь по ту сторону Лао‑Хэ, или возле Шанхая, под стенами Пекина.

– Мне надоело спорить с вами, Лин-Чи. Ответьте прямо: согласны вы выдать похищенную американку или не согласны?

– Нет, не согласен.

– Следовательно, разговор мой окончен. Прощайте. Завтра я уеду в Артур и доложу результаты переговоров начальству.

Погожев не знал, что ему делать: войти ли в комнату разговаривающих или потихоньку удалиться. Он ещё не успел принять того или иного решения, как почувствовал, что в обширном зале он не один. От тёмной стены отделилась невысокая светлая фигура и, как привидение, пошла на штабс‑ротмистра.

– Кто это? Кто здесь? – вскрикнул он, сжимая рукоятку нагана.

– Тише, не кричите. Что вы здесь делаете? Зачем встали с постели? – шёпотом говорила фигура.

Она вышла на освещённое Луной место и Андрей Яковлевич разглядел женщину.

– Моя незнакомка! Американка! – сообразил штабс‑ротмистр.

– Как вам не стыдно подслушивать, – шептала она. – Идите скорей в свою комнату. Они сейчас выйдут, и будет нехорошо, если застанут вас. Идите же.

Было всё это так внезапно, так чудесно и так походило на сказочный сон, что Погожеву захотелось стать на колени и молитвенно протянуть руки к этой женщине.

– Я люблю вас. Не гоните меня, – силился проговорить Андрей Яковлевич, но губы его беззвучно шевелились, а голова кружилась.

– Ну, идите же, – повторяла госпожа Тринклер.

Голоса Лин‑Чи и его собеседника послышались совсем близко. Кажется, они шли в темный зал. Погожев желал послушаться и не мог. Прислонившись к стене, он ощущал разливающуюся слабость, головокружение и неизъяснимо-приятную беспомощность. Мутилось соображение и подкашивались ноги.

– О, да вы еле стоите! – проговорила американка, всмотревшись в побелевшее лицо офицера. – Вам дурно, да?

Мягко Андрей Яковлевич опустился на одно колено, потом на другое и коснулся лицом её платья.

– Что вы говорите?.. Громче. Я не слышу.

Губы Погожева всё шевелились. Тринклер наклонилась к самому его лицу и разобрала:

– Не гоните меня... Я люблю...

– Бредит. Ну, что я буду с ним делать? Эй, кто есть! Люди! Сюда, ко мне!

Распахнулась дверь, вбежали заспанные китайцы и на руках унесли штабс-ротмистра. Он всё силился что-то вымолвить, губы шевелились, кривились в улыбке, а глаза были закрыты.

– Кто дежурил у него? Почему не досмотрели и позволили больному встать? – сердито говорила американка, помогая укладывать раненого.

Андрей Яковлевич слышал её голос, но не понимал смысла слов. И оттого, что она была близко, оттого, что он был ребячески бессилен – охватило блаженное состояние истомы, словно бы тысячи ангелов, светозарных и прекрасных, обвевали крылами его начинающееся забытье.

XVI

Утром Андрей Яковлевич был разбужен звоном шпор – по комнате ходил поручик Белотканов.

– А, это вы, Иван Иванович. Как дела? – бодро спросил командир.

Поручик не на шутку обрадовался.

– Батюшка, отец родной! Снимите, ради Создателя, тяжесть эту. Ну её к дьяволу! Замотался я, не знаю, как быть.

– В чём дело?

– Да как же! Наш подполковник прислал предписание, строжайшее и секретнейшее, чтобы и я, и сотня закрыли глаза на поступки Лин-Чи. Как бы он себя ни вёл, что бы он ни делал – мы словно бы не видим, не слышим. Понимаете? Никак Лин-Чи взялся раскатать окончательно даотая – такое я, по крайней мере, вывел заключение. Ну и значит, чтобы мы не совались. Пусть лупят…

– Так что же? Сидите и молчите.

– В том-то и штука, что не дают сидеть. Вчера приехал из Порт-Артура дипломатический чиновник. У него полномочия от главного начальника и конвой в двенадцать человек. Явился он с какой-то миссией к Лин-Чи…

– Ну, дальше, – перебил Погожев.

– О чём они говорили – чёрт их знает. Только приезжает чиновник сегодня утром и, как бы вы думали, какое он отдаёт мне приказание?

– Ну?

Белотканов, говоривший и раньше вполголоса, теперь тревожно осмотрелся и зашептал на ухо командиру:

– Он приказывает арестовать Лин-Чи. Захватить и его, и какую-то женщину, якобы им похищенную и содержащуюся здесь в плену. Из-за этой бабы, будто бы, происходит множество недоразумений между нашим правительством и Соединёнными Штатами…

Андрей Яковлевич приподнялся на локте, глаза его заблистали, и он спросил в волнении:

– Вы говорили, что наша сотня ничего поделать не сможет, что шайка Лин-Чи очень многочисленна и отлично вооружена, имеет пулемёты и даже четыре горных орудия?

– Говорил.

– Ну, и что же?

– Он настаивает, чтобы обманом взять.

– Каким образом?

– Вся банда хунхузов должна произвести какую-то операцию, и здесь её не будет. Этим я должен воспользоваться, напасть и захватить в плен, после чего спешно двигаться в Ляоян.

– Глупости, – резко проговорил Погожев. – Мы не имеем права нападать на Лин-Чи, так как он – наш союзник. Пусть чиновник переговорит с нашим непосредственным начальством. Когда подполковник, которому мы подчинены, отдаст нам такое приказание – тогда другое дело.

– Но у этого бумаги подписаны главным начальником.

– Хоть кем угодно – меня это не касается.

Белотканов, видимо, колебался. Андрей Яковлевич это заметил и проговорил, вскакивая:

– Да и вообще – я командир сотни. Скажите этому чинодралу, что пусть со мной поговорит. Эй, прислуга! Бой!… Одеваться!

Вся слабость ночи моментально исчезла. Погожев чувствовал лёгкую боль в руке – и только. Что-то подсказывало ему, что готовятся важные события и их следует взять в свои руки.

Одетый, с левой рукой на перевязи, он, как вчера, выпил хересу прямо из бутылки и приказал китайцу:

– Доложи полковнику Лин-Чи, что я немедленно хочу его видеть. Скажи: я сейчас уезжаю.

Белотканов от удовольствия потирал руки.

– Вот это здорово! Это я понимаю!.. А то, чёрт их знает, кого слушать.

– Где этот чиновник?

– В сотне. Я оставил его завтракать с корнетом Крыжовским, а сам поскакал доложить вам… Очень чванная бестия!

– Кто, чиновник-то?

– Ну да. Не вступает ни в какие объяснения. Приказывает, будто генерала – и никаких.

– Полковника Лин-Чи нет. Уехал с утра, и неизвестно, где он, – сказал вернувшийся китаец.

– Хорошо. Когда полковник вернётся, то передай, что я очень благодарю его за приют и лечение. Это на тебе…

Оделив прислугу, Погожев уехал. До деревни, где стояла сотня, было вёрст шесть.

Всю дорогу офицеры молчали. Андрей Яковлевич думал о том, что план изменнического нападения на Лин-Чи – позорный план. Все его симпатии тянулись к атаману и к той красивой женщине, которая так странно появилась ночью и которую будто сквозь сон вспоминал штабс-ротмистр. Чиновник ему был неприятен, и, если представится хоть малейшая возможность не исполнить его требований, то Погожев, конечно, их не исполнит. Пусть столкуется с подполковником. Уж наверное тот не выдаст своего приятеля и союзника Лин-Чи!

– Командир сотни, штабс-ротмистр Погожев. Чем могу служить? – холодно-вежливо сказал Андрей Яковлевич, здороваясь с гостем.

Чуть-чуть близорукий, молодой, высокий, вылощенный, блондин, в высоких сапогах и почему-то со шпорами, чиновник ответил:

– Прибыл к вам по приказанию высшего начальства в крае. Чиновник русской дипломатической миссии барон фон-Кройф. Очень рад познакомиться.

Крыжовский, кое-как передвигавшийся с палкой по комнате, угощал Кройфа чаем и коньяком. Видя, что гость не спешит сообщать о деле приезда, Погожев приказал сделать себе яичницу и с аппетитом стал её уничтожать. Барон присматривался к командиру, прихлёбывал душистый чай и вдруг спросил:

– Послушайте, как же вы это решились?

– Что?

– А этого даотая. Ведь они могли растерзать вас! При войске, при офицерах!

– Ну, вот ещё! – беспечно улыбнувшись, ответил штабс-ротмистр.

– Когда мне рассказал корнет Крыжовский – я не поверил. Думал, преувеличивает.

– Разве до вас это не дошло?

– Нет ещё. В Артуре против этого даотая измышляются дипломатические комбинации… Однако это интересно. Вы расскажите.

– Что ж тут рассказывать. Я подошёл, а он ругается. Сволочь, говорит, собака, говорит. Я его стеком и приказал скрутить.

– Неужели по лицу стеком?

– А как же. Будь это не китаец, а француз, англичанин, немец – всё равно съездил бы. Как же иначе? Только и остаётся – в морду!

– Гм… Да-а! – протянул чиновник.

– Европеец ничего подобного себе не позволил бы, а азиат зазнаётся, и оставлять этого нельзя.

– Всё-таки, знаете, круто. Ещё ударить – я понимаю. Оскорбление за оскорбление. Но крутить руки и брать под арест!.. Гм… Это сильно.

– Для самозащиты. Ударь я его и оставь на свободе – он, пожалуй, повесил бы меня на площади вместе с моими сотниками.

– Даже, наверное, повесил бы, – подтвердил Белотканов.

– Вы именно такой человек, какой мне нужен. Вам говорил поручик о моём плане относительно Лин-Чи? – спросил фон-Кройф.

– Неясно говорил. Я многого не понял.

– Этого хунхуза нужно захватить. Помимо того, что мы обязаны освободить пленницу-американку, им похищенную в Артуре, есть ещё другие причины.

– Именно?

– Гм… Он неудобен для нас, и дружба эта русских очень компрометирует. Лин-Чи не просто хунхуз, а глава тайной партии, мечтающий произвести в Китае государственный переворот. Мы не можем таким господам покровительствовать и, тем более, входить с ними в союзы. Это ошибка некоторых офицеров генерального штаба – из увлекающихся и молодых.

– Я всё же не уясняю себе вашего плана.

– Он прост. Вам, вероятно, известно, что сегодня-завтра Лин-Чи должен напасть на одного местного туземного правителя и свести с ним какие-то свои личные старые счёты? Этим мы воспользуемся и в его отсутствие нападём на лагерь. Там нам сопротивления, конечно, не окажут. Забрав американку, мы пошлём к атаману гонца, спешно его вызовем для переговоров и захватим. Хитрость должна удаться, ибо всё будет сделано быстро и под покровом ночи.

– А затем, как вы думаете поступить с Лин-Чи?

– Этого я уж не знаю. Я лишь доставлю его в Порт-Артур. Вероятно, его выдадут пекинскому правительству.

– Будьте добры, барон, показать мне предписание.

– Какое?

– О том, что моя сотня отчисляется из распоряжения подполковника и переходит в подчинение к вам.

Барон фон-Кройф подал Погожеву казённую бумагу с печатью и подписями. Внимательно прочитав, штабс-ротмистр сказал:

– Здесь сказано, что все начальники отрядов и частей войск, от генералов до нижних чинов, обязаны оказывать вам всемерную поддержку. Но здесь ни слова не говорится о вверенной мне сотне. Поэтому я не возьму на себя ответственности за столь крупное дело, как арест полковника Лин-Чи. Я это мог бы сделать лишь по точному и категорическому предписанию своего непосредственного начальства.

– То есть, вы отказываетесь? – спросил чиновник и привскочил с табурета.

– Решительно отказываюсь.

– Гм… Я знаю причины, – проговорил, усмехаясь, барон. – Кажется, вы изволите состоять в очень близких личных отношениях с этим хунхузом?

– Нет, не состою. Вы не знаете причин, барон фон-Кройф, – отчётливо выговаривая слова, ответил Погожев. – Но если угодно, я скажу вам причины.

Во-первых, в вашей бумаге чересчур туманно и обще сказано, что вам надлежит оказывать содействие. У меня же есть только что полученное от ближайшего начальства предписание, которое даёт точные и недвусмысленные инструкции относительно моих сношений с Лин-Чи. Мне вменено в обязанность помогать ему, жить в мире и действовать, как полагается доброму союзнику.

Во-вторых, операция, вами придуманная, очень опасна. У Лин-Чи прекрасно организованное войско, которое может начисто уничтожить мою сотню. Согласитесь, что на подобную авантюру я не могу идти без ясно формулированного приказа.

А далее, если вам угодно откровенности – извольте. Мне, как строевому кавалерийскому офицеру, не по духу ваш план. Это, в случае успеха, не битва и не победа, а изменническая засада. В неё Лин-Чи попадётся не потому, что я и моя сотня храбры, а потому, что мы оказались бы слишком подлы. Мы выиграли бы ставку на доверии хунхуза к честности русского офицера, оказавшегося бесчестным. Вот в силу чего я отказываюсь исполнить ваше требование, барон фон-Кройф.

Пока Погожев отчитывал дипломата, тот сидел с застывшим лицом. Андрей Яковлевич отлично понимал, что наживает себе неприятного и, может быть, опасного врага в этом бароне, но решил идти до конца.

– Так-с, – проговорил чиновник, помолчав. – Что ж, каждая точка зрения хороша, если она достаточно обоснована. Будь я на вашем месте, я, конечно, поступил бы так же.

По выражению его лица нельзя было догадаться, что отповедь Погожева обозлила его и обескуражила.

– Если я и моя сотня смогли бы оказать вам содействие каким-либо иным способом, то я сочту за удовольствие, – добавил штабс-ротмистр.

– О, нет! К чему же. Вот разве дадите мне проводника, чтобы указал дорогу на Ялу, к вашему начальнику.

– С удовольствием.

Чиновник остался у пограничников обедать; его угощали коньяком, даже шампанским, добытым у маркитанта-китайца. Уезжая, барон шутил, ещё и ещё хохотал над историей с даотаем и крепко жал офицерам руки. Но Погожева всё это не обмануло.

– Наделает он мне пакостей! – думал штабс-ротмистр, глядя вслед непрошенному гостю. – А интересно всё-таки знать – каким образом нашли американку Тринклер? Не Пиргель ли выдал, желая получить, наконец, не дающиеся ему пять тысяч?

И как только мысль перескочила на молодую женщину, то Андрея Яковлевича с неудержимой силой повлекло в котловину Лин-Чи. Он осматривал лошадей, давал подчинённым различные хозяйственные указания, подробно знакомился с местом новой стоянки, перевязывал с помощью фельдшера рану – а размышлял вовсе не о том, и хотелось ему совсем не этой пустой, неинтересной возни.

Когда от деревьев легли длинные тени, Погожев пошёл в рощицу на вершину холма, оттуда стал смотреть вниз, на серые стены хунхузского лагеря. Три дороги, ведущие с разных сторон в котловину, были оживлены. То группами, то в одиночку двигались конные и пешие. Если бы штабс-ротмистр не был рассеян и поглощён своими думами, то, конечно, он понял бы, что это оживление не спроста и что вместе с вестями надвигаются какие-то новости.

XVII

Сдвижная покатость крыши с западной стороны была убрана, образуя род балкона. В качалке сидела молодая женщина, на парапете, устланном коврами, прилёг Лин-Чи. Чай, по-китайски заваренный прямо в чашках, стыл на треножных миниатюрных столиках. Стыл и курился дурманящим сильным запахом зелёных чайных листьев.

Заходило солнце, и над огромным местом, занятым старыми, причудливыми крышами китайских построек, нависла сторожная тишина. Было похоже, словно бы это не лагерь хунхузов, а монастырь, и все обитатели его молятся перед кончиной дня – торжественно и безмолвно.

По-видимому, продолжая начатое раньше, Лин-Чи негромко говорил:

– Да, я был уверен, что из этого ничего не выйдет. Пылкие головы на то и созданы пылкими, чтобы до времени терять их. А заря далеко…

Он замолчал и задумался. Женщина медленно покачивалась, вряд ли слыша слов атамана. У неё была наружность из тех, которые надолго остаются в памяти даже после мимолётной встречи. В частности, ничего особенного и ни одной черты лица строго правильной. Но в общем – характерный профиль, резко намеченный, словно бы всегда неподатливый, всегда готовый дать отпор. И, как это постоянно бывает в женских лицах, останавливающих на себе внимание, впечатление красоты создавали глаза – большие синие глаза.

Пусть у женщины будут идеально правильны все черты, пусть будет лучезарный цвет лица, но если глаза недостаточно велики, если они не выразительны, если ими, как сиянием души, не озарена вся фигура женщины – её не назовут красивой. И наоборот: черты, созданные Богом кое-как, плохо подобранные, будто выхваченные наспех из разных рас и разных стилей, черты с явными изъянами, но освещённые красивыми глазами, производят неотразимое впечатление. Княжна Марья Волконская, так изумительно созданная Львом Толстым, могла казаться красавицей, имея старое, почти уродливое лицо, в пятнах, с дряблой кожей, в веснушках. Женщина, сидевшая на балконе, была отнюдь не урод, а огромные, синие, тревожные глаза делали её красавицей.

Лин-Чи задумчиво говорил:

– Конечно, я не пойду на поклон в Порт-Артур. Что я лишусь дружбы русских – конечно, плохо. Но если бы мне предложили на выбор: вернуть жизнь Ланжентуну или потерять покровительство Порт‑Артура – я, конечно, выбрал бы Ланжентуна. Таких помощников ничем не заменишь… Ты, Клара, кажется, меня не слушаешь?

Встряхнувши зябко плечами, она ответила:

– Нет, я слышала, только думала о другом… Ты говоришь о Ланжентуне.

– Да, это пылкая голова. Весть о его смерти поразила всех нас.

– Тебе известны подробности?

– Нет, но их легко восстановить. Попался с моими бумагами, неосторожно обронил лишнее слово – и отрубили голову. Без суда…

– Если ты знал, что он неосторожен, не нужно было посылать его в такое опасное место, – равнодушно проговорила молодая женщина и добавила громко: – Заху! Подай горячего чаю.

Вошёл мальчик-слуга и обменял чашки.

– Но как я отомщу за Ланжентуна! – выразительно проговорил Лин‑Чи. – Как отомщу!

– Ты так часто говоришь о мести, что это перестаёт казаться страшным, – протянула недовольным тоном Клара.

Полковник пристально посмотрел ей в лицо и ответил тихо:

– Месть – мечта. Чтобы наши мучители со временем в свою очередь помучились – нужно сделать китайский народ более счастливым. Это будет высшей местью нашей.

– Но нужно же достигать. Нельзя только желать, говорить и мечтать.

– Ты строга сегодня.

– Зато вы все стали к себе чересчур снисходительны.

Лин-Чи хотел что-то возразить, но сдержался и промолчал. Она тоже молчала долгое время, а затем сказала с ноткой раздражения:

– Месть, месть!.. Бесправный народ!.. Мучители и мученики!.. Сегодня ложка крови, завтра ложка… Одного вы растерзали, другого – растерзали в застенке… Что же это такое? Ведь это колесо вертится в Китае сотни лет. Неужели все вы такие жалкие, что можете лишь мечтать, а не способны сделать что-либо крупное?.. Скучно это, Лин…

– Но ведь тебе известен всякий мой шаг, ты знаешь, чего я хочу и что делаю. Если не хорошо – научи.

– Я – научи?! Ха, ха, ха! – Смех её пронёсся обидно и больно.

Лин-Чи вскочил с парапета и сказал, меняясь в лице:

– Не смейся, Клара. Я не заслужил этого. Если я не силён, если переоценил свои способности, то ты же знаешь, что в любой момент я готов отдать жизнь начатому мною делу. Разве это заслуживает смеха?

– Кажется, ты обращаешься к моей жалости? – спросила она по-прежнему насмешливо.

– Нет, к справедливости, – ответил он резко и пошёл с балкона.

Клара даже не повернула головы ему вслед. Губы её были сурово сжаты, огромные глаза смотрели строго в темнеющую даль, отчего казались не синими, а черными. Но мало-помалу строгость уступала место какому-то другому чувству, явившемуся с другими мыслями. Резкость профиля и суровость сжатых губ таяли вместе с дневным светом, и лицо становилось женственнее, мягче. Если за полчаса раньше казалось, что эта женщина могла бы без дрожи подписать любой смертный приговор, то теперь было ясно, что и ласка её способна скрасить жизнь, вернуть к жизни – стоила жизни.

Смерклось. Где-то призывно и жалобно прокричала полевая курица. На одном из бесчисленных двориков лагеря заворошились, зашумели и стихли люди.

– Лин, – тихо позвала женщина. – Лин! Иди ко мне… Лин!..

Он не отзывался, и вскоре его громкий, резкий голос пронёсся внизу. Она улыбнулась, успокоенная. Страшны и убивают нашу совесть молчаливые страдания ближнего от нанесённой нами обиды. Но если распоряжается, кричит, подаёт признаки жизни – корящая нас совесть и жалость смолкают. Значит, всё отлично, значит, обида не так уж велика.

На многочисленных двориках скученного и тесного хунхузского городка затоптались. Поднялся шум, крики. Выводили лошадей.

– Прощай, Клара, – сказал Лин-Чи, появляясь на балконе.

– Ты уезжаешь? Надолго?

– Нет, вероятно, лишь на несколько дней.

– И это секрет – куда?

– Не секрет, но такое неприятное и… и пустое дело, что лучше я расскажу о нём после.

– Ну, прощай, мой Лин.

Она встала, потянулась кверху – к его голове, закинула руки ему за шею и прижалась. Так они простояли несколько минут.

– Не сердись на меня, Лин, – тихо сказала она.

– Ты соскучилась здесь, Клара, – проговорил он серьёзно. – Я вижу – тебе скучно.

– Нет, это не потому.

– Я вижу – тебе скучно, – повторил он. – От Пиргеля скоро получатся вести. Ты поедешь в Шанхай, в Америку, в Европу – и развлечёшься. Потерпи немного, Клара. Пока Пиргель не устранит препятствия – тебе лучше побыть здесь.

– А ты?

– Не знаю ещё. Может быть, и я поеду.

– Почему не знаешь?

– Ведь ты же видишь: начались неудачи. Всё шло хорошо, и вдруг всюду возникают недоразумения. Ланжентун казнён, русские грозят разрывом и преследованием. Может быть, мне снова предстоит бурная полоса, и придётся спасать людей своих и дело. Разве можно в моём положении загадывать о будущем?

В тихом голосе атамана хунхузов звучала не жалоба, а какая-то суровая отрешённость от всего личного, что-то монашеское.

– Ну, прощай, Лин!

Руки Клары порывисто стиснули его шею, губы обожгли.

– Прощай, Лин!..

Из-за строений не было видно, как уходил отряд, но по густому топоту лошадей женщина догадалась, что хунхузов много, может быть, несколько сот. Опершись на парапет балкона руками, она всматривалась в сумрак. Вот на дороге, змеившейся меж холмов, показалась вереница движущихся всадников. Неясно, силуэтно, подобно теням на худо освещённом экране, они шли и шли – долго шли, скрываясь за поворотом на холме, а появляясь из-за гребешка соседней крыши. Наконец последние исчезли, ниточка дороги опустела и вскоре совершенно слилась с ночным мраком.

Женщина отошла от парапета, лениво потянулась и без всякой видимой причины тихо засмеялась. Пришёл бой и, пыхтя от усилия, закрыл балкон. Отлогая крыша со скрипом стала на своё место, лампа тускло осветила большую и пустоватую чердачную комнату.

Она прошла по тёмным комнатам, Заху зажёг лампу под цветным абажуром. Удобно улегшись на диване с ногами, Клара открыла книгу, но чтение, надо думать, не отвлекло ее от каких-то своих мыслей. Страницы переворачивались, лоб слегка морщинился в сосредоточенном выражении, однако временами рука с книгой откидывалась далеко в сторону и так надолго замирала. Синие глаза широко открывались, глядя в одну точку, губы складывались в подобие улыбки. Потом снова продолжалось чтение.