Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

X

Штабс-ротмистр Погожев сидел на невысоком заборе и задумчиво покачивал ногой, задевая шпору за шпору, отчего они мягко позванивали – точно пели. По громадному китайскому двору там и здесь группами расположились солдаты. Некоторые возились у коновязей и громко окрикивали: «Тпру!» Другие разбрелись по дальним углам двора, чистили коней щетками, обтирали лоснящуюся шерсть мокрой тряпкой. Происходила обычная утренняя уборка, для кавалериста столь же привычная, как рюмка водки к завтраку.

Старший офицер в сотне – поручик Белотканов – дымил папиросой и говорил скучающе:

– Одни глупости. Если бы наш генеральный штаб не обабился, то никаких дел с хунхузами не понадобилось бы. А то нацепили на грудь значок, через плечо аксельбант и стали не офицерами, а дипломатическими атташе при армии. Именно атташе. У них страсть к дипломатии, честное слово. Со всякой, с позволения сказать, дрянью входят в переговоры, заключают глубокомысленные конвенции. Бывало, мы, не мудрствуя лукаво, дули эту китайскую рвань в хвост и в гриву – и было отлично. Запаху нашего боялись, за сто верст от нас бегали. Теперь же не только солдаты, а я сам теряюсь. Не знаю, кто нам друг, кто враг, кого бить, кого не надо. Хунхуз – разбойник. Совершенно ясно для каждого, что хунхуза следует ловить, брать за шиворот, при сопротивлении – рубить. Ан, шалишь. То было раньше. Нынче же мы с хунхузами и атаманами в союзе, они наши приятели, не угодно ли здороваться с этим подлецом за руку и говорить ему «господин полковник» под одобрительным взглядом нашего штаба.

– И вы не знаю, какая это задача? – спросил Погожев, не выходя из задумчивости.

– Как-то у меня ночевал генерального штаба подполковник и рассказывал, но для меня всё это туманно. Уж очень много высшей политики. Мол, русские войска непосредственно воздействовать на местное китайское чиновничество не имеют права, ибо это может вызвать международные осложнения. А хунхузы, как разбойники, стоят вне закона. Обладая солидной боевой силой, они могут диктовать даотаям, дифангуаням и даже самим дзянь-дзюням свою волю. Если те не послушают, атаман вроде Лин-Чи спалит любой город, вырежет поголовно любую канцелярию и повесит любого губернатора. Так как в Маньчжурии японское влияние борется с влиянием русским, то генеральный штаб заручился помощью хунхузов. Подполковник уверял, что китайское чиновничество стало несравненно сговорчивее под угрозой хунхузского кулака.

Андрей Яковлевич некоторое время молчал, а затем вышел из задумчивости и возразил:

– Что ж, может быть, это сделано не без смысла. В такой слабой стране, как Китай, хунхузы – большая сила. Она буйна и не организована, а потому опасна для всякого законного порядка. Но если ее взять в руки, то при помощи двух-трех хороших шаек можно делать крупные дела.

– Позвольте, но ведь они разбойники, – сказал Белотканов, начиная горячиться.

– Разбойники они только до тех пор, пока не подчиняются никаким законам, пока грабят. Но раз они будут у нас на службе н станут действовать по нашим инструкциям – они становятся нашими агентами, нужными нам людьми.

– Ну, уж, знаете, это теория не про меня писана. Что-что, а я с висельниками и ни за какие блага не вошел бы в сделку!

– Мораль международных отношений совсем не то, что мораль общественная… – проговорил Погожев протяжно и хотел продолжать, но осёкся, так как ему вдруг стало скучно.

Вот уже две недели Андрей Яковлевич командует сотней и с каждым днём всё больше убеждается, что в мире с хунхузами пограничная служба стала пресной. Вооружённые бестии безбоязненно шныряют вокруг бивака, а их не тронь. Ни экспедиций, ни стычек, ни бешеных погонь. Так, кислятина какая-то, а не служба. Стоит сотня за двести вёрст от железной дороги, а зачем стоит – неизвестно.

– Прикажите поседлать, Иван Иванович, сделаем хоть проездку, – говорит Погожев своему старшему офицеру и лениво идёт в фанзу.

Через двадцать минут первая полусотня рысью выезжает из деревни. Мирные китайцы в синих куртках и штанах стоят за глинобитными заборами и наблюдают. Они привыкли к пограничникам и даже рады им. Многие солдаты говорят по-китайски, двое даже женились на китайских девушках, у всех есть в деревне друзья. За весь годовой постой сотни в селе не было ни одного хунхузского грабежа, ни разу население не подвергалось сбору экстренной дани ни со стороны чиновничества, ни в пользу атаманов. Присутствие русских застраховало жителей от вторжений и, кроме того, сотня покупает за наличные деньги припасы, фураж, мясо, дичь – множество всяких мелочей, обыкновенно не имеющих сбыта. Деревня благоденствует. Есть, правда, некоторые неприятности, связанные с постоем полутораста молодых мужчин, но что такое неприятность для тёмного, бесправного, забитого китайца? В своём сельском быту он нравственно честен, трудолюбив и чистота семейного очага для него священна. Однако, за всю свою трудовую жизнь китайский крестьянин не знает того часа, в который он был бы уверен, что его жилище не сожгут, добро не ограбят, жену и дочерей не увезут в позор. Когда близко хунхузы, а ещё того хуже – китайские чиновники, то вся деревня прячет красивых женщин и девушек в тайники, а дорогие ткани и утварь зарывает. От хунхуза спастись легче, потому что хунхуз ищет сам или входит с жителем в полюбовную сделку относительно размера дани. Чиновники же безграмотны, забирают всё дочиста и шарят со специально дрессированными собаками.

Погожев и Белотканов едут рядом. Солнце уже обсушило ночную росу, и потому утро не сырое и не сверкающее. Предчувствуется знойный день. Верстах в десяти от деревни делают на четверть часа привал. Поручик отстёгивает фляжку с водкой, его ездовой подаёт яйца вкрутую и холодного фазана.

– Отличный вид, – говорит Андрей Яковлевич. – Вот тут художнику бы… Раздолье!

– Н-да, – цедит Белотканов.

Обоим скучновато. Каждый день они делают прогулку сюда, на вершину перевала, в эту маленькую тенистую рощу. Поручик предлагал поехать в другую сторону, к берегу Ялу – там тоже великолепные места. Но командир промолчал и упрямо ездит на этот перевал.

–Однообразный человек, скучный, – думает поручик о новом командире.

Лениво пережевывая рассыпчатый отрезок фазана, Погожев лежит на траве, облокотился па руку и смотрит вниз, в ту заросшую густым лесом котловину, которая приютилась далеко в сторону от проезжей дороги. Сквозь зелень и многовёрстную даль слабо намечается что-то желтое, какое-то строение.

– Вы не знаете, какая у него женщина? – спрашивает штабс-ротмистр.

– У кого? – не понял Белотканов.

– У Лин-Чи?

– Разные женщины должны быть. Эти разбойники живут, как турки. Чуть покрасивее – забирают в гарем.

– Нет, не китаянка, а европейская женщина.

– Откуда же у него европейская?

– Я встречал его отряд и уверен, что предводительствовала женщина… не китаянка.

Белотканов помолчал и ответил равнодушно:

– Может быть. Лин-Чи богатый. Говорят, он сын принца Лян-Си и когда-то был при пекинском дворе, чуть ли не командиром богдыханского конвоя. Потом что-то случилось, его предали суду и бежав из тюрьмы, он стал атаманом хунхузов… За деньги всё покупают.

– Красивая.

– Маньчжурки тоже есть красивые.

– Эта не маньчжурка, тип не тот.

Помолчали, прожёвывая. Погожев смотрел в глубокую, заросшую котловину и мысли тихо кружились над смутно желтеющими строениями. Что за жизнь там? Почему молодая прекрасная женщина очутилась среди сопок, в компании красных полуразбойников, полудикарей? Какая тайна окружает эту котловину?

– У неё породистое лицо, умное и интеллигентное. Она не простолюдинка, – тихо и задумчиво сказал Андрей Яковлевич, не обращая внимания на поручика, а словно бы размышлял вслух. – Тонкие черты, и в них что-то особенное. На неё достаточно взглянуть, чтобы запомнить на десять лет вперёд.

– Да вы когда её видели?

– Когда ехал в сотню, две недели тому назад.

– Гм... Странно... Ничего не слышал

– Она ничем не отличается от красных хунхузов. Лишь вместо косы – узел. Но вахмистр Андронов сразу догадался и я понял, что это женщина... Да... Удивительная женщина...

Помолчав, штабс-ротмистр стряхнул с себя мечтательность, почему-то засмеялся и скомандовал:

– Садись!

Лениво поехали обратно в деревню, котловина скрылась, солнце начинало припекать.

– То-то вы и ездите всё на этот перевал, – лукаво сказал Белотканов, когда въезжали во двор.

Андрей Яковлевич покраснел, отвернулся и сделал вид, что не слышит. В фанзе, занятой офицерами, лежал больной корнет Крыжовский – второй офицер сотни. Он вывихнул ногу и целыми днями читал старые, давно знакомые романы.

Кое-как скоротали время до обеда, под каждое блюдо пили помногу водки и заснули скверным, утомляющим сном. Встав к заходу солнца, Погожев чувствовал себя отвратительно и думал о том, что завтра он ни капли не будет пить. Мало того, что сам не будет, но и на товарищей воздействует.

– Нужно придумать какое-нибудь занятие, – рассуждал штабс-ротмистр, прохаживаясь в расстёгнутом кителе по двору. – В китайском языке совершенствоваться, что ли?

Он вспомнил, как целую зиму зубрил китайскую грамоту, как практиковался в разговорах с китайцами и как всё это наскучило, когда речь туземцев стала понятна. Пожалуй, лучше заняться чтением…

Солдаты, собравшись в кружок, пели заунывную малороссийскую песню. Погожев думал, досадовал, чувствовал необходимость что-то такое изобрести, чем-то скрасить времяпрепровождение и заполнить пустые, однообразные дни. Когда наступили сумерки и замаячил странный дразнящий отсвет дня, все облекающий в полутаинственность, не дающий вполне рассмотреть ни одного предмета, но наталкивающий воображение на самые неожиданные видения – Погожев вдруг ни с того ни с сего крикнул сердитым голосом:

– Андронов! Прикажи мне сию минуту оседлать коня. Живо!

По деревенской улице он проскакал рысью, а затем дал шпоры и поскакал. Похоже было, будто одинокий призрачно-белый офицер мчится выше и выше, к далёкой шапке перевала, в надежде нагнать уходящий день, настигнуть солнце. Но вершина меркла. Сзади тусклая всходила луна. И, как в сказке, было красиво, как в сказке же – жутко. Казалось, что вот сейчас, найдя на перевале хмурую ночную тень, этот белый всадник упадёт на землю и забьётся в рыданиях. С суровой бесстрастностью непобедимая ночь примет ещё одни рыдания и так же без отклика похоронит новую пригоршню слёз, как схоронила миллиарды раньше. Если бы соединить цепью все руки, простиравшиеся ночами к уходящему, недосягаемому счастью – их хватило бы тысячу раз опоясать мир. Если бы собрать все слезу, лившиеся ночами по несбывшимся мечтам – они сплошь окропили бы землю. Но ночь осталась всё такой же неумолимой, холодной, таящей что-то заповедное и не дающей людям ничего из своих сокровищ.

Вполне понятно, ничего не нашёл и Погожев. Перевал был темен, конь задыхался, хрипел. Андрей Яковлевич лёг на траву, нашёл по памяти глубокую котловину и стал смотреть в том направлении. Луна поднималась, разгораясь серебристо-голубым сиянием. Штабс-ротмистру казалось, что в котловине светятся огни, и он думал:

– Вот сесть на лошадь и поехать, постучать. Если Лин-Чи наш союзник, то значит, должен меня впустить, оказать гостеприимство. Скажу, что скучно мне, что я рад поближе с ним познакомиться, что мои офицеры тоже скучают… Ну, и, конечно, увижу её.

Холодок травы пробрался под китель, возбуждение быстрой езды прошло. Погожев встал и закончил думы вслух:

– Чёрта с два! Туда теперь с собаками не доберёшься… Эх, жизнь, чтоб ей скиснуть…

Тихо он пошёл домой, ведя лошадь в поводу. Огоньки деревни то исчезали за неровностями, то появлялись – лай собак доносился все явственней. Сделав пешком вёрст шесть, Андрей Яковлевич поехал немного усталый, но успокоившийся и умиротворённый.

– Ваше благородие, пожалуйте в фанзу, – встретил его у ворот Андронов. – Поручик Белотканов приказали вас на деревне разыскивать. Полковник Лин-Чи приехал.

– Кто?

– Полковник Лин-Чи, хунхуз этот

Последние слова вахмистр проговорил шёпотом. Погожев вошёл в комнату не без волнения. С складного табурета поднялась высокая, широкоплечая фигура хунхузского атамана. Штабс-ротмистра прежде всего поразил костюм Лин-Чи. Сшитый из желтоватой чесучи, он был до мелочей скопирован с формы английских офицеров колониальной армии. Застёгнутые на три пуговицы узкие рукава, два кармана на груди тужурки, ременной жёлтый пояс с револьверной кобурой и двумя маленькими карманчиками для запасных обойм. На этом же поясе длинная блестящая кавалерийская сабля. Рейтузы широкие вверху и в обтяжку на пуговицах от колена. Кожаные жёлтые гетры и широкополые башмаки со шпорами. Лицо начисто выбритое, выразительное, с умными большими глазами. Тщательный пробор посередине и рука породистая, с тонкими холёными пальцами.

– Гм… Однако! – подумал Погожев.

Лишь чуть заметная раскосость и лёгкий налёт желтизны позволяли догадываться о китайском происхождении Лин-Чи.

– Позвольте представиться вам: предводитель так называемых хунхузов Лин-Чи, – сказал он по-русски без малейшего акцента, выговаривая каждый слог, каждую букву.

– О, вы даже по-русски! – не удержал Погожев восклицания и протянул руку.

– Да, я очень люблю русских. Я бывал у вас.

– Где?

– В Петербурге. Прекрасный город!

Корнет и поручик, беседовавшие с атаманом больше часа, оставались совершенно спокойны, Погожев же заметно волновался. Этого удивительного главаря китайских разбойников он представлял себе совершенно иным.

XI

Сначала сидели в фанзе и разговор был чересчур официален, точно бы каждое слово подчеркивало, что между офицерами и этим объевропеевшимся китайцем нет и не может быть возможности сближения. Затем Лин-Чи захотел посмотреть, как расположились его хунхузы, приехавшие в качестве конвоя. Погожев из учтивости сопровождал атамана. Они вышли со двора молча. В китайских фанзах не светилось ни одного огня, и лишь луна призрачно озаряла тихую деревню.

Лин-Чи сказал задумчиво и, как показалось Погожеву, скорбно:

– Вы думаете, они спят? Боже сохрани. Матери телами своими прикрыли ребят, отцы чутко прислушиваются. За каждой дверью страх. Подумайте только: предводитель хунхузов приехал к русскому начальнику! Совещаются!.. О чем совещаются? Что доброго может ждать несчастный китаец от совещания хунхуза и иноземного начальника?.. Запрятали добро свое и девушек – ждут, трепещут… Несчастный народ!

Штабс-ротмистр всматривался в лицо атамана. Оно казалось бесстрастным и холодным, но, должно быть, это луна обманывала.

– Что это вам вздумалось? – спросил Андрей Яковлевич.

– Так.

Когда проходили мимо последних фанз, Лин-Чи приостановился и проговорил:

– Вы, вероятно, удивились моему беспричинному приезду. Но я не хотел говорить в присутствии ваших офицеров. Цель моего посещения – передать вам вот эту бумагу и столковаться по поводу того, что в ней сказано. Вы сами, если нужно, посвятите своих подчиненных.

– Какая бумага? – с удивлением спросил Погожев.

– От вашего начальника, если не ошибаюсь.

Лин-Чи назвал фамилию очень популярного в Маньчжурии молодого офицера Генерального штаба, управлявшего на Ялу нашими концессиями и энергично распространявшего русское влияние и в чиновничьих сферах, и в населении края. Здесь же, прислонившись к забору, при свете луны и электрического фонарика Лин-Чи, штабс-ротмистр пробежал бумагу. По форме это было не предписание, а частное письмо, интимное, написанное товарищески. Писавшего Погожев знал лично, встречался с ним, симпатизировал, даже восторгался порой его кипучей деятельностью.

– Я не понимаю, каким же образом мы с вами можем сообща действовать? – спросил Андрей Яковлевич, окончив чтение и спрятав письмо.

– Официально мы, конечно, не имеем возможности соединиться, – ответил Лин-Чи. – Но нужно поставить дело так, чтобы было понятно без слов. Ваш начальник хочет, чего бы это ни стоило, выжить из Фын-Хуан-Чена нынешнего даотая. Приверженец японцев, он делает русским много неприятностей, и из-за каждого пустяка поднимаются громкие истории. Нужно вопрос поставить ребром. Вы обострите с ним отношения, я со своей стороны пригрожу. Я знаю этого генерала давно. Он мой сверстник. Только я получил воспитание в Лондоне и Петербурге, а он в Токио, в японской военной школе. С ним трудно сладить.

– Гм… Это щекотливая миссия.

– Как сказать… Да, конечно. Но щекотливая она больше для него, чем для вас. На вашей стороне сила. Ваш начальник лишь не хочет широкой огласки. Русские вообще боятся и придают чрезмерное значение тому печатному шуму, какой неизбежно и постоянно поднимается в заграничной прессе. Даотай это отлично понимает. Поэтому он неуступчив, заносчив. Однако, если вы и я ничего не сможем с ним поделать, то у вашего начальника есть иной план. Уж тот-то воздействует! – Лин-Чи коротко и жутко засмеялся.

Хотя Погожев не знал, какой это «иной план», но по смеху атамана догадался, что даотаю придется, пожалуй, плохо.

Тотчас за крайними фанзами, не расседлывая лошадей, остановились хунхузы Лин-Чи. Их было не больше пятидесяти, и штабс-ротмистр признал в них тех же красных всадников, которых он встретил на дороге.

– Обострить отношения! – думал он, идя рядом с гостем. – Что это значит – «обострить отношения»? Никаких отношений у меня с даотаем не существует – что же я обострю? Дом ему поджечь, что ли? Или жену увезти, натравить на него солдат? Черт знает, что за поручение!

Крайний хунхуз что‑то крикнул гортанно и громко, вероятно «Смирно!». Сидевшие и лежавшие вскочили на ноги. Лин-Чи наклонился, посмотрел, что едят кони, и вдруг загремел на своих людей бешеным голосом. Погожев знал язык, но атаман с такой быстротой и свирепостью выбрасывал слова, что Андрей Яковлевич понимал лишь общий смысл. Лин-Чи ругался и страшно грозил за потраву. Дело в том, что хунхузы нарезали для лошадей не травы, а чумизы с посева.

– Знайте, в следующий раз виновные будут мною выгнаны со службы без жалованья, – несколько остывши, закончил атаман. – Старший! Разбуди немедленно старшину деревни и позови ко мне. Я ему заплачу за потраву и вычту из вашего содержания.

Погожев с изумлением следил за этой сценой и думал:

– В чем дело? Рисуется он передо мной или бьет на популярность среди сельчан?

Когда шли обратно к биваку сотни, Лин‑Чи тихо, но горячо говорил:

– Я понимаю, если бы была нужда. А то травы кругом сколько угодно. Они портят посевы только потому, что густую и пышную чумизу, конечно, легко нарезать. И ведь какие мерзавцы! Еще вчера сами были такими же хлебопашцами, дрожали над добром… Вот оно – воспитание народа. С одной стороны – чиновники, с другой – хунхузы. И те, и другие одинаково жадны и бесчеловечны. От верхов и до вот этих смердов никто не уверен в неприкосновенности своего добра и уж, конечно, не щадит добра чужого. Право собственности попирается – это всосано в быт веками! Что с ними сделаешь? Как переиначить это?

Лин-Чи так разволновался, что не захотел оставаться ужинать и, дав старшине деньги за потраву, уехал.

– Я к вам приду завтра, – сказал Погожев на прощанье.

– Очень рад, но… – китаец замялся. – Не знаю, будет ли это удобно. Если дойдет до даотая, игра раньше времени откроется.

– Но вы же решились ко мне приехать?

– И другое дело. Я принял меры.

– Нам нужно встретиться и обсудить.

– Вы приезжайте завтра днем на тот перевал, куда вы ездите обычно. Там увидимся.

Андрею Яковлевичу эта осторожность Лин-Чи не понравилась. Он хотел побывать в таинственной котловине, в глубине души он не переставал думать о прекрасной незнакомке, командовавшей красными всадниками. Поэтому он сказал простодушно:

– Признаюсь вам, я очень хотел бы побывать у вас.

– Как знаете, – ответил хунхуз. – Лично для меня это честь и больше удовольствия… Как знаете, – и крепко пожал руку офицеру.

Всю ночь Погожеву снился Лин-Чи. Засыпая и просыпаясь, Андрей Яковлевич думал о нем и о его прекрасной спутнице. Какие они оба необыкновенные! Какая красота души светится в глазах, в словах, в поступках этого сказочного разбойника! Сын ли он принца, в самом деле? Если он занимал при богдыханском дворе блестящее положение, то какой ряд испытаний пережит им? Сколько фатальной контрастности в этом превращении начальника императорского конвоя в атамана хунхузов!

Фантастические размышления Андрея Яковлевича переплелись с фантастическими образами и снами. Он не в состоянии разобраться: что ему видится и что им передумано. А ночь жаркая и в фанзе душно. Тело разметалось. Ленивое и излишне сильное, оно, подобно праздному уму, хочет грез, жаждет необыкновенных видений – заманчивых, дразнящих.