Текст книги "Страна экзотики"

Автор книги: Виктор Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

IV

Общих комнат в опиекурильне было четыре. Два городовых и Марк светили и переворачивали навзничь тех, лица которых были спрятаны. Тринклер внимательно всматривался и подходил к следующему. Потому, что у китайцев тускло и безжизненно глядели наружу белки глаз, в еще потому, что зубы были сжаты, а лица перекошены в неестественную гримасу – все казались похожими один на другого. Было их около тридцати человек и лишь двое сделали усилие приподняться на локте и посмотреть на вошедших европейцев. Но головы их не слушаюсь, мускулы отказались повиноваться. Захрипев, они опрокинулись на лавку.

Странное и жуткое впечатление производили эти ряды живых трупов. В расслабленных, свисших плетьми руках и ногах словно бы уже замерла жизнь. А изнутри с клокотаньем вырывалось дыхание. Там, около сердца – этой цитадели тела– еще шла борьба. Мучительно искаженные лица без слов говорили, как цепко впился смертельный яд в свою жертву. И чувствовалось, что из этих трех десятков людей далеко не все выйдут победителями.

Погожев совершенно не знал наружности разыскиваемых китайцев. Тем не менее, едва лампы освещали новое лицо, он жадно и пытливо впивался в него глазами. штабс-ротмистр слышал, будто опий приносит необыкновенно лучезарные видения и образы, такие манящие, что маньякам-курильщикам не жаль расстаться с жизнью. Он смотрел, силился прочесть отражение этого непередаваемого, якобы, блаженства – и не мог. Искажённые лица и вывороченные белки глаз не вязались с представлением о сказочных снах. Скорее это было похоже на дьявольские муки, каких наяву человеческий ум изобрести не в состоянии.

Когда обошли все комнаты и последний курильщик был осмотрен, то у Погожева вырвалось с облегчением:

– Фу, какая гадость! Наконец-то!..

– Да, они надули вас, – сказал Тринклер. – Убежали.

Марк что-то еще осматривал и к чему-то принюхивался.

– Здесь еще есть помещение, – проговорил он тихо.

– Где же

– Нужно найти дверь. Смотрите, этот кан у стены не оканчивается и стена совсем не наружная. За перегородкой кан отапливает еще какую-то комнату... Однако, погодите. Для верности следует на дворе оцепить эту часть фанзы городовыми.

Он скрылся и, вернувшись через несколько минут, стал уже без всякого стеснения остукивать перегородку в поисках входа.

Китайские каны, устроенные вдоль стен и отапливающие фанзу, заменяют и скамьи, и диваны, и кровати. Наблюдательность не обманула Марка – стена оказалась перегородкой. Полицейские полезли на чердак и вскоре послышались оттуда голоса:

–Пожалуйте сюда, ваше благородие... Так что, здесь люк... Запертый.

Люк был небольшой, замаскированный ворохом бамбуковых стружек. Когда его открыли, то черным квадратом обозначился провал вниз и оттуда понесло теплом и тягуче-противным запахом гашиша.

–Свети. Нет ли лесенки? – распоряжался Золотницкий. – Нет?.. Черт с ней, обойдемся... Свети!..

Схватившись за края, он спустил ноги и повис. Оказалось невысоко, как и в других комнатах.

Погожев и городовой подняли над головами фонари, Марк лампу – комната была пуста. Вместо циновки на кане разостлан толстый мат из морских трав и сверху покрыт желтой шелковой материей. И вообще комната производила впечатление чистоты, даже нарядности. Очевидно, она служила секретным помещением для привилегированных посетителей. Стены тоже были обтянуты вышитыми шелками.

–Убежали!—глухо повторил Тринклер.

Погожев вскочил на кан и дотронулся до задней стены – она заколебалась волнами. Не давая себе труда разыскивать

секрета этой занавески, штабс-ротмистр рванул. Шелк жалобно пропел и оборвался по краю. С силой Погожев рванул еще раз и в страхе попятился. У столпившихся вдоль кана вырвался крик испуга, городовой упустил фонарь. На двух крюках, вбитых в стену на расстоянии двух аршин друг от друга, висели два китайца с выкатившимися из орбит глазами, с кровавой пеной у рта. Их вывалившиеся языки были так страшны, так огромны, что казалось, будто ими-то и подавились удавленники, будто они-то и есть причина нечеловеческих предсмертных мучений.

– Фу-ты, дьявольщина! – внезапно осипшим голосом пробормотал Золотницкий и, сбросив минутную растерянность, шагнул па кан. – Ого, совсем холодные... Здорово их обработали!.. А ну-ка, Парфеньев, лети живо в управление, вызови из резерва пятнадцать человек. Пусть идут сюда. Да скажи дежурному, чтобы сообщил по начальству. Скорее, брат.

Тринклер, бледный и сосредоточенный, помог городовым снять повешенных и уложить. Потом он минуть пять осматривал их и сказал уверенно:

– Они.

– Ваша прислуга?

– Да.

– Но кто же их убил?

– Кто? – Тринклер задумался. – Гм... Это же ясно, кто убил. Убил тот, кому нужно было скрыть следы похищения моей жены. Раз выяснилось для нас, что эти несчастные – соучастники преступления, то их потребовалось устранить, иначе они выдали бы главного руководителя. Кому они служили, увозя моя жену, тот отблагодарил их этим шелковым шнурком... А вот поглядите, это рана нанесенная Пиргелем... Видите?

Можно было подумать, что американец не коммерсант, а профессиональный сыщик. Он не торопясь осматривал каждую мелочь, вывернул карманы китайцев, исследовал одежду, обшарил всю комнату, даже шелковый шнурок снял с шеи одного удавленного и спрятал. Марк деятельно помогал хозяину, и они не обменялись ни словом. Офицеры и оставшийся городовой молча же следили.

– Так... Теперь, кажется, все. Я уезжаю, господа офицеры, – проговорил Тринклер, закончив работу. – Если бы вы нашли что-либо интересное, то не откажите сообщить мне.

– Хорошо. Непременно, – поспешил ответить Золотницкий. Погожеву показалось, что поручик от неожиданности событий растерялся и нервничает.

Извозчиков в китайской части города не было. Погожев догнал американца и спросил:

– Вы что-нибудь понимаете, мистер Тринклер? Вы рассчитываете найти концы в этом деле?

– О, концы должны найтись! Не могут же бесследно скрыться хозяева этого притона. Когда курильщики проспятся, я их допрошу со своим переводчиком. Какая-нибудь мелочь выплывет же наружу!

– Мне кажется, – задумчиво сказал штабс-ротмистр, – что здесь видна работа хорошо организованной шайки. Должно быть, вашего повара и боя убили именно за то, что они были ненадежны.

–Может быть, – согласился американец. – Однако, нужно знать, насколько в Китае низко ценится человеческая жизнь. Многие сравнительно пустые расчеты завершаются убийством. Происходить это потому, что преступления в большинстве остаются безнаказанными. Полиции так мало и она так плоха, что смелые преступники смеются над нею. Кроме того, в Китае нет ни метрических, ни административных записей, ни паспортной системы, почти никакого учета населения, кроме учета семейного, родственного. Здесь пропадает человек и его не ищут, потому что и некому искать и напрасный труд.. Ежегодно хоронят десятки тысяч трупов, которых никто не опознал. Стараются поскорее сбыть с рук, а судебные и полицейские расследования начинаются только в тех случаях, когда есть возможность с кого-то что-то сорвать. Неудивительно, что в опиекурильне повесили двоих – это не редкость. Ночью хозяева выволокут трупы на отдаленную улицу и никто ничего не добьется. О, Китай изумительная страна! Простая случайность, что мы открыли преступление. Промедли мы до утра– и нет концов!

V

Рудольф Германович Пиргель еще сидел в участке, ощупал в жилетном кармане пустоту – пропали часы. Так как дежурный околоточный, у которого он справился, отозвался полным незнанием, то Пиргель решил, что часы украдены в ночной свалке. Было досадно и жалко. Конечно, на те пять тысяч, что чудом выпали на его долю, он мог купить хотя десяток часов, но пропавшие имели особое значение – их подарила жена, Берта Людвиговна, в первую годовщину свадьбы. Не случись этой пропажи, Рудольф Германович чувствовал бы себя совсем счастливым человеком.

– Синяк, конечно, вздор, – рассуждал Пиргель, направляясь из участка домой. – Надену повязку, а через неделю—другую не останется следа. Пять же тысяч – это, чёрт возьми, не вздор! И расположение мистера Тринклера тоже не вздор. О, далеко не вздор.

В радужном настроении Пиргель перешагнул порог своей квартиры и с первого мгновения почувствовал, что дома неладно. В столовой шторы спущены, в гостиной тоже. Он заглянул в спальню – там совершенно темно.

– В чём дело? Больна мадама? – спросил Пиргель боя-прислугу, понижая голос до шёпота.

– Мадама спит.

На цыпочках Рудольф Германович пробрался в спальню. Ему нужно было достать чистое белье, платье, а все эти вещи хранились в спальне.

– Это ты, Рудольф? – окликнула его жена.

– Я, душечка. Что случилось? Больна?

– До утра стал пропадать, – слабым голосом проговорила Берта Людвиговна. – Нечего сказать, не дурно!

Муж склонился к постели и счастливой скороговоркой зашептал о приключении. Пахло ароматическим уксусом и одеколоном. У жены болела голова и она даже к пяти тысячам отнеслась безучастно. Приподняв тяжелую штору, Пиргель суетливо разыскивал вещи и говорил все тем же радостным шёпотом:

– Ты лежи, лежи, деточка. Я сей минуту. Вот только в шкаф... Сей минуточку.

Хорошенькое, розовощекое лицо г-жи Пиргель выглядело утомленным и побледневшим. Под глазами темные круги, губы запеклись. Рудольф Германович набрал охапку вещей, поцеловал жену в полное теплое плечо, и, устроив темноту, ушел на цыпочках.

– Ах, эта головная боль! – думал он огорченно. – Постоянно после театра засидится у Розалии Карловны и возвращается под утро с мигренью... Сколько раз умолял не ходить ни в театр, ни к этой Розалии Карловне – слышать не хочет.

Пиргель тяжело вздыхает, моется на кухне, одевается в гостиной. По пути в контору он говорит сам себе:

– Не поискать ли часов? Все равно на службу опоздаю уже.

Он знает, что жену огорчит пропажа ее подарка. Движимый лучшими семейными побуждениями, Рудольф Германович входит в Хабаровский переулок, вспоминает место схватки, наклоняется, ищет. Переулок узкий, маленький и мрачный. С правой стороны тянется низкая каменная стена, с левой – несколько обгорелых глинобитных фанз черно и зловеще смотрят полуразвалившимися остовами. Явилась было мысль зайти внутрь – авось там слышится что-либо интересное, проливающее свет на эту страшную ночную историю. Но обгорелые окна смотрят, как черная маска наемного убийцы. Пиргель зябко ежится, беспокойно озирается по сторонам. Пыль лежит толстым зыбким слоем. Он ворошит ее ногами и вдруг вскрикивает – что-то блеснуло на солнце... В следующий момент он вскрикивает еще изумлённое. Какая странность! Вместо часов в руке Рудольфа Германовича оказывается портсигар. Ужасно странно! Носовой, серебряный, с монограммой, которая так причудливо выгравирована, что сразу не разберешь букв. Пиргель смеется и удивлен. Проходит по переулку раз, другой, десятый – часов нет. Потом, сидя за своим бюро, он работает с такой рассеянностью, как никогда. Мысль упрямо возвращается к портсигару... В самом деле, что же это значит? Как понимать эту находку? Не перст ли это всевидящего, всезнающего, тысячеокого и неумолимого возмездия? Если пропажа часов, приведшая Рудольфа Германовича в переулок, отдала в его руки портсигар похитителя г-жи Тринклер – так ведь это же фатум!.. Да, да, фатум!..

Бумаги остаются непрочитанными. Пиргель положил перед собой портсигар и долго, упорно смотрит на него, будто ищет в этой четверти фунта серебра ответа на свои недоуменные мысли. А к вечеру решение в его уме ясно оформляется: портсигар несомненно улика, он снесет его к патрону и пусть делает, что знает.

В контору Тринклер в этот день не пришел, дома его Пиргель не застал и, пообедав, пришел снова в одиннадцатом часу вечера.

– Подожду, – решил он, не застав патрона вторично.

Американец и Погожев, в сопровождении Марка, пришли из китайского города, пешком, так как извозчика им не попалось. У ворот их окликнул Пиргель, не осмелившийся ждать в квартире и считавший ниже своего достоинства сидеть в кухне.

– Что вам угодно, г. Пиргель?

– У меня очень важное дело, мистер Тринклер. Секретное дело.

– Уж не новое ли открытие по поводу несчастия?

– Вы угадали, мистер Тринклер.

– В таком случае можете говорить.

– Я был на месте происшествия в Хабаровском переулке и нашел там вот это, – сказал Рудольф Германович, протягивая портсигар.

– Что такое? – не разглядев в темноте, американцев.

– Портсигар.

– Ну, и что же?

– Как что, мистер Тринклер? Я уверен, эта вещь принадлежит одному из похитителей вашей супруги.

– Да? Вы думаете? живо отозвался Тринклер. – Это интересно. Зайдете и посмотрим его при свете.

Едва Погожев взглянул на портсигар, как память подсказала, что он его видел где-то раньше.

– Дайте-ка, – попросил он внимательно.

Форма, шелковый шнур—трут, оригинальная насечка по краю – все знакомо. Перевернув, он вскрикнул с изумлением и даже с испугом:

– Не может быть!

– Вы знаете хозяина? – быстро спросил Тринклер.

Погожев вдруг покраснел до шеи и почувствовал, что на лбу выступает пот, а бровь левая дергается нервным живчиком:

– Но это же невозможно!.. Это недоразумение!.. – бормотал он растерянно.

Буквы, которые с трудом разобрать, Пиргель, причем даже не был уверен, что разобрал верно – эти буквы были знакомы Погожеву. Он читал их несколько раз раньше и восторгался замысловатостью рисунка.

– Вам известно, владелец? Я вижу, вам он известен! – настойчиво повторял американец.

– Я... Я не понимаю... Я ничего не понимаю! – разводя руками, сказал штабс-ротмистр.

– Вы должны сказать!

– Это просто глупое совпадение.

– Вы не имеете права скрывать! Если это совпадение, то оно выяснится.

Погожев вдруг вздрогнул и сказал твердо:

– Пожалуйста, не старайтесь, припереть меня к стене. Одно слово я ничего не скажу. Мне нужно подумать.

– Ага, я понимаю.

– Ничего вы не понимаете.

– Нет, понимаю! Вы сами себя выдали. Это офицер, один из наших товарищей – и потому вы колеблетесь...

Штабс-ротмистр ничего не ответил. Он опустился на стул и несколько минут сидел неподвижно, глядя себе на руки. Если бы не глаза, не видящие окружающего, ушедшие внутрь собственной мысли, то можно было подумать, что он безучастно рассматривает ноги.

Тринклер же все это время изучал монограмму, водил по линиям резьбы спичкой и вдруг тихо вскрикнул. Погожев нервно обернулся и глаза их встретились.

– Здесь выгравировано Б и З... Слышите, господин офицер: Б и З!

И в глазах друг друга они прочли то имя, которое один не хотел говорить, а другой, видимо, доискивался.

– Я готов поклясться, что это не может быть. Он не способен на преступление, – сказал Погожев, но голос его звучал неубедительно. Было ясно, что он сам не уверен в том, что утверждает.

VI

В эту ночь штабс-ротмистру Погожеву мерещились нелепые сны. То китайцы его вешали и, с вывороченными наружу белками, плясали дикий танец, то, наоборот, вешал он китайцев, а они хрипели и клокотали, как те, что валялись в опийной курильне. Погожев вскакивал с постели в холодном поту, жадно пил воду, но чуть засыпал – снова лезли со всех сторон страшные рожи и всякая чертовщина. Его товарищ, Борис Золотницкий, представлялся вовсе не поручиком, а каким-то злобно хохочущим безобразным чудовищем. Он насылал на штабс-ротмистра Погожева толпы мрачных дьяволов, с белками вместо глаз, и всю ночь напролет длилась кошмарная борьба.

В 7 часов утра Андрей Яковлевич Погожев встал с тяжелой головой и отправился купаться. Там, где море сливалось с прозрачно-дымчатой завесой горизонта, едва приметными серебряными пятнышками виднелись паруса рыбачьих шаланд. Ветра почти не было и лишь мелкая рябь шаловливо бежала по воде, ломая и отшлифовывая солнечные лучи, как движущееся зеркало. Казалось, будто бы море кокетничает с солнцем, зыблется в капризной улыбке и увлекает, играя ослепительными ямками молодого и свежего лица. На прибрежные старые камни вода то набежит, то схлынет, и со стороны это производило впечатление забавного фокуса: точно камни снабжены пружиной, заставляющей их ритмично высовываться над поверхностью и прятаться, высовываться и прятаться. В общем, картина моря была мирная и ласковая. Она успокоила мятущуюся душу Погожева и, выкупавшись, поплавав, пофыркав, штабс-ротмистр дал своим мыслям здравое направление.

– Если поручик Борис Золотницкий украл у американца Тринклера жену, то с какой стати я буду скрывать его? – думал он. Чёрт его знает, из каких побуждений он сделал это. Разве в чужую душу влезешь? А затем это убийство двух китайцев... Что, если и оно связано с похищением!.. И даже, если бы я захотел скрыть владельца портсигара, то поздно – американец угадал. Но каков, однако, фрукт... Каков фрукт, чёрт возьми...

Андрей Яковлевич никогда и ни за что не позволил бы себе злорадствовать. Всё-таки Золотницкий был товарищем, иногда выручал. Но в глубине души что-то такое нашептывало Погожеву радужные соображения. Главный соперник на должность полицеймейстера сам собою устранялся. Шансы штабс-ротмистра растут...

Около полудня Погожев отправился к Тринклеру.

– Всесторонне обсудив это дело, я решил, что скрывать имени владельца портсигара не имею права, – сказал он официальным тоном. – Это – Борис Золотницкий, поручик, занимающий должность офицера при местной полиции. Вы его знаете.

– Благодарю вас, – сухо ответил американец. Для меня это уже не составляет секрета.

Погожев побледнел и добавил более простодушно:

– Но какая это неожиданность! Кто бы мог думать!.. Меня это так взволновало, что я всю ночь не спал.

– Взволновало? – переспросил Тринклер и испытующе посмотрел офицеру в глаза. – Да. Это может взволновать... Скажите откровенно, вы всё еще склонны покрывать своего товарища?

– О, нет! – искренно ответил штабс-ротмистр.

– Дело, видите ли, в том, что у меня есть косвенные улики, указывающие на Золотницкого, как на руководителя но только похищения моей жены, но и вчерашнего двойного убийства. Вряд ли такого человека можно считать товарищем н покрывать от правосудия.

– Вы не шутите? У вас действительно есть улики?

– Есть. И при том тяжкие. Я выяснил, что вчера около десяти вечера, то есть за час до нашего прихода, в опиекурильне были двое китайских полицейских, а китайская полиция находится в подчинении у Золотницкого. Вы понимаете?

– Вы думаете, что убийцы они и послал их Золотницкий?

– Несомненно. Что убийцы они – это уже доказано.

– Чем?

– Пока не время говорить, – уклонился ответить Тринклер. – Это вы узнаете после. Но, повторяю, это совершенно и безусловно подтверждено: двое китайцев-полицейских похитили юных слуг и ограбили их. А кем они посланы – можно лишь догадываться.

– Но Золотницкий после вчерашнего утреннего допроса провел весь день со мной.

– Он ни разу не уходил? Ни на минуту?

– Нет, уходил. Был в отсутствии с полчаса.

– Вот видите.

– У вас есть еще доказательства?

– Я напал на того извозчика, который вез мою жену, схваченную похитителями. Это было нетрудно – здесь на весь город меньше тысячи экипажей. По-видимому, Золотницкий держал жертву у себя на квартире, и она сумела ночью бежать. Он погнался, настиг ее в Хабаровском переулке и, так как на руках нести было далеко и опасно, то туда привели извозчика. Орудовали вчетвером: два китайца, Золотницкий и еще какой-то военный. Извозчик прекрасно знает поручика и сразу откровенно всё описал.

– Но, позвольте, чем вы объясняете это похищение?

– Письмо может быть дать. Они наперебой сорить крупный куш, или, вернее, весь историю таким образом, что, чтобы получить и затем выкупить жену. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не позволю жене разорить меня, она и сама обладает крупным состоянием... Нет, не в деньгах суть, преступление совершено из глупых побуждений.

– Целей может быть две. Или он намеревался сорвать крупный куш, инсценировав всю историю таким образом, что, якобы, похитили и взяли выкуп китайцы. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не пожалею денег за освобождение жены, она и сама обладает крупным состоянием... Или же, в худшем случае, преступление совершено из гнусных побуждений.

Было заметно, что второе предположение для Томаса Тринклера очень мучительно. Он говорил о нем, выдавливая слова, с лицом без кровинки.

Несколько минут помолчали, а затем американец спросил:

– Считаете ли вы раскрытие подобного преступления делом благородным, не марающим чести? Согласились бы вы помочь мне?

– Чем хотите, – не задумываясь, ответил Погожев.

– Ваша помощь мне очень нужна. Я не могу обратиться к начальству Золотницкого до тех пор, пока не соберу подавляющих улик. Я знаю халатность русских властей. Пока они соберутся, пока решатся принять серьезные меры против офицера полиции, пока арестуют, он успеет начисто уничтожить все следы. В средствах, по-видимому, он не стесняется.

– Что же я должен сделать?

– Как товарищ, вы имеете возможность бывать у него на квартире, разузнать, посмотреть. Возможно, моя жена еще там, а если ее скрыли, то пустяшная забытая мелочь поможет напасть на след.

В первую минуту кровь бросилась в лицо штабс-ротмистра. Он встал и прошелся по комнате.

– Гм... Щекотливо, чёрт возьми... Явиться, как к товарищу, и подсматривать – это пахнет предательством...

– Но ведь мы имеем дело с преступником, с убийцей, – резко возразил Тринклер. – Он носит мундир обманно... Неужели подобные люди – вам товарищи?

– Так-то оно так, но всё-таки...

– Не понимаю ваших колебаний. Тут выбор прост. Или Золотницкий опасный преступник, негодяй и вашим товарищем ни в каком смысле быть не может. Или вы сомневаетесь в его вине и продолжаете заступаться, защищать его, как коллегу-офицера. В последнем случае вы должны быть заинтересованы, чтобы истина всплыла наружу и человек, носящий один с вами мундир, вышел чистым из те тяжелы обоснованных подозрений, которыми его имя окружено.

Погожеву вспомнилась странная взволнованность Золотницкого при допросе Пиргеля. Потом его нервность и загадочные улыбки при отзывах о сыске Тринклера... Положительно, он замешан! Кроме того, портсигар, показания извозчика и эта твердая уверенность американца… А вчера, когда Тринклер явился в ресторан и потребовал ареста своих слуг, разве не протестовал Золотницкий, разве не выказал все той же странной возбужденности? И когда открыли повешенных – Погожев отлично помнит, что делалось с поручиком. Он не мог скрыть растерянности и явного смущения. Все это, конечно, доводы психологические, так сказать, неосязаемые, но ведь в положении штабс-ротмистра важно личное внутреннее убеждение, а не вещественные доказательства!..

Так думал Погожев, а какой-то голос тихо шептал ему:

–И все-таки идти под личиной товарища, тая в душе предательство, не офицерское дело.

– Ну, что же, согласны вы? – настаивал американец.

– Я подумаю, – колеблясь и волнуясь, ответил штабс-ротмистр.

– Однако, вы понимаете, что дело это не может ждать.

– Я отвечу вам вечером сегодня же, – сказал Погожев и выбежал из дому.