Текст книги "Третий ангел"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

2.

...В трёх верстах от Слободы на Каринской заставе царя ждали. Полсотни ближних опричников, все на высоких гнедых конях окружили Ивана, кричали «Гойда!», весело скалили зубы. Царь вылез из кареты, сел верхом на любимого коня и вновь почувствовал себя как в первые опричные годы. После настороженной, запуганной Москвы он снова был среди своих! Гикнув, царь поскакал впереди всех, и вскоре ворвался в слободу, запруженную встречающим его народом.

За шесть опричных лет Александровская слобода расстроилась, узкая просека, ведущая к ней, превратилась в широкий тракт. Старое великокняжеское охотничье село, став царской резиденцией, притянуло к себе много всякого люда. На высоком месте выросла неприступная крепость, окружённая каменной стеной и широким рвом, заполненным стоячей водой. Блестит золочёным куполом Успенский собор, рядом государев двор в три этажа с узкими бойницами окон. От двора бревенчатая мостовая ведёт к присутственным местам, где заседает опричная дума. Тут же палаты ближних государевых помощников. Над всем этим возвышаются две сторожевые башенки, соединённые на высоте галереей. По ней день и ночь ходит бдительная охрана, сверху обозревая лесные дали.

Вечером царь давал пир для своих. Хотя по причине траура не было скоморохов и гудошников, за столами было весело, ели много, пили и того больше. Царь ласково оглядывал верных, посылал то одному, то другому лучшие куски. В чести нынче были Афоня Вяземский, Алексей Басманов, жирный кусок с царского стола неожиданно получил Малюта Скуратов, которого раньше даже не звали за общий стол. Обнесённым остался царский шурин Мишка Черкасский, сидел темнее тучи.

Но чаще всего взор царя обращался к Федьке Басманову. Златовласый красавец нарядился к ужину как павлин, презрев осеннюю прохладу, надел лёгкий лазоревый опашень под цвет ярко-синих глаз, сверху небрежно набросил вишнёвую в тон губам епанчу. Ожерелий, кружев и запястий было навешано на Федьке больше, чем на московской боярышне. Благоухая благовониями, Федька ничего не ел, бросал на царя томные взоры. Об их греховной связи знали все, но шутить на эту тему не смели. Все помнили, как в самом начале опричнины подвыпивший князь Овчина-Оболенский, задетый Федькиным высокомерием, брякнул во всеуслышание: «Чем хвалишься, Басманов? Мы царю трудами служим, а ты жопой». Хохот грянул, да вскоре утих. Федька побежал жаловаться царю, и спустя малое время изуродованное тело Овчины уже валялось на заднем дворе. Так что с Басмановыми лучше не ссориться. К тому же женоподобный Федька едва ли не лучший рубака среди опричников и в драке спуску не даёт никому. Даром что красавец, а душой чёрен и мстителен. Недавно князь Телятевский вздумал с Федькой местничать. И что? За неделю до разбора вдруг ни с того ни с сего взял и помер Телятевский.

В полночь царь покинул пир. Ближние проводили его до опочивальни. Отпустив всех, царь придержал за пояс Федьку, легонько втолкнул в полумрак опочивальни. Здесь с наслаждением принюхался к медовому запаху Федькиных кудрей. Шепнул, целуя в маковку: «Ну что, пряник, заждался?»

3.

...Хотя содомией Иван грешил с детства, но всякий раз, согрешив, казнился потом. Когда-то Сильвестр, стремясь отвратить царя от этого порока, пугал его страшными карами, рассказывал про библейский град Содом, наказанный Господом за противоестественный грех и почти излечил царя. Однако после смерти Анастасии и удаления Сильвестра царь снова пустился во все тяжкие, полоса женолюбия чередовалась у него с полосой мужеложества. Но посеянные духовником семена страха остались в душе, и всякий раз, пробудившись после грешной ночи, царь молился особо истово, бился об пол челом до синяков.

Вот и на этот раз царь пробудился в дурном расположении. Грубо растолкал сладко спавшего Федьку, выпроводил вон. Омывшись, надел монашескую власяницу и призвал сыновей. Отчаянно зевающие царевичи поплелись следом за отцом к колокольне, по крутым ступеням взобрались на самый верх, где уже ждал, нахохлясь, Малюта. Пока разбирали влажные от росы верёвки, царь глядел вниз, на выложенный росой пустынный двор. Над тёмной гребёнкой леса чуть тлела рассветная полоса, и вспыхивали зарницы.

Первые удары колокола поплыли над Слободой. Малюта бил в большой колокол, легко раскачивая пудовый язык, царь, тоже не обиженный силой, бил в средний, царевичи трезвонили в малые.

– Бом-бам, бом-бам, ди-ли-ди-ли-бом-бам!

И тотчас засуетилась Слобода, забегала, замигала огнями, бесшумным вихрем смело с постелей опричников. Не приведи Бог промешкать! Ополоснувшись, натянули поверх шёлковых рубах монашеские подрясники. Царь повелел рядиться монахами, а зачем повелел, то одному ему ведомо.

Отзвонив, царевичи радостно ссыпались с колокольни. Царь и Малюта остались вдвоём. С минуту царь разглядывал опричника. Не человек – кабан. Огромная рыжая щетинистая голова сразу переходит в короткое, налитое железной силой тулово. Исподлобный взгляд Малюты выдерживают немногие.

– Ну, сказывай!

– Худые вести, – просипел Малюта.

Тёмный страх шевельнулся под сердцем.

– Говори!

– Повар Молява ездил в Нижний за рыбой. Зазывал его Старицкий к себе. Дал пятьдесят рублёв и яд в склянице. Наказывал: изведёшь царя – боярином сделаю.

Болезненно-испытующим взглядом впился в лицо Малюты.

– Откуда узнал?

– Сын Молявы в поварне хвастался, что родителя князь к себе приглашал. А про яд сам Молява с пытки признался.

– Давай Моляву! Сам допрошу!

Пытошная изба – сруб в землю врытый, сверху землёй засыпанный. Окошек нет, свет от горна пытошного, да у писца лучина. Пытаемого видно, а сам он только палача зрит да слышит голоса из тьмы, а чей это голос – ему неведомо. У прокопчённой стены – дыба, тут же «кобыла» для кнутобойства, на широкой лавке напоказ разложен инструмент пытошный: окровяненные топоры, ножи, щипцы, сверла, иглы, плети. Кто послабже, млеют от одного вида.

Моляву царь знал много лет. Лучший на Москве повар, умевший потрафить избалованному чревоугодием царскому вкусу. Но вместо бодрого благообразного старика опричники втащили мешок костей, подвывающий от страха и боли. Лицо повара слилось в радужный кровоподтёк, левый глаз вытек, правый испуганно шарил в темноте, силясь угадать, кто в ней скрывается.

По знаку Малюты зверовидный палач сноровисто раздел повара, обнажив дородное жёлтое тело, привязал кисти рук за спиной, резко потянул верёвку дыбы. С хрустом вывернулись в суставах руки, повар повис на дыбе, суча ногами, тонко по-стариковски завыл. Малюта снял со стены сухой веник, запалил его в горне, и приблизясь с огнём к повару, с нажимом вопросил:

– Сказывай, как в Нижний ездил, как тебя Старицкий царя извести подучал.

Всхлипнув, повар заученно забормотал:

– Как приехали в Нижний, тотчас призвал меня князь Владимир, дал денег и яду в склянице, велел царя извести...

– Лжёшь, пёс! Брата оболгать хочешь! Кто подучил?

Тотчас признав царя по голосу, Молява зарыдал:

– Помилуй, великий государь, не сам, заставили!

– Кто заставил, говори?!

Молява открыл рот, собираясь ответить, но в этот миг Малюта медленно погладил его по полным бокам пылающим веником. Повар пронзительно завизжал. Он визжал, не переставая как поросёнок под ножом, потом разом смолк, потеряв сознание от дикой боли.

Царь поманил Скуратова к себе, вкрадчиво вопросил:

– Никак обмануть хочешь?

Поняв, что решается его судьба, Малюта не отвёл глаза, упрямо угнув голову, глухо проговорил:

– Ветки рубим, государь!

– Какие ветки? – озадаченно переспросил царь.

– Ветки рубим, – гнул своё Малюта. – А надо корень! Корень измены – Старицкие. Это теперь князь овцой прикидывается, а как весной через Кострому ехал, народ его хлебом-солью встречал. Кричали: вот такой нам царь надобен!

Сомнения враз отпали. Лицо царя окаменело.

– Костромского наместника – на кол. Старицких – сюда, в Слободу.

Словно любовная судорога пробежала по телу Малюты, обнажились в ухмылке кабаньи клыки.

Глава третья
СТАРИЦКИЕ

1.

Пробил час последнего русского удельного князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата царя Ивана. Все эти годы царь к вящему недоумению опричников почему-то щадил его. Разве не удивительно, что сотнями казня невиновных и неопасных, царь оставлял в живых соперника, который однажды уже претендовал на русский престол?

Было это много лет назад, когда больной царь, уже причастившись Святых Тайн, молил бояр присягать малолетнему наследнику Дмитрию, а за дверьми их улещала властная Ефросинья Старицкая, уже примерявшая для своего сынка шапку Мономаха. Ан, не вышло! Иван выздоровел, и вот уже нет в живых ни тех усомнившихся бояр, ни уроненного мамкой в воду наследника Дмитрия. И только Владимир Старицкий всё ещё цел, хотя лишён вотчины и отправлен в Дмитров под строгий догляд. И пока он жив, в нём таится опасность, ибо на Руси любят гонимых. Случись что с царём, его, Старицкого, а не наследника Ивана, многие хотели бы увидеть на престоле.

Так что же мешало царю разобраться с братцем? Родная кровь? Какое! Нужен он был царю как свечка, на огонь которой слетались недовольные.

В прошлом году взял царь Владимира в ливонский поход. Поселил в свой шатёр, привечал по-родственному. Единожды засиделись за чашей. Царь, жалостно дрожа голосом, сетовал на тяжесть державы, говорил, что устал от вражды и ненависти, просил пособить. Слабый во хмелю Владимир расчувствовался до слёз. Дак ведь и он жалеет, что они с Иваном поврозь. Чать не чужие! А что говорят, будто он про царство возмечтал, так то пустые сплетни. Никогда не посягнёт Владимир на престол, что бы не шептали ему некие люди. Всего дороже ему тихая жизнь с женой да детушками, которых любит беспамятно.

Подливая разомлевшему братцу фалернского вина, царь уточнил мимоходом: а что это за некии люди, которые предлагают Владимиру царское место? Враз протрезвев, Владимир, судорожно смеясь, объяснил, что вовсе не то имел в виду. Ан, поздно. Сомкнулись, клацнув, стальные челюсти, уставились исподлобья волчьи глаза. Условие простое: хочешь жить сам и сохранить детей – представь через месяц список заговорщиков... – Не было заговора, Богом клянусь! – Вот я и говорю: через месяц представишь список ...не заговорщиков, нет, а тех, кто хочет тебя на царство. Поговори с боярами старых родов, ну скажем, с Челядниным, Колычевыми, Троекуровыми, с Лыковым поговори, с Ростовским. Это ведь у них на меня зуб вырос? А главное, про своих детушек не забудь, коли, как ты говоришь, любишь их беспамятно.

Кабы не дети, не взял бы на душу грех князь Владимир, сбежал бы, как Курбский, в Литву. Но семья была в залоге, и он знал, что с ней сделает Иван. А потому, скрепя сердце, стал объезжать родовую знать, заводил разговоры, делал намёки. Обозлённые опричниной бояре не таились. Вовсе осатанел царь, всех ведёт к погибели, вот ежели бы тебя, князь, на царство, снова бы ожила Русь.

Обозначенного месяца не прошла, а уж список из тридцати бояр был у царя. Предав сообщников, сберёг князь Владимир на время себя и семью, да не сберёг душу. Когда поползли в Дмитров чёрные вести о расправах над боярами из списка, лишился князь сна, стал чахнуть, всё чаще думал о смерти. После того, как лёг на плаху последний из тридцати обречённых, понял Старицкий: теперь мой черёд. И когда в начале октября пришёл вызов в Слободу, он уже знал, зачем зовёт царь. Сказано было взять с собой жену и младшую дочь, а прочих детей оставить. И это понял князь.

...Седьмого октября Старицкие приехали на ямскую станцию Богана, в нескольких верстах от Александровской слободы. Здесь им было указано ждать. Ночевать в ямской избе Старицкие побрезговали. Княгиня с дочкой легли в походном шатре, привычный к походам князь приказал сделать себе ложе под открытым небом. Слуги нарубили елового лапника, застлали медвежьими шкурами, сверху князь укрылся подбитым мехом плащом.

Лёжа вверх лицом, князь глядел в ночное небо, унизанное гирляндами звёзд, и ему казалось, что он летит стремглав в эту чёрную бездну, омываемый звёздным дождём от земной скверны. Он знал, что смерть совсем рядом, он знал, почему Иван приказал взять с собой жену и младшую дочь, а сыновей и старшую дочь разрешил оставить. Вторым браком Старицкий был женат на двоюродной сестре Курбского, и это родство обрекало на гибель княгиню и их любимицу девятилетнюю резвушку Евдокию, Дусеньку. Жена догадывалась, что их ждёт, но по молчаливому уговору они не обсуждали предстоящее. И теперь, лёжа под звёздным небом, князь Владимир благодарил Господа за то, что Иван пощадил детей от первого брака, и, значит, род Старицких не пресечётся.

Сон сжалился лишь под утро. Когда князь Владимир разлепил прихваченные утренним заморозком веки, в лицо ему уже светило холодное осеннее солнце. Прямо над ним, нагло щуря светлые глаза, стоял бывший старицкий доезжачий Васька Грязной в чёрном опричном кафтане. Рядом, набычась по обыкновению и тупо расставив ноги, сопел Малюта Скуратов с кистенём в руке. Приподнявшись на локте, Старицкий увидел, что лагерь окружён чёрными всадниками, вокруг шатра в лужах крови валяются его слуги.

– Вставай, князь, обедню проспишь, – хохотнул Васька. – Что вылупился, аль не признал?

2.

Девятилетняя Дусенька, баловница и отцова слабость, всю дорогу радовалась тому, что они покинули скучный Дмитров и едут, наконец, в Москву. Маменька разрешила ей надеть ни разу не надёванный лазоревый душегрей, и теперь Дусенька недоумевала, почему маменька не дивится тому, какая она хорошенькая в новом душегрее, и почему молчит, поникнув головой, батюшка. Обидевшись, Дусенька стояла, выпятив животик и обиженно оттопырив губу, снизу вверх озирая обступивших их чёрных людей. Потом она увидела дядюшку-государя в монашеском платье и, как учила маменька, низко поклонилась ему. Но дядюшка был сердит и даже не поглядел на племянницу. Он смотрел на батюшку и что-то ему выговаривал...

Взяв из рук Малюты чашу, царь протянул её Старицкому.

– Этим ты хотел меня угостить? Испей сам!

– Руки на себя накладывать не стану, – хрипло проговорил Старицкий. – Хочешь казнить – казни. На тебе будет моя кровь, Каин!

– Ну, как знаешь, – хладнокровно усмехнулся царь. – Хотел тебе полегчить по-родственному. Коли так, не прогневайся, ежели мои ребята с княгиней позабавятся. Да и дочка у тебя уже заневестилась.

Мужество сразу оставило князя. Задрожав нижней челюстью, он опустился на колени.

– Дочь пощади, Иван! Ты ведь тоже отец.

– А ты моих детей пощадил бы, ежели бы я не выжил тогда? – прошипел царь. – Твоя мать Ефросинья их бы своими руками передушила! Скажешь, не так?

– Встань, князь, – подала голос княгиня. – Кого просишь?

Твёрдой рукой княгиня взяла чашу, отпила сама, ласково пошептав на ухо, дала выпить дочери, потом протянула чашу мужу, а когда тот выпил, утёрла ему губы платком и крепко поцеловала.

Яд был скорый. Царь со звериным любопытством наблюдал за его действием. Девочка почти не мучалась, княгиня, задыхаясь, пыталась ногтями разодрать себе шею, князь долго катался по полу в корчах. Наконец все трое затихли.

Царь вышел на крыльцо. Внизу жалко грудились люди Старицких, ближние слуги, мамки и няньки. Царь тяжело посмотрел на них, потом перевёл взгляд на кур, бродивших по двору.

– А ну, бабы, наловите мне кур к обеду! Которые поймают, тех помилую. А чтоб гоняться сподручней – скидайте одёжку!

Весёлым гоготом встретив царёву шалость, опричники мигом сорвали с женщин одежду, подкалывая саблями, погнали по двору. Обезумев от страха, стыда и боли голые, простоволосые бабы и девки кинулись ловить, но отчаянно клохчущие куры не давались в руки, пропархивали меж ног.

Вдоволь насмеявшись, царь махнул рукой. Опричники подняли луки и, похваляясь меткостью, в минуту утыкали женщин стрелами, как ежей.

...В тот же день царь снарядил опричников в Белоозеро, где в Горицком монастыре жила насильно постриженная Ефросинья Старицкая. Вместе с княгиней добровольный постриг приняли все её ближние боярыни. В келейной тишине монахини занимались золотым шитьём и достигли такого искусства, что заказами монастырь был завален на год вперёд.

Ночью ворвавшись в монастырь, опричники согнали всех монахинь вместе с Ефросиньей на речные струги и повезли по Шексне. В дороге старая княгиня от кого-то узнала о гибели сына, невестки и внучки и в тот же миг помешалась, с воплями кидалась на опричников, царапалась как дикая кошка. Стало ясно, что дальше везти её нельзя, и командовавший опричниками Пётр Зайцев приказал затолкать вместе с Ефросиньей всех монахинь и слуг в походную баню на корме струга. Потом баню затопили, заткнув тряпками дымоход. Примерно через полчаса всё стихло.

Со Старицкими было покончено. Пал последний удельный князь, перевернулась последняя страница Руси великокняжеской.

3.

Весь октябрь кружил над Слободой багряный листопад. В холодных сумерках всходила над низким небом зловещая красная звезда – звезда Малюты Скуратова. Опричнина опутала страну липкой паутиной тайного сыска, а посередь этой паутины огромным рыжим пауком сидел Малюта, чутко ловя толчки очередной зазевавшейся мухи.

Дурной болезнью поразила Русь всеобщая страсть к доносу. Великий стук не смолкал в городах и весях. Брат доносил на брата, слуга на господина. Кто-то мстил, кто-то завидовал, чаще всего алкали чужого добра. Роковое «слово и дело!» могли вскричать в кабаке, посередь степенной беседы, в горячке торгового спора.

Гибель Старицких взбудоражила многих. Вся паутина тайного сыска ходила ходуном. Позабыв осторожность, люди оплакивали Старицких как невинно убиенных. В заговор мало кто верил. Одни говорили, что князя оклеветали его же рабы, другие поминали мучеников Бориса и Глеба, за спиной царя возникла чёрная тень Святополка Окаянного. Прошелестел слушок, что Иван – выблядок, что зачала его Еленка Глинская в блуде с князем Овчиной, потому де и казнил законного наследника. Слыша про себя такое, царь приходил в неистовство, яростно кидался в розыск. За весь октябрь ни разу не выехал на свою любимую охоту по чернотропу. Жирел в бездельи пёс Сапсан, славящийся тем, что в одиночку брал средних размеров медведя.

Зато не знал покоя Малюта, едва успевая рассылать летучие отряды опричников, привозивших всё новые спелёнутые жертвы. Тёмные страшные дела деялись в подземных тюрьмах Слободы. Дни и ночи проводил Малюта в допросах, превосходя самого себя в пыточной изощрённости. Один его взгляд исподлобья, взгляд, в котором не было ничего человеческого, внушал людям животный страх и смертную тоску. Но сильнее всего действовала ухмылка. Медленно раздвигались толстые сырые губы, обнажая жёлтые клыки, и всё бугристое лицо освещалась свирепой радостью предвкушения крови. От этой ухмылки даже закалённые воины превращались в покорных овец, втягивались в жуткую игру палача и жертвы.

Василий Грязной в ту осень тоже выбился в начальники. У него прорезался дар дознавателя. Малюта был туг на слова, а потому охотно свалил на Грязнова всю сыскную писанину. Наторевший в охотничьих байках, несусветный враль и балагур Васька ныне сочинял изменные дела. Розыскное дело пришлось ему по нутру: та же охота, токмо на людей. Опять же прямая выгода. Часть конфискованного у арестованных отходила в опричную казну, часть оседала в карманах следователей. А поелику розыск предшествует пытке, то Грязной оказался даже чуток поглавнее Малюты, ибо Ваське царь поручил Розыскной опричный приказ, а Малюте достался Пытошный.

Именно в руки Грязнова попал донос, которому суждено было стать началом изменного дела, пред которым померкли все прочие.

Жил в Великом Новгороде подъячий Антон Свиязев. Обыкновенный был человечишка, умом недалёк, однако ставил себя высоко, середь других подьячих держался на особь. На беду свою был Антон разговорчив не в меру, любил прихвастнуть.

И дохвастался.

Когда пришла в Новгород весть о страшной участи Старицких, и весь город судачил об убиенных, как всегда не в меру разговорился Антон, жалел Старицких, ругал опричников, и между делом туманно обмолвился про некую «польскую память». Тотчас навострил уши подъячий Павел Петров, давно державший зуб на гонористого собрата. Недолго думая, настрочил донос и отправил в Поместный приказ. Там донос прочитали, а коль скоро речь шла про заграницу, передали от греха в опричнину, где в него намертво вцепились Грязной и Скуратов.

...Антона Свиязева опричники взяли прямо в приказной избе посреди Детинца. Выросли на пороге трое чёрных, схватили подъячего под микитки и исчезли. Бить начали уже в дороге, утомясь битьём, кидали подъячего поперёк лошади лицом вниз и везли дальше, смердящего, парализованного ужасом. Когда привезли в Слободу, Свиязев был уже готов на всё. Для начала оговорил своих начальников – главных новгородских дьяков Андрея Безсонова и Кузьму Румянцева, вспомнил всё, что они говорили про Старицких, про опричнину, про самого царя. Потом без передышки начал оговаривать всех подряд, лишь бы не мучили. Сидел он на бойком месте, народу через него проходило много, словом, оказался Свиязев для следствия сущим кладом, а потому его берегли, сильно не увечили. Допросы крутились вокруг «польской памяти».

На самом деле история эта была давняя, молью траченая. Интригу сию придумал князь Курбский вскорости после побега. Получив от литовского короля богатейшее поместье, решил князь порадеть принципалу, направив по своей дорожке в Литву знатнейших бояр и лучших воевод. Сманивать их послали дворянина Ивана Козлова, снабдив его королевскими письмами с приглашениям оставить кровожадного деспота, который не умеет ценить благородных бояр, и перейти на службу королю. Большинство адресатов родину оставить не пожелали, сами сообщили царю про искусительные письма, прозванные тогда польской памятью. Царь их за это обласкал, расчувствовался, и... взял на подозрение. Неспроста Курбский к ним обратился, значит, есть за ними что-то. Козлова изловили и посадили на кол, а всех адресатов, получивших письма, одного за другим повырезали. После казни своего лазутчика королевская секретная служба решила больше не рисковать людьми, предпочитая подбрасывать подмётные письма в людные места.

Объявилась «польская память» и в Великом Новгороде. Улещала она всех граждан новгородских во главе с архиепископом отложиться к Литве, поминала старые времена, когда Господин Великий Новгород воевал с Москвой, ни перед кем шапки не ломал, когда княжил в нём литовский князь Михайло Олелькович.

Обнаружили новгородцы подмётную грамоту на Торгу и тотчас сплавили её от греха подале в съезжую избу. Дьяки Андрей Безсонов и Кузьма Румянцев всполошились и отправили опасную бумагу в Поместный приказ боярину Василию Степанову с припиской от себя, что де новгородцы царю-батюшке верные, а на литовского короля плюют и негодуют. Василий Степанов напугался ещё пуще (дело было в самый разгар казней) и самолично отнёс «польскую память» в опричную канцелярию.

Про неё-то и вспомнили Грязной и Скуратов, когда закрутилось дело Старицких. Соединив два дела в одно, получили заговор да какой! Ясней ясного: хотели новгородцы посадить Старицкого на трон, а сами отойти к Литве. И хоть не все концы вязались, но охотники уже чуяли редкую добычу – богатейший на Руси город.

Под пытками Свиязев послушно подтвердил всё, что от него требовалось. Заодно уж оговорил своего благодетеля боярина Василия Данилова, мол, и он был сговоре с новгородцами, чтобы сдать город Сигизмунду. В благодарность за это Малюта не стал его дальше мучить, а только легонько приобнял за голову так, что, хрустнув, сломались шейные позвонки. Глухой ночью на всякий случай прикончили всех арестованных по делу Старицких, а с ними повара Моляву, его сына и всех кто ездил тогда в Нижний.

Теперь можно было затевать то главное, ради чего Скуратов с Грязным заварили ту кашу...