Текст книги "Третий ангел"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

2.

В день похорон охочая до зрелищ Москва высыпала поглазеть на пышную процессию и на самого царя, которого не видели уже несколько месяцев.

...Под мерный звон погребального колокола медленно отворились кремлёвские ворота, выпуская похоронную процессию. Первыми шли плакальщицы с распущенными волосами, ведомые известной всей Москве инокиней Василисой. Плакальщицы кривлялись и вопили, изображая горе, вскрикивали, били себя по щекам и заливались настоящими слезами, то затихая, то вновь разражаясь причитаниями.

Чёрный гроб из дубовой колоды, накрытой чёрной звездчатой парчой, несли шестеро ближних государевых опричников с чёрными повязками вокруг голов. За гробом строго по чину шли духовные особы: простые иереи, потом архимандриты и игумены, потом московский митрополит Кирилл, недавно сменивший опального Филиппа Колычева. За духовными следовали бояре и окольничьи, рядясь и пихаясь даже на похоронах.

Показалось царское семейство. Впереди шёл царь, поддерживаемый под руки опричниками, за ним царевичи – чернявый красавец Иван и квёлый болезненный Фёдор. Царь шёл, опустив голову, глядя под ноги, и по пути его народ поспешно валился на колени. Девять лет назад на похоронах Анастасии царь не мог идти сам, стенал и рвался, глухо вскрикивал, падал замертво на руки братьев. В общем с ним горе плакала вся Москва, ещё не зная, что вместе с Анастасией оплакивает светлую половину Иванова царствования. Народ тогда не давал пройти духовенству, нищие отказывались брать милостыню и все были как одна семья.

Девять лет... Велик ли срок? А оглядеться – всё другое. Поменялся царь. Разным знавала его Москва. Помнила сиротой-малолеткой под корыстной опекой Шуйских. Помнила охочим до жестоких забав долговязым вьюношей. Повзрослев и женившись, остепенился, окружил себя новыми друзьями-советниками, обещал всех смирить в любовь. Умилённо вспоминала Москва доблестного покорителя Казани, воротившегося из похода во всём блеске нового величия.

И вдруг пять лет назад что-то стряслось с ним. Ровно затмение нашло! Обвинил всех в измене, отрёкся от власти, подхватился и покинул Москву, забрав всю церковную святость. Забурлил народ, восплакал, пал в ноги, моля воротиться. Взывали: делай, что хочешь, казни кого хочешь, только не оставляй страну на поругание! Упросили-таки. Неузнаваемым воротился царь после зимнего блуждания по подмосковным сёлам – постаревший, облысевший, с горящими жёлтым огнём, ввалившимися глазами. Тогда-то и прозвучало впервые страшное слово – опричнина, чёрным клином распоровшее страну на две части.

Ране ходил царь по московским улицам безо всякой охраны, только впереди шёл провожатый с барабаном. Ныне без ватаги головорезов-опричников шагу не ступит. Земцу на опричную сторону лучше не соваться, тотчас обступят чёрные. Наглые, смелые, вечно вполпьяна. Кто таков? Почему тут? Аль задумал что? Будто врага поймали. Запутают вопросами. Ляпнешь, что невпопад – мигом очутишься в застенке. А там, пиши пропало. Утром выкинут труп, чтобы прибрали родные.

Сбился у жизни правильный ход. Стало всё зыбко, тревожно, смутно. Развелась тьма-тьмущая пустого, бездельного народу: нищих, бродяг шатающихся. Девы гулящие, размалёванные как куклы, средь бела дня тянут за зарукавья, отпихнёшься – кричат в спину непристойности, а то и кинут чем. По ночам лихие люди стерегут случайных прохожих. Да, тяжко стало жить на Москве. Колючей верёвкой захлестнула горло людская злоба и зависть. Страна поделилась на волков и овец. Исчез закон. И уже нет никого из тех, кто шёл рядом с Иваном за гробом Анастасии. Одни сложили голову на плахе, других уморили в подземных тюрьмах, третьи успели бежать. Заместо их насыпались как из дырявого мешка новые люди, грызясь возле трона, спеша урвать чужое, донести, сжить со свету.

И что ждёт страну впереди – никому неведомо.

3.

На десятый день после похорон царицы, сократив сроки траура, царь разрешил заниматься делами. На четырнадцатый день повелел собрать земскую думу. Москва воспрянула духом, увидав в этом добрый знак, возвращение к доопричным временам. Уцелевшие думцы рядили иначе – ждали худшего. Кровоточил в памяти прошлогодний сентябрь. По сию пору вспомнить страшно про то, как втащили в Золотую палату конюшего Ивана Петровича Челяднина-Фёдорова, самого знатного и уважаемого среди думских бояр, как в наступившей мёртвой тишине царь вкрадчиво вопросил:

– Ты ведь на моё место метился, Иван Петрович? Изволь!

Живо скинул златокованую царскую ферязь с жемчуговыми пуговицами и накинул её старику на плечи. Снял отделанную соболем золотую шапку, утвердил её набекрень на голове несчастного, потом силой усадил боярина на литой серебряный трон и склонился в глумливом поклоне:

– Здрав буди, великий государь!

Разогнувшись, царь внезапно выхватил нож и вонзил его в горло боярина. Кровь залила рытый бархат, перекрасив его из алого в черевчатый. Чёрными коршунами кинулись добивать конюшего опричники. Истыканное ножами тело, колотя головой о ступени, вытащили за ноги из дворца и, раскачав, швырнули на навозную кучу возле конюшен. Дворовые псы, урча, впились в труп, потащили по двору голубые кишки.

В тот же день началась неслыханная бойня. Убивали лучших и знатнейших, вырезали целыми семьями – Колычевых, Катыревых, Хохолковых, Троекуровых, Ушатых, Сицких, Морозовых, Карповых, Борисовых, Образцовых и ещё многих. Убивали дома, в церквах на молитве, подстерегали в закоулках. На грудь убитого прикалывали записку: «Умышлял на государя». Уцелевшие прятались в дальние имения, постригались в монахи. Находили и там. Старого боярина Щенятева взяли прямо в келье и тут же в монастырском дворе изжарили на огромной сковороде. Злее всех лютовал дотоле неизвестный опричник Малюта Скуратов из захудалого рода Плещеевых-Бельских. Потом всё стихло. Царь покинул Москву, почти безвыездно жил в Слободе...

Минул год, и вот теперь он вновь потребовал земцев под грозны очи.

С вечера земцы причастились, до полуночи молились в домовых церквах, приводили в порядок земные дела, наставляли домочадцев, как им жить дальше без хозяина. Домочадцы ходили как в воду опущенные, по двору шмыгали зарёванные сенные девки. Знали: падёт царская опала на боярина – пощады не будет никому.

...Нежаркое осеннее солнце едва позолотило маковки церквей, когда со всех концов Москвы потянулись в сторону Кремля тяжёлые боярские колымаги. Сидящие в них думцы смутным взором глядели в слюдяные оконца на проплывающую мимо Москву. У всех занозой одна мысль: что ж мы за страна такая, ежели к царю-батюшке как на смерть собираемся? И хоть вины за собой не знаешь, а будто кругом виноват.

Но вот широко раскрылась за поворотом Красная площадь, а на ней – недавно отстроенный чудо-храм – пёстрый как московские шапки, волнующе-смутительный. Колымага трясётся дальше и вот уже поравнялась с Лобным местом, неистребимо воняющим сладковатым трупным запахом. Господи, да минует меня чаша сия! Здесь, за сорок сажен до царских палат, надо спешиться, ибо подъехать к Красному крыльцу в карете или даже просто провести под уздцы лошадь – значит нанести царю страшное оскорбление, за которое заплатишь головой.

Со времён великого князя Ивана Васильевича и его жены византийской принцессы Софьи Палеолог завелось на Руси новое устройство великокняжеского двора. На смену патриархальной простоте удельных лет пришёл сложный византийский церемониал, долженствующий поднять властителя над простыми смертными на высоту недосягаемую. По этой части Иван перещеголял деда. Взял себе царский титул, придумал новые обычаи, урядил новые чины. Год за годом утверждались московская пышность и московская спесь. Нигде как на Москве так яростно не рядились за место у стола, нигде так не умели дать понять разницу в положении. Московская челядь преуспела в холопьем раболепии и холопьем же хамстве.

За высокими, итальянской работы стенами Кремля – азиатская пестрота зданий самой разной величины, разбросанных безо всякого плана, единственно по удобству. Тесно сгрудились терема, часовни, амбары, палаты, башни, колокольни, клети и подклети, псарни и конюшни. Каких только крыш не увидишь тут: двухскатные и четырёхскатные, шатровые и скирдовые, бочечные и купольные, украшенные золочёными гребнями, маковицами, флюгерами в виде орлов, петухов, львов и единорогов. Рябило в глазах от причудливых орнаментов. Мастера-камнерезы дали себе волю в наружном узорочье: листья, травы, цветы, эмблематические звери и птицы, хитрое сквозное сплетение.

У Красного крыльца ждали думцев «встречники». Дьяки в тяжёлых шубах окружают гостя, поддерживая под локотки, ведут к крыльцу. Тут всё важно. Допреж всего – сколь встреч? Для иноземных послов и царёвых родичей – три, для именитых и ближних к царю – две, для прочих – одна уже в сенях. И хоть страх мутил разум, глаза зорко примечали: нет ли какой потерьки для боярской чести?

Сквозь строй чванливо задранных бород ближних государевых людей шествовали думцы по застланным красным сукном ступеням. По знаку думного дьяка входили в Золотую палату по одному. Сняв горлатные шапки, рассаживались по лавкам вдоль стен, всяк на своём месте. Бросались в глаза зияющие пустоты – места казнённых. В ожидании царя вертели тяжёлыми после бессонной ночи головами, обозревали стенную роспись. Расписывали палату новгородские богомазы по указке некогда всесильного попа Сильвестра. Изображала роспись подвиги молодого царя. Вот младый царь, окружённый семейством и верными помощниками, вершит подобно Соломону суд скорый и правый. Вот подобно Иисусу Навину поражает агарян, покоряет Казань и Астрахань. Вот он с книгой подобно Моисею измысливает про то, как править своим огромным царством. И так всё ладно и благолепно нарисовано, что плакать хочется. Где ты, златое времечко?

Думный дьяк трижды стукнул посохом в дубовый пол, объявляя царский выход. Думцы пали ниц, а когда подняли головы, царь уже пасмурно взирал на них с тронной выси, ожидая отчёта. Один за другим вставали главный казначей Никита Фуников, главы приказов: Поместного – Василий Степанов, приказа Большой казны – Иван Булгаков, Разбойного – Григорий Шапкин, Пушкарского – Василий Данилов. Пересиливая страх, думцы докладывали невнятно, виноватили другие приказы да жаловались – на неурожай, третий год подряд поражавший страну, на пожары, болезни, разбойный люд. О главных причинах бед и неурядиц говорить не смели.

Первая – страна уже двадцать лет воюет. Казалось бы, скинули ярмо Орды, вышли на Каспий. Тут бы удержать завоёванное, вкупе с христианскими государствами отразить угрозу турок. Ан нет, вздумал царь воевать на запад, возжелал под себя Ливонию. Теперь на носу новая война – с некогда дружественной Швецией. Но с царём не поспоришь, у него свои резоны. Попытался было спорить Алёшка Адашев. И где он нынче?

Другая причина – опричнина. Вот уж воистину, за что-то Господь осерчал на Россию, наслав на неё такую напасть. Спервоначала вовсе ничего не понимали, думали: подурит царь и опомнится. Но годы катились, унося в небытие целые роды и множа безнарядье, а конца опричнины не видать. Страху стало много, а пользы мало. Люди живут одним днём, широко хозяйствовать боятся – вдруг сосед позавидует и донесёт. Видя, как царь обращается с лучшими, обнаглела чернь. От новодельных помещиков воет мужик, податей не платит, бежит, куда глаза глядят. Да что мужики! Вслед за Курбским кинулась в бега русская знать, вспомнив о древнем праве отъезда от худого господина. Ловили на границе, казнили с особой лютостью, брали с родственников поручительства, заставляли на Библии клясться, что не сбегут. Куда там! Своя голова дороже.

По правде сказать: привела опричнина страну к самому краю. Казна пуста, налогов собрано в половину прежнего. За показной пышностью всюду прячется жалостная бедность, богатства лежат нетронутыми, работать из-под палки никто не хочет, и чем дальше во все стороны расползается Русь, тем хуже живут русские люди.

...Последним докладывал начальник Посольского приказа Иван Висковатый. Рассказал всё как есть. Весной в Люблине литовцы склещились с поляками. Объявили Речь Посполитую. Вместо одного врага получили двух. Опять же у поляков союз с турками, а турки ноне под Астраханью. Помоги, Господи, князю Серебряному, на него вся надежда, авось отобьётся. Ну, а ежели объединятся супротив нас поляки с турками да крымцев кликнут на подмогу – жди беды. На англичан надежда худая, посол ихний, Рандольф, с которым ты, государь, в Вологде без нас переговорничал – в голосе Висковатого явственно прозвучал упрёк – беспременно обманет, англичане только время тянут да свою выгоду блюдут, а делом не помогут. Твоя воля, государь, надо замиряться с поляками и шведами пока не поздно, в одиночку не сдюжить.

Царь поднял голову, ненавидяще уставился в широкое лицо Висковатого, и тот враз умолк. В палате повисла жуткая тишина. Ждали грозы, но царь внезапно поднялся и без единого слова покинул Золотую палату, оставив думцев в недоумении и тревоге.

Понуро разъезжались бояре по домам. Вот незадача: дума без царя – не дума, и царь без думы – не царь. Поврозь они править страной не могут. Но и вместе не получается. Вот и живут как кошка с собакой, как опостылевшие вконец супруги. И Бог весть сколь это продлится.

Спрашивается: как быть?

Глава вторая
СЛОБОДА

1.

...Утром следующего дня царь выехал в Александровскую слободу. Всякий раз, совершая этот путь, он вспоминал как шесть лет назад, в ту страшную зиму, громадный царский обоз, увязая в сугробах, бесприютно рыскал по подмосковным сёлам и монастырям, пока не остановился здесь, в Слободе. Потянулась мучительная канитель ожидания и страхов. А ну как возьмёт да и крикнет люд московский нового царя, того же Старицкого. Что тогда? Стать добровольным изгнанником? Уйти в монастырь? Снова домогаться престола, который сам же оставил? От тревожного ожидания, от бессонных дум Иван постарел за месяц лет на десять, не узнавал себя в круглом венецианском зеркале, утром на подушке находил клочья выпавших волос.

Вот тогда-то он и придумал опричнину. Все по сю пору дивуются. Не было такого в крещёном мире, чтоб своё царство государь на две части делил. И даже самые умные до сих пор не промыслили: для чего этакую диковину удумал? Доброхоты шептали: почто, государь, власть отдаёшь? Эка, дурни! Не отдавал он тогда власть – брал! Разве то власть была, ежели царь в своей стране без боярского приговора править неволен? Государь на троне сидит, а государятся за него другие. В отрочестве – Шуйские, в молодости – Рада избранная: Сильвестр, Адашев, Курбский. На словах-то друзья сердешные, царю осанну пели, а сами по-своему делали да над ним же и подсмеивались. Всё, нахлебался! Пусть знают отныне: власть царская – от Бога, а не от многомятежного людского соизволения. Один закон в стране – царская воля! Ему одному дано право карать и миловать, дарить и отбирать. Все подданные – суть рабы царские, как бы не прозывались. А кто тому воспротивится, с теми управа короткая. Для того и нужны опричники.

Видно, услыхал Господь его молитву. Подоспели вести, что страна в великом горе, народ бунтует, винит во всём бояр и молит царя о возвращении, дабы покарал виновных и правил отныне самодержавно. Пришёл его час. С помоста Красной площади выкрикнул царь в притихшее людское море слова жгучие, звучала в них глухая угроза. Сказал, что на простой народ обиды не держит, но государиться отныне будет сам, без бояр, а для расправы с изменниками учреждает опричнину. Толпа ответила восхищенным рёвом. Народ радовался: пришла расплата за спесь и жадность боярскую. Такого яростного обожания царь не помнил даже тогда, когда семнадцати лет от роду, венчаясь на царство, он произнёс свои знаменитые слова: «Хочу всех смирить в любовь!», и вся площадь заплакала от умиления. И царь понял, что ненависть в людях сильнее любви, а зависть сильнее сочувствия.

И когда полетели головы, и сели на кол самые знатные и богатые, народ сбегался на казни от мала до велика, женщины плевали в лица изменникам, чернь помогала опричникам громить усадьбы опальных. Со всех концов поползли доносы на тех, кто худо говорил про государя и опричнину, кто умышлял против власти или был в родстве с изменниками. И мало-помалу всё больше людей оказывались повязаны круговой порукой пролитой крови.

По призыву царя сюда, в Слободу, стекались молодые люди всех званий и состояний от княжат и детей боярских до совсем безродных. Из многих жаждущих царь набрал первую тысячу опричников, и эти юноши, надев чёрные кафтаны и привязав к сёдлам метлу и собачью голову, крестным целованием поклялись забыть отца и мать, служить царю до последнего вздоха. И глядя на них – молодых, удалых, отчаянных, готовых по его слову крушить всех и вся – царь видел за ними новую Россию, подвластную лишь его воле, видел и себя – богоизбранного!

Ништо! Хоть и тяжко в одиночку влачить государственный воз, зато теперь все знают, КТО правит этой страной, и уже никто не посмеет что-либо сделать помимо царя, решить заглазно, а ежели возжелает, то уже на другой день будет корчиться на колу как жук на булавке.

Впервые он ощутил себя истинным властителем. Не было рядом Алёшки Адашева, ближнего соратника молодых лет. Сидел тогда Алёшка в съезжей избе, держался скромником, питался одной просфоркой, а сам прибрал к рукам больше власти, чем сам царь, сидючи в Золотой палате. И родичей своих так расставил, что худородные Адашевы чуть ли не набольшими стали на Руси.

А Сильвестр! Ежли Алёшка посягнул на власть царскую, то поп-краснобай – на душу государеву. Застращал детскими страшилами, спеленал по рукам и ногам. Того нельзя, этого не моги. Смешно вспомнить, с женой согрешить не смел без его ведома. А когда тяжко занемог царь и со смертного одра просил присягать малолетнему наследнику, взволновался Сильвестр, не знал, к кому прислонится, бегал к Старицким на поклон. Вот и верь людям!

Но, удалив прежних соратников, царь тотчас ощутил свалившуюся на него неподъёмную тяжесть больших и малых дел. Надо было во всё вникать, втолковывать, требовать, проверять, исправлять, писать указы, разбирать жалобы. Весь этот громадный воз рос день ото дня, страна брела как лошадь впотьмах. Злыми судорожными рывками царь пытался поправить дело, но ненадолго, всё шло вкривь и вкось, и оттого всюду чудились заговорщики, которые нарочно вредят, чтобы снова прибрать к рукам его власть. Всякую минуту ждал ножа в спину, яда в вине.

А когда сбежал за границу бывший друг и любимец Курбский, окончательно уверовал: кругом враги! Ни одну измену не переживал царь так тяжко, как измену Курбского. Привязчивый с детства, осыпал Курбского милостями, выворачивал перед ним душу, ласкал по-женски. И чем отплатил? Мало того, что изменил, что поляков на войну подстрекает, так он ещё и письма шлёт, царя высмеивает, клеймит, поучает! Годы прошли, а при одном упоминании имени Курбского ярость тёмной волной захлёстывала разум, не давая дышать.

Измаявшись, помышлял о бегстве. В Англию, в Вологду, к черту на рога – лишь бы подальше от ненавистной Москвы. А тут ещё прознал от воротившихся из Стокгольма послов историю свержения шведского короля Эрика. Скинул короля его двоюродный брат Иоганн, тот самый, что увёл у царя невесту. А помогли ему бояре шведские вкупе с посадскими людьми. Тут было над чем задуматься. У царя ведь тоже двоюродный братец имеется....

Там же, в Вологде, царь ездил принимать новый собор, задуманный как точная копия Успенского. Когда стоял под куполом посреди гулкого, ещё не расписанного, пахнущего извёсткой собора, большой кусок штукатурки обрушился прямо на голову царя, будто кара небесная. Не будь на нём жёсткой меховой шапки, раскроил бы череп. В ярости царь приказал разрушить собор, потом, поостыв, отменил приказ, но случай запал в памяти. Случайность? А ну как нет? И хоть доказать ничего не удалось, всё ж отомстил вологжанам, благо повод подвернулся. Артель строителей с голодухи добыла телятину и съела тайком. Есть телятину на Руси нельзя никому – грех неслыханный, всё равно что свинину для магометанина. По царёву указу плотников и повара, что телятину продал, сожгли живьём. Заодно всех прочих устрашили, а то разбегаться стал народишко со стройки.

С англичанами тоже неладно. Договор Рандольф подписать отказался, тянул до последнего, пришлось его чуть не силой в Англию спровадить. Вместе с послом уехал в Лондон за ответом королевы доверенный опричник Савин. Предчувствие осталось нехорошее, похоже, прав Висковатый – не хотят англичане союза. Обижается старик, что отстранён от переговоров, преданность свою не раз доказал. Но и с преданным человеком всем не поделишься, не расскажешь ведь, что в Англию бежать собрался.

Не успел отправить Савина – прискакал гонец из Москвы. В числе прочих бумаг передал тайное послание. Писал Малюта Скуратов: «Вертайся в Москву, великий государь, а то, как бы поздно не было. Худое супротив тебя удумали. А кто удумал, того писать не могу, только тебе скажу». В лихорадочной спешке, оставив семью на старшего Басманова, царь кинулся в Москву, хотел допросить Малюту, но из-за внезапной смерти царицы розыск пришлось отложить. И все эти дни чёрное предчувствие разъедало душу, страх и ярость накатывали попеременно.

Теперь пора.