Текст книги "Третий ангел"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

6.

Орда быстро приближалась. Впереди, как обычно, шла ногайская конница под предводительством Теребердея и Дивея-мурзы. Хан остался позади, передав Дивею командование всем войском на время сражения. Так хотели мурзы, и хан покорился.

Удар ногайцев был страшен. Под напором многотысячной массы затрещали брёвна гуляй-города. Тучи стрел ударили в бревенчатые стены, жаля сквозь бойницы укрывшихся ратников. Татары швыряли внутрь горящие смоляные факелы, набрасывали арканы, норовя растащить гуляй-город. Ногайские джигиты, все как один искусные наездники, вскакивали на спины коней и, зажав зубами сабли, перепрыгивали через стену. Их встречали копьями.

Но всё же гуляй-город, старый опытный воин, крякнув, удар выдержал. И Воротынский порадовался, что всё же выбрал этот холм, а не берег Рожая. Обрушившись сверху, орда разметала бы деревянную крепость на колёсах словно камень, пущенный с горы. К счастью, не у дел пока оказалась турецкая артиллерия. Пушкари в фесках не решались стрелять по гуляй-городу, зажатому о всех сторон атакующей конницей, чтобы не задеть своих. Зато рявкнули русские пушки, захлопали пищали и самопалы, лучники, на мгновение высунувшись из-за стен, разили неприятеля стрелами. Татарам мешала их же многочисленность. Небольшой по размерам гуляй-город могла одновременно атаковать лишь малая часть орды.

Дивей-мурза подал знак Теребердею, и ногайцы стали обтекать гуляй-город, беря крепость в кольцо. Ждавший этого Воротынский дал сигнал полкам правой и левой руки, ещё не вступавшим в бой. Полки вклинились с флангов и принялись трудолюбиво прорубаться навстречу другу другу словно дровосеки сквозь лесную чащу.

Поняв, что ногайцы скоро окажутся между двух огней, мурза Теребердей, гортанно крича, стал разворачивать свою конницу, отсекая наступавших клиньями русских. Ему это почти удалось, но привлечённый его криками немецкий наёмник Георгий Франсбах тщательно прицелился сквозь бойницу и точным выстрелом из пищали уложил мурзу на месте. Дикий воем отозвались ногайцы на гибель Теребердея. Дивей-мурза, хлестнув коня камчой, кинулся в самую гущу сечи, рубя русских направо и налево. Положив пятерых, он вдруг наткнулся на достойного противника.

Суздальский дворянин Темир Алалыкин был родом из поволжских татар. Отец его, перешедший на русскую службу, крестил сына и воспитывал его по-русски. Упрямый дед, напротив, пестовал внука по-татарски. Посему вырос Темир полурусским-полутатарином. Служил на пограничных заставах, ходил в любимцах у воевод. Кроме смелости бесшабашной и невероятной силы обладал Темир ещё одним даром – никто в русском войске не умел так зло и весело травиться с противником перед боем. Подъезжая к вражескому войску на полёт стрелы, Темир зычным голосом кричал непристойные татарские слова, снимал штаны, устрашая врагов могучим детородным членом. Русские потешались, зато татары неистовствовали и высылали поединщика. Наши выставляли всё того же Алалыкина. Равно владевший секретами русского и татарского боя, Темир неизменно побеждал, внушая страх противнику и воодушевляя своих.

...Завидев краснобородого татарина, лихо расправлявшегося с русскими воинами, Темир решил взять его в плен. Он придавил коня коленями, в несколько прыжков догнал мурзу и, обхватив его сзади стальным захватом, выдернул из седла как морковку из влажной земли, кинул поперёк седла. И взвыл от боли – татарин вцепился зубами в его ляжку. Ахнув тяжёлым кулаком по голому затылку, отчего пленный враз затих, Темир прорвался к гуляй-городу, как котёнка перебросил бесчувственного пленного через стену, и снова кинулся в кипяток боя.

Сражение, длившееся до самого вечера, не дало преимущества ни тем, ни другим. И хотя татар полегло под стенами гуляй-города гораздо больше, силы не сравнялись. Самой тяжёлой потерей для крымцев была гибель Теребердея и пленение Дивей-мурзы. Хан, ещё недавно ревновавший молодого соперника и втайне желавший ему гибели, сразу почувствовал, каково управлять войском без Дивея. Узнав, что тот в плену, приказал во чтобы то ни стало вытащить из русских ножен первую саблю Крыма.

... Русские не сразу опознали Дивея. Вечером Воротынский решил допросить пленных. Первым допрашивали слугу Дивея, угодившего в плен вместе с господином…

– Долго ль простоит тут крымский царь? – спросил воевода.

Татарин пожал плечами.

– Об этом спросите самого великого мурзу Дивея. Я всего лишь слуга…

– Ты с нами не шути! – поднёс к его носу громадный кулак переводивший допрос Темир Алалыкин.

– Хочешь, я сам у него спрошу? – испугался слуга. – Мой господин, – обратился он к рыжебородому пленнику, – русский батыр хочет знать: долго ли простоит здесь наш великий царь?

– Мать честная, – обалдело поморгал глазами Алалыкин, – так ты и есть Дивей-мурза?

– Нет, я мурза невеликий, – неприязненно ответил Дивей, бросив на слугу косой взгляд.

– Сбегайте за князем Репниным, – приказал Воротынский. – Он в Орде бывал, должен Дивея в лицо знать.

Увидев пленного, Репнин всплеснул руками.

– Ай да Алалыкин! Ты хоть знаешь, ослоп, кого ты в полон взял?

Дивей понял, что запираться бессмысленно. Он сидел на земле, скрестив ноги, с завязанными за спиной руками, упрямо угнув голый синеватый череп. Русские во все глаза разглядывая сидящего на земле знаменитого мурзу, тыкали в него пальцами, посмеивались. Наконец, мурза не выдержал:

– Мужичьё! Вам ли тягаться с нами!

– Гляди на него! – изумился Никита Одоевский. – Сам в плену, а туда же, грозится.

– Если бы вы взяли в плен не меня, а хана, я бы знал как его освободить, – заносчиво кинул Дивей…

– И как же? – прищурился Воротынский.

– Я бы зажал вас здесь и выморил голодом. Ваши обозы захватили мои воины. Через три дня вы сожрёте ваших лошадей. Через пять пойдёте полонянниками в Крым.

Воротынский поманил Хворостинина, повёл за собой.

– Глянь туда, – негромко сказал он. – Правду сказал бусурман. Обложили нас как зверя в берлоге. Без подмоги не выйти. А хуже всего, что воды мало.

Хворостинин поднялся на телегу, повёл головой. Всюду, насколько хватало глаз, горели огни татарских костров. Князь не стал напоминать воеводе, что он предлагал поставить гуляй-город не на холме, а у речки. Спросил лишь негромко:

– Что делать будем, Михайла Иваныч?

– Не ведаю, – буркнул Воротынский.

7.

Покидая Москву, царь оставил за себя бывшего псковского наместника воеводу Юрия Токмакова. Того самого Токмакова, что утишил царский гнев в страшную погромную зиму. Смертно изобиделись старые московские роды. Роптали: как можно доверить столицу безродному псковскому выползню мимо достойнейших? Боярская обида входила в расчёты царя. Потому и назначил худородного чужака на московское воеводство, чтобы свои на измену не сговорились покуда царь в нетях обретается..

Токмаков поначалу ретиво взялся готовить город к обороне, но скоро убедился, что защищать столицу некому. Всё войско поделили меж собой царь и Воротынский, в распоряжении московского воеводы осталось лишь горстка стрельцов. Какая уж тут круговая оборона! Жиденький заслон, который татарва прорвёт и не заметит. Можно бы дать оружие посадским людям, но царь перед отъездом сие строжайше запретил, памятуя шведский бунт, когда стокгольмская чернь, вооружась, предала короля Эрика боярам.

... Ночью Токмакова разбудил слуга. Шепнул сквозь полог:

– От Воротынского вести.

В сенях устало притулился к косяку широкоплечий опричник. Простовато-скуластое лицо было серым от пыли. Токмаков набросился с расспросами, но посыльный сначала попросил поесть. Давясь и чавкая, в момент слопал курицу, выглохтал сулею с вином и осовев, сунулся спать. Напрасно воевода тряс опричника за грудки, тот только мычал, не в силах раскрыть глаза. Токмаков махнул рукой и отступился.

Час спустя оживший и умытый посыльный рассказывал, как войско Воротынского оказалось наглухо запертым в гуляй-городе.

– Последних лошадей доедаем, а хуже всего – воды нет. Солнце жарит аж в самую маковку, а татарва нарочно коней в Рожае купает. Дразнятся. Пытались колодцы копать. Куда! Не дорыться. К реке тоже не пройти, стерегут. Своего Дивей-мурзу требуют. Сначала выкупить предлагали за любую цену. Теперь нашим пленным глотки режут, чтоб мы видели.

– А как же ты прошёл?

– Ночью ужом просклизнул. Спасибо, луна зашла, и собаки не учуяли. Кабы взлаяли – карачун.

– Ты сам-то какого роду будешь?

Посыльный отвёл глаза, поиграл желваками на скулах, неохотно ответил:

– Мне про свой род лучше помалкивать. Умной-Колычев я. Звать Данилой. Покойного митрополита двоюродный племянник.

Токмаков присвистнул:

– Так ведь все твои родичи у Малюты в подвалах.

– Оболгали их! Челядь подлая на добро наше позарилась.

– А как же ты уцелел?

– В войске был. Небось ещё достанут. У Малюты не сорвётся! – горько усмехнулся Умной.

– А чего ж к татарам не подался? – как бы невзначай осведомился Токмаков.

Умной-Колычев смерил воеводу взглядом.

– Непродажны Колычевы. А ты поторопись, князь. Михайла Иваныч ответа ждёт. Будет ли какая подмога?

– Может другого послать?

– Кроме меня там никто не пройдёт. Пиши ответ, князь, а я тут ещё посплю у тебя на лавке.

Два часа спустя Токмаков тронул Данилу за плечо, тот вскинулся, шаря нож, но разглядев воеводу, сел, протирая заспанные глаза.

– Письмо Воротынскому тут зашито, – сказал Токмаков, протягивая шапку.

– Будь спокоен, воевода, вручу в собственные руки.

– Погодь, Данила, я тут иное надумал пока ты спал, – мягко перебил Токмаков. – Письмо хоть и для Воротынского писано, а попасть должно в руки Девлет-Гирею. Пишу я, что держаться нашим осталось токмо два дня. Мол, идёт от Новгорода государь с герцогом Магнусом, а с ними сорок тыщ отборного войска. Девлет как узнает про то, забоится, и назад уйдёт.

– Выходит, я сам должен татарам в руки предаться?

– Упаси Бог! Не предаться, а как бы ненароком угодить.

– А со мной что станется?

– Выкупим, Данилушка, беспременно выкупим, али обменяем на Дивея.

– Допреж пытать будут.

– Вестимо, будут, – отвёл глаза Токмаков. – Только пыток тебе всё одно не миновать. Либо от татар, либо от Малюты. И неизвестно, где страшней. А так сколь народу спасёшь! А паче всего обещаю тебе княжеским словом: сделаешь – буду просить царя снять с тебя и со всех Колычевых опалу. Всех выпустят и боле не тронут.

– Вина дай! – попросил Данила. Выпив, угрюмо промолвил:

– Целуй крест, что моих освободишь. И вот ещё что... Только правду ответствуй! Взаболь царь на подмогу идёт али хану глаза отводишь?

Выдержав испытующий взор, Токмаков зло ответил:

– В Новгороде царь спасается. Помощи от него нет и не будет.

– А я так и знал, – спокойно ответил Данила. – Не таков наш государь, чтоб на выручку бечь. Эх, воевода, зачем ты мне правду сказал? Кабы солгал, я бы со спокойной душой к нашим ушёл, или куда подальше. Ну а раз ты со мной по правде, придётся и мне по правде.

– И знай, Данила, коли хан поймёт, что письмо ложное, значит и то поймёт, что не будет царя с войском. Разумеешь?

– Разумею.

– Выходит, никак тебе нельзя сознаваться. Может, яду дать, ежели невтерпёж будет?

– На грех толкаешь, – укорил Умной.

Надевая шапку, кинул насмешливо:

– Ну, прощай, что ли, воевода без войска.

С тем и канул, растворившись в синеве августовской ночи.

8.

...Прочитав перехваченное письмо от царя к Воротынскому, хан надолго задумался. Если письмо не подмётное, а гонец под жесточайшими пытками клялся, что оно подлинное, царь спешит на выручку осаждённым. И тогда орда окажется меж двух огней.

Собранный спешно совет мурз располовинился. Одни, их было меньшинство, предлагали срочно снимать лагерь и возвращаться в Крым, грабя всё на своём пути. Другие предлагали разделиться, одно войско будет стеречь Воротынского в гуляй-городе, другое встретит царя на подходе. Хан снова почувствовал, как не хватает ему Дивея. Мурзы грызлись меж собой, а его старческий голос терялся в криках. Раньше Дивей предлагал решение, мурзы спорили, хан выступал судьёй. Теперь ему пришлось самому принять на себя нападки. Сыновья оказались слабой опорой.

Хан перестал слушать мурз. Полуприкрыв глаза и перебирая чётки, задумался. О том, чтобы снять осаду и вернуться в Крым, не могло быть и речи. Хан знал, что это его последний поход, и он должен быть великим. Делить войско пополам – всё равно что драться одной рукой. Ждать далее, пока жажда и голод заставят Воротынского покинуть гуляй-город? Это было бы самым лучшим решением, но захваченный посыльный клянётся, что через два-три дня царь будет здесь с сильной армией.

Полководец не вправе ждать, когда противник усилится, он должен опередить его. Хан принял решение разгромить Воротынского до подхода царя. Хан открыл глаза, негромко, но властно отдал приказания. Споры тотчас утихли. Весь следующий день орда готовилась к решающему штурму. Девлет-Гирей посулил сделать мурзой того джигита, который освободит Дивей-мурзу.

9.

О том, что крымцы нападут уже завтра, Воротынский проведал случайно. Ночь выдалась вовсе безлунная, лишь редкие звёзды плыли в ночных облаках. Русские решили воспользовавшись кромешной темнотой, чтобы добыть хоть немного воды. Десяток охотников во главе с Темиром Алалыкиным выбрались из-под телег гуляй-города и поползли в густой траве туда, где тихо нёс свои воды Рожай. Перед рассветом охотники вернулись, таща на себе мокрые бурдюки с водой и зазевавшегося евнуха из свиты калги-царевича. Воду Воротынский приказал строго охранять, а пленного допрашивал сам. Изнеженный евнух оказался сущим кладом. Стоило Алалыкину разок приложить раскалённую на углях саблю к его пышным ягодицам, как евнух пронзительно взвизгнул, а потом залопотал так быстро, что Алалыкин не успевал переводить. Пленный рассказал, что накануне было перехвачено письмо. Московский воевода извещал осаждённых, что им на выручку идёт царь с большой армией. Поэтому великий хан нападёт на запертых в гуляй-городе русских уже завтра, до подхода царского войска.

Запустив пятерню в косматую бороду, Воротынский задумался. Он был уверен в том, что татары будут держать их в осаде, не предпринимая штурма до тех пор, пока голод и жажда не сделают своё дело. Дивей знал, что говорил. Ну сколь ещё выдержат десять тысяч человек, скопившихся гуртом на малом пятачке гуляй-города под палящим солнцем, без воды и пищи? Неделю? Две? А стоит им выбраться из гуляй-города как их вмиг посечёт ногайская конница. Воротынский не сомневался, что хан как опытный полководец понимает выгоды своего положения. Зачем лезть на дерево, если плод вот-вот сам упадёт в его руки?

Неужто и впрямь государь идёт на подмогу? Воротынский хорошо изучил царский характер. Рисковать собой он нипочём не станет. Да и откуда взяться великой армии? Воевода лучше, чем кто бы то ни было знал, сколь у царя под рукой войска. Нет, тут что-то другое, скорей всего письмо подкинул хану хитрован Токмаков, чтобы помочь осаждённым. Такие штуки и сам Воротынский проделывал не один раз. И слава Богу, что татары клюнули на эту наживку именно сейчас, пока люди ещё в силах сопротивляться. Забрезжила слабенькая надежда прорваться сквозь тройное кольцо осады и, опередив татар, уйти в Москву под защиту её стен.

До слуха воеводы донёсся шум. Воротынский прислушался. Лагерь гудел. Похоже, Алалыкин успел растрезвонить про царёву подмогу. В палатку один за другим входили радостно-возбуждённые воеводы. Воротынский не стал их разочаровывать. Пусть верят, что царь спешит на выручку. Надежда прибавляет мужества. Коротко рассказав о показаниях евнуха, Воротынский приказал, не мешкая, готовиться к отражению штурма.

10.

С восходом солнца в русском лагере отслужили молебен. Потом раздали последнюю воду. Всем поровну – по три глотка – и князьям, и боевым холопам. Опытные воины бодрили молодых. Сквозь бойницы в бревенчатых стенах следили за передвижениями татар, готовившихся к нападению. Слышны были командные выкрики, крымцы оттягивались от стен гуляй-города для пущего замаха, выстраивались за холмами в боевые порядки.

Томительное ожидание нарастало с каждой минутой и наконец разрядилось сигналом боевых труб. Вздыбилась земля под топотом коней, померкло солнце от тучи стрел, заложило в ушах от нарастающего слитного вопля «Алла!» Орда напала разом с трёх сторон. Глядя на надвигающуюся конницу, Воротынский в который раз подумал о том, что он всё-таки правильно выбрал позицию.

И снова чёрными змеями взвились над гуляй-городом волосяные арканы, снова прыгали через стены джигиты с саблями зубах, снова катились по земле в обнимку с русскими воинами. Зверея, ордынцы хватались за брёвна руками, русские отсекали их саблями. Отрубленные кисти валялись под ногами словно когти диковинных птиц. Небольшие русские пушчонки наносили врагу страшный урон, словно метлой отбрасывая от стен человеческий мусор. От их залпов шарахались татарские кони, сбрасывая и губя седоков. Немецкие наёмники в железных шлемах через бойницы хладнокровно выцеливали татарских военачальников. От их пуль в первый час боя погибли двое сыновей Девлет-Гирея.

Орде не хватало Дивея. Ногайцы непрестанно выкрикивали его имя. Слыша их крики, привязанный к телеге мурза выл от бессильной ярости как попавшийся в капкан волк.

Подобно азовским волнам орда вновь и вновь накатывалась на гуляй-город и, схлынув, всякий раз отступала, оставляя у стен крепости сотни убитых. К вечеру стало ясно, что лобовой атакой гуляй-город в этот день не взять. Длинные трубы гнусаво протрубили отбой. Хан решил дать отдых ногайской коннице. Пришло время турецкой артиллерии. Повинуясь его знаку, захлопотали пушкари в красных фесках. Первые залпы пришлись по бревенчатым стенам гуляй-города. Полетели щепки. Через час стрельбы хан убедился, что таким способом разрушить гуляй-город не удастся. Взамен разбитого простенка русские с поразительной ловкостью мгновенно ставили новый. Тогда хан приказал задрать жерла пушек как можно выше и стрелять навесом, чтобы ядра накрывали осаждённых сверху. От такой стрельбы проку было больше. После каждого залпа стали слышаться крики раненых, поднялись дымы пожаров, один раз в гуляй-городе сильно рвануло, видимо, взорвался пороховые запасы. Хан удовлетворённо сощурился и приказал продолжать огонь до наступления темноты.

...Когда пальба стихла, Воротынский собрал воевод в своей палатке, чтобы обсудить дальнейшее. Хотя крепость выстояла, и татары понесли огромные потери, лица воевод были пасмурными. Войско убыло на треть, не считая легкораненых. Трупы не успевали закапывать в заклёкшую землю. Над лагерем висел смрад. Пищи и воды не осталось вовсе. И что самое страшное – кончался порох. Было ясно, что ещё одного такого штурма гуляй-город не выдержит.

Весь день осаждённые вглядывались в горизонт в надежде на подход царского войска. Но и татары опасливо косились через плечо, а ну как русские ударят сзади? На этот случай осторожный хан приказал держать в резерве десять тысяч воинов и тем ослабил атакующий напор орды.

Вечером в сопровождении Дмитрия Хворостинина старый воевода обходил лагерь. Взобравшись на пристенное подмостье, сумрачно глядел на раскинувшееся внизу дрожащее озеро татарских костров.

– Ежели завтра не будет подмоги – конец нам, Михайла Иваныч! – вполголоса, чтобы не услышали воины, проговорил Хворостинин.

– Подмоги не будет, – сипло ответил Воротынский.

11.

Хан оплакивал двух сыновей и внука. Сыновья были зрелыми мужчинами, удивительно похожими на него самого в пору зрелости. Зато внук, его любимец Ахмат, весёлый и ласковый юноша, напоминал хану рано умершую первую жену-турчанку. Русская пуля угодила ему точно посреди широко расставленных миндалевидных глаз.

По мусульманскому обычаю умерших надо было похоронить до захода солнца, а хан всё не мог оторваться от созерцания любимых лиц. Наконец, махнул рукой, разрешив унести тела. Теперь следовало подумать о мести. На военном совете хан приказал завтра покончить с русскими. Тактику боя решено было изменить. Ошибка заключалась в том, что орда атаковала гуляй-город со всех сторон разом. Завтра всё будет по-иному. Надо найти самый слабый участок, создать на нём тридцатикратное превосходство в силе, и, проломив стену, ворваться внутрь деревянной крепости. Пленных не брать. Ни единого!

Ещё до рассвета татары стали снимать тройное оцепление вокруг гуляй-города, выстраиваясь в две боевые колонны. Пожелтевший от горя хан сам повёл воинов.

В этот раз крымцы атаковали молча, и эта их молчаливая сосредоточенная ярость была страшнее исступлённых воплей. Редкая пальба русских пушек не остановила стремительно надвигавшихся с двух сторон боевые колонны. Монолитная масса всадников ударила в скулы гуляй-города почти одновременно. Затрещали под могучим напором бревенчатые стены, в одном месте лопнули скрепы, и в образовавшуюся брешь тотчас хлынули бородатые черкесы Темира-Гуки, тесня отчаянно сопротивлявшихся русских. Дмитрий Хворостинин с окровавленной саблей в руках метнулся к пролому, по его команде немцы-наёмники дали последний залп и побросав ставшие бесполезными мушкеты, начали отбиваться алебардами. Черкесы кошками запрыгивали на стену прямо с лошадей, обрушиваясь на осаждённых сверху. С другой стороны стены гуляй-города уже сотрясали ногайцы, непрестанно выкликавшие имя Дивей-мурзы. Лежащий на телеге Дивей отвечал им призывными воплями, в которых уже слышалось торжество победителя.

Наблюдая за битвой, хан едва сдерживал себя, чтобы не кинуться в свалку. Бог войны снова был на его стороне. Пожалев, что сыновья и внук уже не увидят его победу, хан невольно обернулся, ища глазами свежий курган, и вдруг увидел, что из лощины в тыл орде заходит неведомо откуда взявшаяся русская рать, а во главе её, сверкая доспехами, скачет царственный всадник, осенённый боевой хоругвью с изображением Спаса Ярое око.

Удар русских был столь внезапен и стремителен, что крымцы не успели развернуться навстречу новому противнику. Увидав подмогу, из распахнувшихся ворот гуляй-города высыпали осаждённые во главе с Дмитрием Хворостининым. Оказавшись меж двух огней, крымцы дрогнули и повернули коней. Напрасно хлестали бегущих камчами мурзы. Степняков уже ничто не могло остановить. Их исход был так же неудержим как и набег. Осатаневшие русские беспощадно рубили беспорядочно отступавших татар. Хан бежал, бросив войско.

Дмитрий Хворостинин подбежал к спешившемуся царственному всаднику и с весёлым хохотом заключил его в медвежьи объятия. Всадник сбросил шлем с забралом, и все увидели покрытое испариной курносое бородатое лицо Воротынского. Воспользовавшись тем что татары перед атакой сняли с гуляй-города кольцо окружения, воевода незаметно покинул крепость со своим полком и, спустившись в лощину, ударил с тыла. Татары приняли полк Воротынского за подоспевшего со свежим войском царя и отступили. Дерзкая, хотя и смертельно опасная уловка сработала.

А в опустевшем гуляй-городе бился в бессильной ярости привязанный к телеге Дивей-мурза. О Аллах, стонал он, покарай хана! Этот старый верблюд отдал русским победу, которая уже была у него в руках. Будь он, Дивей, во главе войска, он кинул бы на полк Воротынского ногайцев и, отрезав его от крепости, изрубил бы в капусту. Вместо этого хан бежал, оставив его в позорном плену.

Мурза поднял лицо к небу и зашёлся в тоскливом вое...

...Пять суток русские гнали крымцев, добивая отставших. Бросив полон и награбленное, остатки бегущей орды рассеялись по улусам. Кавказцы ушли в сторону гор, Девлет-Гирей затворился за Перекопом. Только выпроводив крымцев за Донец, Воротынский разрешил войску роздых.

На привале Хворостинин на радостях напился пьян, влюблённо целовал Воротынского в плечо и орал на всю степь:

– Михал Иваныч! Ты мне теперь как отец родной. Ближе тебя для меня никого на всём свете нету!

К его удивлению Воротынский был трезв и вроде бы даже печален. Шепнул на ухо:

– Ты, Митя, лучше держись-ка от меня подалее.

– Что так? – вытаращился Хворостинин.

– Царь не простит мне. Да и тебе не простит.

– Христос с тобой, Михал Иваныч. За что не простит? Мы ж орду победили!

– Вот это самое и не простит, – усмехнулся Воротынский. – Завистлив государь-батюшка. Чужой славы не терпит.