Текст книги "Третий ангел"

Автор книги: Виктор Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

2.

В Слободу Собакины добрались в четыре дня. Имя Скуратова отворяло все двери, лошади находились сей же час. На Каринской заставе им дали провожатого.

...Увидав скуратовские хоромы, Василий разинул рот. Воистину по-царски жил некогда бедный родственник. Кто б мог про него такое подмыслить! В Коломне росли вместе, вся улица за глаза насмехалась над его уродственным, безлепым видом. В глаза-то дразниться боялись. Ещё отроком дрался Малюта безжалостно, на убой. Единожды на святках так уходил здоровенного мужика, что тот поболел и помер. Кроме драчливости да злопамятства иных талантов за ним не ведали, думали – ходить ему в псарях. А вот поди ж! Возле самого царя обретается.

Малюта встречал гостей у крыльца. Недолго думая, Василий бухнулся ему в ноги.

– С приехалом, свояк, – не удивясь такой чести, просипел Малюта, – ну что, привёз девку?

...Покамест Москва залечивала татарские раны, здесь, в Александровской слободе, царь уже вторую неделю смотрел себе невесту. Ради сугубой важности сего дела всё прочее было отодвинуто в сторону. Опричный двор жил смотринами, забыв о войне. Что война – уже двадцать годов воюем! Тут вона что – царь жену выбирает! Обмишулиться никак нельзя. И не в девице дело, а в том, какой род приведёт за собой к трону будущая царица. От этого многонько зависит. Можно в одночасье всего лишиться. А можно и приобресть. Понимая это, Малюта с самого начала взял царёву женитьбу в свои руки.

Собирать невест для царя на Руси не внове. Батюшке нынешнего государя великому князю Василию предоставили на выбор полторы тысячи девиц дворянских фамилий. Царь и тут захотел перещеголять отца. Ещё с прошлой осени разосланы были писцы по всем землям с наказом произвести перепись невест. Всем дворянам повелевалось свозить незамужних дочерей для отсмотра. Отобрать предстояло две тысячи девок, чтобы везти в Слободу царю на показ. Брать следовало самых здоровых и красивых от двенадцати до семнадцати годов – крупнотелых, широкобёдрых и большегрудых девиц из чадородных семейств. Ещё чтобы лицом была красива, нравом спокойна и слово кстати молвить могла.

Намаялись опричные писцы. Чудно! Одни родители из кожи вон лезут, чтобы дочка на смотрины попала. Другие не хотят ни в какую. Вроде честь великая, а в иных городах дошло до расправ. Вяземские, дорогобужские, смоленские помещики, наслышась про разврат в Слободе, попрятали дочерей. Запирали в теремах, увозили в дальние деревни. Пятерых отцов выпороли на площади, двоим головы смахнули, лишь тогда повезли девок. А с другими иная оказия. В сторону отводят, шепчут: сделай милость, представь царю дочку. Отчего ж не представить ежли не страхолюдина и не кривобокая, тока и ты, боярин, понимать должен, ведь это какой риск для меня, в обход других твою протолкнуть. Понял? Вестимо, понял. Ну то-то... Писцы опричные, которые половчей, вроде Гаврилы Щенка, хороший доход себе на этом сделали. Хочешь, чтобы дочка на смотрины попала – плати, не хочешь – тем более плати.

И потянулись со всех концов в Слободу целые обозы со сдобным товаром. В отцовых каретах, в невзрачных возках, в боярских колымагах везли юных красавиц со всех концов огромной страны – рязанских, смоленских, новгородских, тверских... Но только одна среди них – будущая царица!

Для проживания девиц в Слободе нарядили бывшие басмановские палаты, убрав их преизрядно, собрали целый штат прислуги: мамки, няньки, опытные свахи-смотрительницы. С прибытием невест ожили давно пустовавшие палаты, зажужжали как пчелиный улей в летний полдень...

3.

Марфу поселили в просторных покоях, где кроме неё жили ещё тринадцать девиц. У каждой была своя кровать с пологом, ко всякой была приставлена комнатная баба. Родню в Слободу не пустили, своих прислужниц тоже взять не позволили. Кормили в большой трапезной в три захода. За столом Марфу посадили рядом с улыбчивой кареглазой красавицей, назвавшейся Домной. В противность прочим девицам, которые дичились и ревниво косились на соперниц, Домаша приветила новенькую. После трапезы посидели в уголке вдвоём, Домна рассказывала про себя и про здешние порядки. Была она из богатого псковского рода Сабуровых. Бабка её, Соломония, была много лет женой великого князя Василия, но за неплодность её силком постригли в монастырь, а потом слух прошёл, что родила она законного наследника, которого где-то спрятали. С той поры род сабуровский в Москве на подозрении, а потому ей царёвой невестой точно не быть. Однако ж Домна про то ничуть не печалилась, молвила скромненько: ничего, иные женихи сыщутся.

В ответ и Марфа поведала ей историю про свою погибшего суженого. Погоревали, всплакнули по-девичьи.

Ещё сказывала Домна, что всякий день царь смотрит по полусотне девиц. Из двух тысяч отберут двадцать четыре. Потом отобранные предстанут пред царём и думой, их будут всяко испытывать и оставят двенадцать. А уж из тех двенадцати царь выберет двух невест, одну для себя, вторую для наследника.

...С утра девиц подымали мамки, вели в рукомойни, ставили на молитву. После завтрака наряжались и убирались. Распоряжалась всем громогласая боярыня Пелагея Чоботова, жена опричного боярина Ивана Чоботова. С девицами не церемонилась, осердясь, больно дёргала за виски. Потом приходили свахи. Учили девиц ходить павой, кланяться, говорить нараспев, отвечать на расспросы. Дворцовые искусницы показывали как белиться и румяниться по-городскому, а не по-деревенски аляписто.

Раскрашивая персиковые девичьи щёки, приговаривали:

– Лицо как белый снег, на щеках красны ягодки, брови чёрные, ясны очи как у сокола.

Густо сурьмили брови и ресницы, чернили даже белки глаз, закапывая в них особую краску, приготовленную из металлической сажи с гуляфною водкой. После обильного обеда девицы раскрашенными куклами лежали в постелях, добирая толстоты и дородства. Говорили, что царь худых не любит.

Каждый вечер Чоботова называла пятьдесят девиц для завтрашнего отсмотра. На пятый день пришёл черёд Марфы.

Утром подняли затемно. Повели в баню, потом приказали краситься и наряжаться. Царёв спальник Годунов привёл девиц в огромную комнату, уставленную сундуками, на которых были разложены наряды. Велел снимать своё и выбрать наряд кому что любо.

Это сказать легко – выбирайте!

Грудами лежали шубы на соболях и горностаях, крытые объярью; опашни и телогреи, обшитые золотой тесьмой; шёлковые подволоки наподобие мантий, с пристёгнутыми понизу драгоценными каменьями. На пристенных полках теснились головные уборы: волосники и надубрусники наподобие скуфьи, кики и шапки, кованые из золотого или серебряного листа с бобровыми подзатыльниками, с пущенной по окраинам жемчужной поднизью. Висели на гвоздях модные белые шляпы с полями и красными снурками, увы, женские, для девиц неподобающие. Ещё были венцы под вид многоярусных теремов, высокие меховые шапки-столбунцы, с шёлковым верхом, из-под которых можно выпустить роскошные косы.

Вдоль другой стены стояли заранее открытые ларцы с украшениями. Зарукавья, серьги, золотые монисты, перстни, жемчужные ожерелья. От роскошества зарябило в очах. Девы хватали уборы, примеряли, стонали, закатывали глаза.

Марфа, поразмыслив, решила не переодеваться, оставшись в своём лёгком лазоревом летнике, не скрывавшем гибкого стана. Взяла только нитку жемчуговых бус, да надела один перстенёк с голубым лалом. Краситься вовсе не стала, только чуть тронула сурьмой брови.

Увидав её, Пелагея Чоботова всплеснула руками.

– Ты что с собой сотворила?! На позор себе и мне уродкой вырядилась! Пошто не накрасилась, дрянь такая? Пошто не нарядилась, подлая?

Нежданно для себя Марфа огрызнулась:

– Не бранись, госпожа, я тебе не сенная девка.

Девы прыснули, боярыня растерялась от неожиданного отпора, Домна посмотрела на Марфу с одобрением.

Появился спальник Дмитрий Годунов, строго оглядел девиц, потом выстроил длинной пёстрой вереницей и велел идти за ним следом. Миновав несколько переходов, очутились в большой горнице с лавками вдоль стен. Здесь было приказано сидеть тихо и ждать своей очереди.

4.

...Услышав своё имя, Марфа следом за боярыней вошла в низкую дверь. У окна спиной к свету сидел мужчина в тёмной одежде. Приняв его за царя, Марфа, помня наставление, поклонилась и, коснувшись пола рукой, проговорила нараспев:

– Здравствуй, государь-батюшка!

– То не государь, дура, – прошипела Чоботова, – то лекарь Елисей.

Элизиус Бомелей, темноволосый, с острой бородкой, в бархатном берете набекрень, окинул Марфу пронзительным взглядом и что-то спросил не по-русски.

– Врач спрашивает: чем ты болеешь? – перевёл толмач.

– Не больна я, – удивилась Марфа.

– Лучше признайся, ибо если ты заразишь своей болезнью государя, с тобой поступят неподобно, – пригрозил Бомелей.

Видя, что Марфа молчит, врач снял с полки пустую стеклянную посудину и протянул ей. Насилу поняв, что от неё требуется, девушка, закрасневшись, скрылась с посудиной за ширмой. От стыда и напряжения у неё долго не получалось, наконец тихонько зажурчало, и закрывая пунцовое лицо широким рукавом летника, Марфа появилась из-за ширмы.

Бомелей долго разглядывал мочу на свет, что-то ворча, потом сделал на посудине заметку и махнул рукой.

– Ты уже можешь идти, – перевёл толмач.

В соседней комнате к Марфе молча приступили две старухи. Заставили раздеться донага, обсматривали так и этак, щупали литые груди, запускали корявые пальцы в сокровенное дабы убедиться, что непорченая. Марфа еле дышала от стыда и унижения. К счастью, она не знала, что из соседней комнаты за ней в потайное окошко наблюдает царь.

– Ну а теперь молись, девка, к царю идём, – изменившись в лице, объявила Чоботова, и, доспевая за ней, Марфа слышала как боярыня бормочет заговор на подход пред царски очи: «Стану я, раба Божия Пелагея, помолясь, пойду, перекрестясь, помолюся самому Христу, царю небесному...»

... – Поди ближе, красавица, – прозвучал надреснутый голос, и прямо над собой Марфа увидела сидящего на высоком кресле грузного лысоватого мужчину с рыжеватой бородой и крючковатым носом. «Да он старее тятеньки!» – подумала Марфа, сгибая в низком поклоне стройный стан. Рядом с царём сидел седой боярин с отрезанным ухом. Он что-то записывал.

– Чья будешь?

– Василья Собакина дщерь, – заученно ответила Марфа. Неведомо откуда неслышно возник Малюта и встал за спиной царя. Поймав взгляд Марфы, моргнул ободряюще.

– Про неё сказывал? – негромко спросил царь Малюту. Тот что-то пробубнил царю на ухо.

Царь долго с некоторым удивлением разглядывал Марфу.

– Что так просто оделась, али у меня выбрать нечего?

– Чаяла, государь, на меня смотреть будешь, а не на своё добро.

– Востра, – одобрил царь. Помолчав, раздумчиво сказал:

– Краса она как икона, негоже её за богатым окладом прятать. А то ведь пресветлый лик не разглядишь.

Прищурившись, вопросил:

– Люб я тебе?

– Мы все тебя любим, батюшка – царь.

– Про всех мне нужды нет, ты про себя скажи.

– И мне люб, батюшка – царь, – пролепетала Марфа.

– Царицей хочешь стать? – прищурился царь.

– Не ведаю, – потупилась Марфа.

– Что так?

– Не бывала ещё в царицах.

Царь захохотал, вслед ему гулко как филин заухал Малюта, елейно задребезжал старый боярин Титов.

– Ну, распотешила, девка, – отсмеявшись, сказал царь. – Ладно, ступай. Я тебя запомню...

5.

Смотрины длились ещё две недели. Девы скучали и нервничали. Их успокаивали тем, что забракованные тоже не останутся в накладе. Их выдадут за опричных начальников, а тех, кому не найдётся жениха, одарят подарками и отправят восвояси. Некоторые после смотрин не возвращались. Всезнающая Домна говорила, что царь взял их на блуд, а потом выдаст замуж с хорошим приданым. К середине июня из двух тысяч было отобрано двадцать четыре. Отобранных крутили так и этак, готовя к последнему выходу. Вместе с царём смотреть невест должны были обе думы, земская и опричная, а также митрополит и знатнейшие вельможи.

В тот день их подняли чуть свет. Мыли и красили особо тщательно. Ближе к полудню привели во дворец, посадили в просторных сенях и велели ждать. Взволнованная Чоботова который раз рассказала, что делать и как отвечать на расспросы. Наконец из дверей появился спальник Годунов, призывно махнул рукой. Двадцать четыре девицы гуськом потянулись в парадную залу. Впереди утицей семенила Чоботова.

Испытание началось.

Сначала они трижды прошли перед царём и гостями, показывая наружную стать. Потом чинно расселись на общей лавке и стали ждать свей очереди. Услышав своё имя, каждая девица выходила на середину залы, кланялась сначала государю, потом сидевшим вдоль стен гостям на все четыре стороны. Рассевшиеся вдоль стен гости: думцы, бояре, ближние государевы люди придирчиво как барышники осматривали разодетых и размалёванных красавиц, перешёптывались меж собой. Иноземные советники лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе переглянулись.

– Коровий базар, – иронически шепнул Таубе.

Крузе подавил смешок.

Чтобы отличать девиц, у каждой был в руках платок своего цвета. Держались по-разному. Одни отчаянно трусили, жалко улыбались, глядели потерянно, другие, побоевей, выступали смело. В простых вроде бы испытаниях раскрывался нрав, проступала порода. Каждую деву спрашивали, чья она дочь, какого роду, знает ли грамоте и письму. Митрополит вопрошал из Священного Писания, девы читали «Отче наш». Потом земцы загадывали загадки про девицу в темнице, про зайца, про гром. Забавой оживился царь, под общий смех загадал скабрезную:

– Чёрный кот Матрёну трёт. Матрёна хохочет и ещё хочет. Это что?

Спрошенная девица недоумённо хлопала глазами. Царь осерчал, грозно повёл очами, дева сомлела, стала валиться набок.

– Эка дурища несмышлёная, – недовольно скривился царь. – Аль не видела как блины пекут? Матрёна – то сковородка, чёрный кот – квач с маслом.

После первых испытаний дев вывели в соседнюю комнату. Час спустя вышел дворецкий и зачитал список двенадцати, допущенных к дальнейшим испытаниям. Счастливую дюжину вновь вывели в палату. Откуда ни возьмись выскочили скоморохи. Ударили бубны, заверещали варганы, загнусавили волынки.

– А ну-кось, спляшите, красны девицы! – приказал царь. Появились плясуны, кречетами подлетели к девицам, приглашая к пляске. Преодолевая смущение, девы принялись притопывать, помахивать платками, помаргивая и поводя бровями. Любившая и умевшая плясать Марфа, подбочась, павой проплыла по палате, выбила каблучками дробь у самого трона. Царь узнал её и ухмыльнулся, вспомнив.

Поначалу Марфа всё делала машинально, но постепенно азарт соперничества захватил её. Это напоминало ей привычные игры на лугу у Аркадских озёр. Там парни и девки бегали взапуски, играли в салки, пели и водили хороводы. Там старые бахари рассказывали притчи и загадывали загадки. Куда труднее пришлось девицам знатных родов. Вся их коротенькая жизнь проходила в взаперти в родительских теремах, они почти не видели посторонних мужчин, и теперь робели на чужих людях.

После пляски девиц вывели в гардеробную. Сноровистые служанки раздели их донага, обтёрли душистой водкой и переодели в дорогие шубы. Малое время спустя, провожаемые восхищенными взглядами гостей, девы вернулись в гардеробную для нового переодевания.

Второй выход был в царицыном уборе. Когда служанки, закончив, отступили в сторону, Марфа ощутила на своих плечах огромную тяжесть. Унизанный жемчугом наряд весил не менее пуда. На голову давил тяжёлый золотой венец. Виски были больно стянуты к глазам. Но зато, когда двенадцать цариц в раззолоченных одеждах тихой поступью вошли в палату, гости благоговейно прижмурились от исходящего от них радужного блеска. С надменных физиономий Элерта и Крузе сползла скептическая ухмылка.

Наступил третий, последний, выход. Девицам сказано было одеться каждой на свой лад, дабы углядеть их вкус в одежде. В сутолоке гардеробной, подгоняемые Чоботовой, девы метались бесшумными молниями среди набитых нарядами сундуков и ларей, наперебой хватали уборы и драгоценности, примеряли у венецианских зеркал, с сожалением откладывали и устремлялись на новые поиски. Захваченные общим порывом Марфа и Домна схватили один убрус, неуступчиво потянули каждая к себе, но встретясь взглядами и опомнившись, враз отпустили убрус, улыбнувшись друг дружке.

Эта маленькая стычка отрезвила Марфу. Вспомнила: краса как икона, негоже её за окладом прятать. Придирчиво перебрав вороха одежды, выбрала ловко обвившее тело платье тончайшего ярко-синего бархата, накинула сверху лёгкий опашень, окаймлённый бобровым пухом, вместо тяжёлого венца надела кружевную кику с жемчугами, выпустила из-под простого полотняного убрусника золотые косы. Из драгоценностей выбрала алмазные серьги, разноцветными лучиками подсветившие лицо да алмазный же перстенёк на палец. Обула лёгкие замшевые сапожки на высоком каблуке, сделавшие её ещё выше и стройнее. В руку взяла белый кружевной платок.

По тому как ревниво оглядели её соперницы Марфа поняла, что оделась правильно. Большинство девушек перерядили себя, спрятав за роскошными одеждами своё главное богатство – девичью прелесть. И только она да ещё Домна Сабурова не поддались искушению, и теперь выступали из своих одежд как из дорогой рамы.

Начались последние испытания. Марфа была как в чаду, мелькали блестящие глаза, что-то делала, кланялась, отвечала. Между разубранных девиц она казалась полевым цветком среди пышных оранжерейных букетов. Дивно хороша была в тот день Домна. Ходила павой, глядела из-под руки темно и загадочно, говорила грудным волнующим голосом.

Напоследок всем девицам предложили поднести государю чару с вином. Надо было подойти с серебряным блюдам к государю, с поклоном подать ему чару, дать выпить, потом вытереть ему утиркой губы и подставить губы для поцелуя. У многих девиц дрожали руки, княжна Сицкая уронила поднос, облила вином дорогое платье. Марфа и тут справилась. К царю она решила про себя относиться как к строгому батюшке, и почти перестала его бояться.

На этом испытания закончились. Девиц удалили из палат и отправили в свои покои ждать судьбы. Одни девицы нервно ходили из угла в угол, другие плакали. Домна Сабурова глядела в окно расширенными глазами, часто дыша, не в силах успокоиться от пережитого. Марфа сидела на своей постели, уронив руки на колени, раздавленная страшной усталостью, ещё не веря, что всё уже позади.

6.

Меж тем в думской зале стоял лай превеликий. Земцы отстаивали всяк свою. Захарьины-Юрьевы хотели воротиться ко двору через княжну Сицкую, сестру погибшей жены Мишки Черкасского. Воронцовы проталкивали княжну Анастасию. Стародубский род Салтыковых сходился на Марии Палецкой. Татевы, последние суздальские князья, хотели Катерину Ногтеву. Опричные думцы до поры помалкивали, опасливо поглядывая в сторону Малюты. Тот многозначительно молчал. Всё уже было с царём переговорено. Скуратов убеждал царя остановить выбор на Марфе Собакиной. Довод был простой. За знатными девицами стояли старые роды, ревниво следящие друг за другом. Возвысишь одних – обидишь других. А тут никому неизвестные худородные Собакины. Опять же будут знать своё место, ходить по струнке. Да и девка уж больно хороша, на покойную царицу Анастасию схожа. Это было правдой. Когда Марфа вышла в любимой настасьиной шубе царь вздрогнул – будто ожила голубица...

Но выбор свой царь определил не по воспоминаниям. Малюта прав: нельзя возвышать ни один из посечённых им лучших родов. Коль уж не вышло породниться с королями, породнюсь с народом. Скажут: ай-да батюшка царь! Не погнушался, из простых взял. Да и безродным опричникам ближе безродная Марфа. Опять же девка и впрямь хороша. Впервые за много лет царь не почувствовал при виде красивой женщины похотливого желания овладеть ею, зато сладко, как в молодые годы, заныло в груди и потеплело на душе.

В невесты сыну царь выбрал Домну Сабурову. Сабуровы род незнатный, но известный, на дворцовый расклад сильно не повлияют. Породнившись с ними царь покрывал отцов грех за незаконный развод с неплодной Соломонией, а, главное, пресекал россказни про якобы родившегося у Соломонии после пострига законного наследника.

Царь скучающе оглядел разошедшихся думцев и стукнул посохом в пол. В упавшей тишине громко назвал имена обеих наречённых, своей и наследника. По палате пронёсся вздох разочарования. Царевич вспыхнул от унижения (отец с ним даже не посоветовался), смешанного с внутренней радостью – Домна Сабурова ему глянулась.

Митрополит Кирилл одобрил выбор важным наклонением головы, хотя в душе он был тоже обижен – с ним тоже не посоветовались.

...Аграфена Чоботова побитой собакой вползла в девичью. Пала перед Марфой на колени, возопила дурным голосом:

– Государыня-матушка!

Марфа не вдруг поняла, что произошло и почему ей на шею бросилась смеющаяся Домна и почему застыли с приторно-фальшивыми улыбками на раскрашенных лицах десять её соперниц. Поняв, залилась слезами. Почему она плакала, Марфа и сама не знала, просто плакала взахлёб, по-детски, и всё не могла успокоиться.

Потом её и Домну Сабурову позвали в думскую палату. Царь сшёл с трона, подал Марфе платок и кольцо, нарёк своей невестой. Вслед за отцом наследник подал платок и кольцо зардевшейся счастливой Домне.

Обручение было назначено на 23 июня.