Текст книги "Нарисуй мне дождь"
Автор книги: Виктор Гавура
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
В наше купе вселилась многодетная мать с шестью своими детьми. Самой старшей девочке лет девять-десять, а ее младшему брату нет и года. На всю семью у них один билет в общий вагон, но проводница сжалилась и пустила их к себе в плацкартный, на час, до Таврическа, конечного пункта их путешествия. Они с ликующими криками захватили все полки.
Их мать квадратного телосложения напоминала медведицу из зверинца. Ее необъятные груди представляли что-то такое, от чего становилось страшно. Из-за чрезмерной толщины ее руки не прилегали к туловищу, а висели растопыренные по бокам, как две ноги. Дети называли ее Муся. Она держала их в строгости, и они ее слушались с полуслова. Муся сидела и отдавала распоряжения, было похоже, что она не знает своих детей по именам.
– Ты! Вот ты! – и для большей конкретности она указывала коротким толстым пальцем на одного из своих отпрысков. – Возьми на руки, того, малого, и покорми.
Видно было, что тонкое руководство своим многочисленным семейством отнимает у нее много душевных сил. Ее мясистое лицо с маленькими по-звериному зоркими глазами лоснилось от пота. Периодически она шумно вдыхала воздух, надувала щеки и сокрушенно качала головой, не забывая при этом выдать новое указание.
– А, ты! Та не ты, а ты! Отведи эту в уборную. Бегом! Зараз знаешь, шо будет?!.. Та скорей же, горе ты мое!
Ребенок хватал свою сестру или брата на год-два младше себя и носился с ним по вагону. Медведица сидела, широко раздвинув ноги, и тяжело вздыхала. Младенчика, которому не было и года, на руки не брала. Это был бледный и сонный от голода рахитик, с ним, как с куклой игралась его сестра, не старше пяти лет. С оглушительным ревом, чумазый, весь в соплях прибежал мальчик лет трех, став перед матерью и набрав побольше воздуха, он завопил еще громче. Медведица равнодушно глянула на него с высоты своего роста и без всякого интереса констатировала:
– Шо, получил? Опять кого-то покусал?
– У меня еще братик есть,– заложив руки за спину, рассказывала светлоглазая с прозрачным личиком старшая девочка моей соседке по купе.
Та, видимо, проголодавшись, доедала коробку шоколадных конфет «Ассорти». Все дети столпились вокруг нее и смотрели. Она тоже поглядывала на них из-за стекол своих иллюминаторов неестественно выпученными глазами, но конфет им не предлагала. Понятно, самой хочется. Насытившись, она протянула последнюю конфету коту проводницы, но тот, обнюхав конфету, с достоинством отвернулся. Подозреваю, она и предлагала ее коту в надежде на то, что он откажется.
– А-ах, вы не желаете… Ну, так я и вашу съем, – проскрипела она, будто гвоздем по стеклу процарапала. Бывают же такие голоса.
Всю последующую дорогу она сидела молча, с неодобрением разглядывая соседей через увеличительные стекла очков с таким видом, как будто они не имели права дышать ее воздухом. Зачесанные назад волосы на затылке были закручены в пучок, напоминающий дулю. У меня была похожая учительница, с таким же очкастым лицом, очки иногда бывают выразительнее глаз. Конечно, дело не в очках и ни во внешнем сходстве.
Та, из начальных моих классов, не умолкая, все время говорила и говорила. А я, глядя на нее, думал об одном: заставит она меня повторить то, что она наговорила или нет, как это случалось не раз. Думая об этом, я уже ничего не мог понять из ее трескотни, сидел и испуганно смотрел на нее, ожидая, когда все это кончится. При этом я часто представлял себе, как ее судят: Нюрнбергский трибунал признает ее виновной во всех ее злодеяниях и приговаривает к смертной казни. А вот представить, как она умирает долгой и мучительной смертью, не получалось, она всегда получала помилование благодаря спасительному звонку.
– У меня еще братик есть, старший… – тихо повторила девочка, опустив длинные ресницы и вздохнула.
Пустая коробка из-под конфет лежала перед ней на откидном столике. Хрупкая, почти воздушная с молочно-белой кожей и бледными губами. Воротник застиранного платьица обхватывал прозрачную шейку, на которой можно было пересчитать все позвонки.
– На два года старше меня. Только он отстает от других детей. Он учится в школе для отсталых, в Васильевке. Мы к нему в гости едем. Он математику хорошо знает, только читать и писать не умеет.
Поезд вдруг задергался туда-сюда, рванулся вперед и резко остановился. Заскрежетали буфера, наезжающих друг на друга вагонов, очередная остановка, станция Кушугум. Многодетное семейство потеснили две молодые женщины с красивым темноволосым мальчиком лет шести. У них были билеты на верхнее и нижнее место в нашем отсеке, они разложили на них свою поклажу и принялись разоблачаться от своих многочисленных верхних одежд, которые окончательно захламили и так переполненное купе.
Мальчик явно понравился старшей девочке, она несколько раз присаживалась рядом, и ласково улыбаясь, о чем-то с ним беседовала. Он изредка коротко ей отвечал, безразлично рассматривая ее своими шоколадными глазами, при этом ни разу не улыбнулся. Мне забавно было наблюдать эту, с первого взгляда возникшую симпатию. Чем она отличается от настоящей любви? Той, о которой пишут в книгах, ‒ которая навсегда.
Я уже подумал, что мы останемся стоять на станции Кушугум до весны, пока не прилетят дикие гуси и не потянут нас за собой. Когда под вагоном что-то протяжно заскрежетало, и состав медленно покатился вдоль платформы, постепенно набирая скорость. Старшая девочка что-то шепотом долго говорила Медведице. Похоже, в чем-то ее убеждала, вытягивая и без того тонкую шею, заглядывая ей глаза, трогательно прижимая маленькие руки к птичьей груди.
Та, в ответ, только вздыхала и страдальчески закатывала глаза под лоб, будто испытывала муки несварения. Ни слова не сказав, Медведица полезла в свою огромную сумку и долго там рылась, наконец, нашла и вручила ей конфету «Барбарис». Девочка бережно, на распростертой ладони преподнесла ее мальчику. Он степенно ее взял, и безразличным взглядом поглядывая по сторонам, начал разворачивать. У меня невольно возник вкус леденца во рту, с этим вкусом были связаны лучшие воспоминания детства.
– А чого ж ты нэ подякував дивчынци? – с притворным укором спросила его мать.
– Дякую[42]42
Спасибо (укр.).
[Закрыть], – слегка кивнув головой, чинно ответствовал маленький человек.
Без преувеличений, это был вполне сформированный маленький человек, потому как во всей его внешности и в поведении было так много взрослости. Пока он досасывал леденец, девочка стояла рядом, глядя на него, хотела вместе с ним прочувствовать редко выпадающее на ее детскую долю наслаждение сладким. Но он оставался невозмутимым, как айсберг в океане. Я поймал на себе его искоса брошенный недобрый взгляд. Совсем еще ребенок, но было в нем что-то такое… ‒ исконно почвенное.
Для порядка, посидев пару минут, мать и, как выяснилось, тетка мальчика начали ужинать. Было заметно, что это самая приятная часть их вояжа, которую они с нетерпением дожидались. Небольшой столик у окна был завален белою россыпью вареных яиц, несколькими шматами нежно-розового сала с карминовыми прожилками мяса, увесистым кругом украинской колбасы, источающей умопомрачительный чесночный запах, Монбланами пампушек, Эверестами кнышей, маковников и прочих «пундиков и вытребенек». Невиданных размеров копченая курица вельможно развалилась посредине стола, бесстыдно задрав голые ноги из лохмотьев замасленной газеты. Надо всем этим возвышалась трехлитровая стеклянная банка до верху набитая котлетами.
Этот лукуллов обед к счастью не видела Медведица. Кто знает, как бы вид этих яств на нее подействовал, могло случиться непоправимое… Приближался Таврическ и весь ее выводок с нею во главе потянулся к выходу. Навьюченные, как верблюды переметными сумками, какими-то торбами и узлами маленькие «середняки» пробирались по узкому ущелью вагона, перекликаясь тонкими голосами. Старшая девочка на правах капитана последней покидала наш отсек. Маленькая ее симпатия, сердито вращая глазами, старательно пережевывала котлету.
– А чого ж ты дивчынку не вгостыв котлеткою, вона ж тэбэ конхфеткою вгощала? –со смехом, спросила у него мать, отрывая ногу у курицы.
Я сначала не понял, чего ее так разбирает, но через минуту, когда он наконец пережевал и проглотил то, что так усердно жевал, все стало ясно. Мать хорошо знала своего выкормыша и воспитывала его в лучших украинских традициях.
– Ни, нэ дам! Конхвета – то дурныця, а котлетка, цэ ж дило, нэю и поснидаты можна, – не по годам рассудительно ответил он, с неприязнью поглядывая на девочку.
Малолетний куркуль дожевал-таки свою котлетку и, набычившись, уставился в окно на проплывавшие мимо поля Украины. «Чыя цэ земля? Калытчына!» ‒ вспомнился мне его прародитель мироед.
Наш состав изогнулся на повороте и впереди стал виден, дымящий локомотив, тащивший нас куда-то за мглистый горизонт. Масляно черный дым пеленал вагоны, а за тонкой стенкой соседнего купе внучок донимал свою «бабуню».
‒ Бабунь! Ну, бабуня, расскажи мне сказку.
‒ Ладно, слухай. Расскажу я тебе сказку про невысказанные мысли. Жили-были в одной голове мысли, и у каждой из них была отдельная конура. Не-е, ни конура, а клетушка… И опять же ‒ нет, не клетушка, а такая вот полочка, примерно, как у нас в вагоне. И все в той голове, вроде было в порядке, все разложено по полочкам.
Но это только присказка, сказка будет впереди. Самые чудеса только начинаются. Все, о чем я тебе сейчас расскажу, случилось недавно, может, вчера или позавчера, а может быть, только должно случиться. Это уж понимай, как знаешь, а не знаешь, так и не понимай. Ты сам должен кумекать, если у тебя все клепки в голове на месте, а ни таращиться на меня, разинув рот. Мне об этом рассказала одна из тех самых мыслей. Она одна уцелела потому, что спряталась на самой верхней полке. Между нами говоря, она та еще штучка, но на ее слова положиться можно.
Вот однажды, одной из тех мыслей захотелось, чтоб голова выпустила ее на волю, то есть, проговорила ее вслух. Потому что увидеть мысль нельзя, но каждая мысль должна быть услышана, чтобы не умереть немой, как помирают безгласные скоты. А голове той на эту мысль было наплевать, сиди себе, молча, на своей полке и не вякай. Ну, а мысль та, от такого обхождения и всего того порядка, заскучала. Видно попала она не на свою полку, и ничего хорошего от этого нечего было ожидать.
Всякая тварь разумная скучает: одна от лени, другая от дел, а мысль тварина вольная, ей подавай свободу, на полке ей тесно. Мысли, как птицы, любят летать. Люди тоже к этому стремятся, но не у каждого это получается. Ты и сам наверно летал во сне. Когда ты видишь во сне, что летаешь, ты растешь.
И вот, сидит та мысль, скучает, и до того заскучала, что аж заболела, а после умерла и сдохла, и завонялась, как дохлая кошка. А остальные мысли тогда, в той дурной голове, все повально взбесились. Больше всего от этого пострадала голова, ее разорвало на куски к чертям собачьим! И так на всю оставшуюся жизнь…
Очень может быть, что тебе было бы весело посмотреть, как все там было, но я не намерена тебя смешить. Ты должен быть серьезен и выслушать меня до конца, раз просил. Осталось уже немного. Так вот, я тебе и говорю: не жри не мытые яблоки, а то будет дрысня!
* * *
Дома мне все было немило.
За те пять месяцев, что я отсутствовал, здесь все изменилось. У матери появилось постоянно печальное выражение глаз. Она внимательно вглядывалась в меня, думая о чем-то грустном и ни о чем не спрашивала. Осунулся и постарел отец. Из-за прибавившейся седины, он стал весь серебряным. Обветшала и состарилась домашняя обстановка. На потолке в моей комнате разбежалось множество мелких трещин. Пожелтела и облупилась краска на высоких филенчатых дверях гостиной. У двух стульев, на которые я хотел сесть, вероломно подкашивались ножки.
В былые времена, я бы с радостью взялся и за пару дней привел бы все в порядок, но не сейчас. У меня совершенно отсутствовало желание что-либо делать. Меня не трогали, не брали за душу эти мелкие, ‒ эти ужасные разрушения, нанесенные безжалостным временем. Я ходил по комнатам, и не находил себе места. И куда бы я ни зашел, меня всюду подстерегали разочарования: казалось, что все в доме сделалось каким-то маленьким, как будто стены сдвинулись навстречу друг другу и комнаты стали меньше, то, что раньше казалось широким, стало узким, даже потолок стал ниже.
Как же долог показался мне первый день дома. С друзьями встретиться не удалось, все куда-то разбрелись, у каждого своя жизнь: кто не вернулся с работы или с занятий, а некоторые, вообще ушли в плавание за дальние моря. Вечером, чтобы как-то скоротать время, я отправился в центр. В недвижимом воздухе медленно опускался крупный разлапистый снег и таял, едва коснувшись асфальта, превращаясь в черную грязь. Ни так ли само, все лучшее, что есть в человеческих отношениях, соприкоснувшись с реалиями жизни, из белого снега превращается в грязь под ногами. Декадентские ассоциации, и не менее упадочная их интерпретация.
Прохожих было мало, знакомых не было совсем. Я остановился, призадумавшись, под платаном у дома Суворова напротив школы, где когда-то учился. Зачем я здесь стою? У кого бы это узнать, да не у кого спросить. Сколько раз с того балкона на втором этаже я смотрел сюда, где стою, весь в мечтах, когда, наконец, кончится детство. А теперь я здесь, зачем? Пытаюсь понять, где тот мальчик, которым я был когда-то? Куда он ушел от меня? Передо мной, как ответ, чернела лужа. И уже не уныние, а безжалостные когти отчаяния впились в меня. И я побрел, сам не зная, куда.
Ледяные натоптыши, покрывавшие асфальт, подтаяли и стали скользкими. Поскользнувшись на одном из них, я едва не упал. Сплясав на грани падения, я устоял на ногах. Исполненные антраша слегка меня взбодрили, а может и согрели. По крайней мере, у меня проснулся интерес к окружающему. Невдалеке, у сквера имени Карла Маркса, светилась красная неоновая вывеска «Перлина»[43]43
«Жемчужина» (укр.).
[Закрыть]. Это новый бар, его открыли в старом овощехранилище. О нем мне рассказывали друзья прошлогодней осенью в мой последний приезд домой. Говорили, что сейчас это популярное место отдыха херсонской молодежи, но побывать в нем в тот раз мне не довелось. Пришло время исправить это досадное упущение.
По двум десяткам крутых ступенек я спустился глубоко под землю и, миновав важного швейцара, вошел в бар. Подвал, как подвал. Впрочем, нет. Стены, в отличие от обычного подвала, здесь оббили свежеструганными досками, в некоторых местах их обожгли паяльной лампой. Получился веселый интерьер сгоревшей хаты. Вполне современно, но доканывал неистребимый аромат гнилой капусты. Я боялся им пропитаться, тогда бы мне не позволили ездить в общественном транспорте. Остаться или уйти? Вот так вопрос, похлеще, чем to be or to not be?[44]44
Быть или не быть? (англ.).
[Закрыть] Идти было некуда, разве что воротиться домой, я решил рискнуть, и остался.
Из «овощей», в этом баре-хранилище, кроме меня, был еще парень с девушкой, они без устали тискали друг друга в темном углу погреба. Еще там было два сонных официанта, они молча сидели за одним из столов, и осовело, пялились друг на друга. В меню, кроме «Лимонного» ликера, водки и кубинского рома «Негро» ничего не было. Я никогда раньше не пил ром, но знал что это излюбленный пиратский напиток. В знак солидарности с кланом пиратов я заказал ром «Негро». Не зная его крепость, взял целую бутылку и, разумеется, закуску. Из закусок здесь был только соленый миндаль.
Примерно через час официант принес миндаль в очаровательной керамической тарелке, с выписанными цветной глазурью несуществующими на нашей планете цветами. У него были маленькие, почти детские кисти рук, от этого он казался каким-то недоделанным. При всей своей занятости, он нашел время надолго остановиться у стены подвала, и сосредоточенно разглядывая, перетрогать с десяток сучков на струганных досках, а затем не торопясь, прогулочным шагом, отправился на поиски рома. Его феноменальная медлительность меня не раздражала, домой идти не хотелось, все равно где ни быть.
Когда я съел весь миндаль, появился официант, его радости не было границ, он все-таки отыскал ром «Негро»! Хотя у меня появилась мысль, что бутылка не выдержала и сама нашлась… А когда и этого оказалось мало, ей пришлось самой прыгнуть ему в руки, тут уж, хочешь ‒ не хочешь, но ему ничего не оставалось делать, как ее мне принести. В меню была указана только цена бутылки, а бутылка оказалась без малого литр, крепостью же ром не уступал нашей водке. Я хотел немного выпить и уйти, но человек предполагает, а бог… ‒ он делает по-своему.
В тот нескончаемый для меня вечер я выпил всю бутылку. Поначалу ром шел туго, акту проглатывания мешал тошнотворный привкус раздавленных клопов, после третьей, процесс пошел легче. Мой официант, с форсом пронося на вытянутой руке над одним из столов поднос со стеклянным кувшином, наполненным ядовито оранжевой жидкостью, опять на что-то засмотрелся. За столом курила важная дама в пиджаке поверх белой футболки с красной надписью на груди «СССР». Он нечаянно опрокинул морилку из кувшина ей на голову, от чего она раскричалась так, как будто ее убивают. Зачем так огорчаться? Я мог поручиться, что он не собирался ее убивать. Да и беспечный вид официанта, с интересом разглядывающего потерпевшую, свидетельствовал в пользу моей версии. Других развлечений не было.
Уже поздней ночью на эстрадный подиум взобралось трое исполнителей: пианист, контрабасист и саксофонист. Чинно рассевшись на табуретках и обхватив свои инструменты, они погрузились в горестное оцепенение. Таким деликатным способом они призывали присутствующих заказать им что-нибудь музыкальное. В погреб забрело еще несколько полуночных шатунов, но все они были парами, поговорить было не с кем. Если бы не кубинец Негро, впору было б завыть от веселья.
Но тут ко мне за стол подсел такой же, как и я, одинокий посетитель, которого так же, как и меня, сегодняшним вечером не тянуло домой. От рома он наотрез отказался, сославшись на то, что его организм не принимает «Таракановки». Я же, употребив все свое красноречие, убеждал его в том, что это совершенно другой напиток. Не вонючая «Таракановка», колдовское зелье, настоянное на безжалостно оторванных лапках ни в чем не повинных тараканов, а «Таракановна» – благородный кубинский напиток, названный так в честь почитаемой на Кубе известной княжны Елизаветы Таракановой.
При этом я путем личного примера, не жалея живота своего, демонстрировал ему, что ром «Негро» съедобный. Невзирая на все мои старания, он упрямо стоял на своем, и мой «личный пример» не произвел на него должного впечатления, похоже, относительно рома «Негро», он уже имел свой собственный опыт. Переубедить его мне не удалось, он пил свою прозрачную водку, а я, приготовленную из оторванных членов членистоногих «Таракановну» и мы оба хохотали до упаду от этого нового названия. Посетителей не прибавилось, оставалось одно развлечение, ‒ пить.
Зато, когда я со своим новым знакомым начали отплясывать только что изобретенный мной танец под названием «Медведь», смотреть на нас прибежал даже швейцар, который в своем расшитом золотыми позументами мундире был едва ли ни генерал. Да и музыканты не ударили в грязь лицом, они подыгрывали нам с таким остервенением, как будто совсем не щадили свои инструменты. Никто из зрителей к нам не присоединился, стеснялись или не умели. Есть основание полагать, что наш номер оставил запоминающееся впечатление. Очевидно поэтому, выздоровевший от летаргии официант, по первому моему намеку молниеносно выписал счет.
Домой я вернулся на автопилоте, пьяный в хлам. Говорят, детей, дураков и пьяных охраняют боги. Поэтому со мной ничего не могло случиться. Все что могло, уже случилось.
* * *
Я проснулся во второй половине дня и долго не мог понять, где я?
Да и себя самого, я осознал не сразу, но был изумлен тишиной и спокойствием царившими вокруг. Солнца не было, комнату заливал тоскливый серый свет. Во рту пересохло так, что там все потрескалось. Я с удивлением обнаружил, что укрытый стеганым ватным одеялом, лежу на полу, но где?... ‒ не мог понять. Кубинец Негро продолжал откалывать свои номера. Над головой была знакомая с детства потолочная балка. Уставившись на нее, я не мог сообразить, как я сюда попал. Старался, но не мог. Голова разрывалась от боли.
Надо вставать. «Вставай, поднимайся, рабочий народ…» ‒ подбадривал я себя, но без толку. Сама мысль о предстоящем движении усиливала головную боль. Преодолевая головокружение, я все же поднялся и надолго остался стоять посреди комнаты. Поддерживая одной рукой больную голову, а другой, стараясь унять бухающее сердце, стал припоминать обрывки вчерашнего вечера. Вспомнил только, что рвался ехать в Запорожье, и с трудом согласился сделать это утром. Чувство виновности терзало меня. Я твердо решил сегодня же уехать, но денег на дорогу не было. Материальная зависимость от родителей довлела надо мной. Решено, найду себе работу. Днем буду учиться, а вечером, работать. Но все это In the Future Indefinite Tense[45]45
В будущем неопределенном времени (англ.).
[Закрыть], сейчас же, предстояло объяснение с родителями.
Который уж час я сидел за столом перед раскрытой книгой, без единой мысли в голове. Надвигались зимние сумерки. Пришел с работы отец. Он вошел в гостиную, сел за стол против меня. Я знал, что он не будет ни в чем меня упрекать, но от этого не было легче. Разговор с отцом всегда вносил некий порядок в мой, раздираемый противоречиями внутренний мир. Он знал ответы на многие мои вопросы. В его суждениях чувствовалась уверенность мудрости, и временами у меня появлялась мысль, что ему удалось понять что-то такое, чего мне не дано будет понять никогда. Может, это только казалось?
Отец достал красную пачку «Примы», вставил сигарету в прозрачный пластмассовый мундштук, изнутри покрытый смолистым налетом никотина, закурил и долго смотрел в окно, где в лиловых сумерках мелкие снежинки танцевали вокруг покрученных виноградных лоз. В углу окна появился узкий серп месяца. К вечеру стало подмораживать, в некоторых местах на стеклах белели чародейные папоротники. С чердака неслышно спустился домовой и громко мурлыкая, стал тереться о мою ногу. Да, тебя одного только не хватало.
– Во время войны я, как инфекционист, был откомандирован в расположение соседней с нашим полком дивизии, – не спеша заговорил отец. – На передовой наступило временное затишье, обе стороны перешли к обороне. Шла позиционная война, ни вперед, ни назад. Мы и немцы в предыдущих боях понесли значительные потери и вынуждены были пополнять войска. Наши части усиленно передислоцировались, готовилось большое наступление. Вынужденная бездеятельность и постоянная опасность, подстерегавшая на каждом шагу, разрушительно действовали на людей.
Нас собралось в блиндаже человек шесть офицеров, и мы всю ночь пили спирт. Вначале было весело, а потом, до чертиков тоскливо. Все уже привыкли к войне, а она как будто затаилась. Временами казалось, что войны нет, но она тут же напоминала о себе: то снайпер выстрелит, то из пулемета начинают очередями обстреливать по секторам. В любую минуту тебя могли убить. Под утро мы допились до того, что один из нас предложил сыграть в «Кукушку». Ты вряд ли слышал об этой игре. В мемуарах о ней, как и о «Русской рулетке», стыдливо умалчивают, делают вид, будто этого не было, а это было и может повториться, сдуру, потехи ради. И ты должен об этом знать!
С ошеломившей меня враждебностью закончил он и надолго замолчал. Я сидел, не зная, как мне на это реагировать. Отец редко говорил о войне. Я и раньше замечал, что тот, кто воевал, ни в тылу, а на передовой, ‒ не любит вспоминать о войне. Он продолжил.
– В нее играли на передовой наши офицеры. Одичавшие от крови, разуверившиеся в остатках разума своего командования, в копейку не ставя свою жизнь и жизнь товарищей, они развлекались игрой в «Кукушку».
Как только на передовой наступало затишье, появлялось свободное время, прекращалось каждодневное отупение и человек начинал сознавать, что происходит вокруг, просыпалось воображение, и он понимал, что оказался в человеческом аду. И тогда, чтобы хоть ненадолго забыться, в блиндаже тушили коптилку, сплющенную сверху гильзу от артиллерийского снаряда, заправленную бензином, и в темноте каждый по очереди должен был обозначить себя криком: «Ку-ку!» Остальные стреляли в него из табельного оружия.
Когда предложили сыграть в «Кукушку», все согласились, а я сказал, что принимать участия в этом не буду. Не помню, в каких словах, не очень резких, но и не очень приятных. Я был пьян не меньше остальных, но твердо знал, что глупо подставлять голову под пули своих. Я и раньше не играл в эту игру, но в моем полку меня знали, и никто не подумал бы, что я не играю, потому что боюсь. Здесь же, меня никто не знал. Сразу несколько человек бросили мне в лицо страшное оскорбление – трус! А я, боевой офицер, с первого дня войны на передовой, ничего им не ответил, молча, встал и пошел к выходу. Каждый сам в ответе за свою репутацию. Какой будет твоя репутация, так и сложится твоя жизнь.
Все были пьяны, их задел мой отказ, потому что все они понимали, что это игра дегенератов. Кроме того, их уязвило то, что я никак не отреагировал на их оскорбления. Я шел, и каждый мой шаг мог оказаться последним, но никто из них не посмел выстрелить мне в спину. Хотя и могли. Иногда мне снится тот мой путь из блиндажа. Подойдя к выходу, я отбросил закрывавшую его плащ-палатку и увидел в небе раннего утра огромную Полярную звезду. Я не видел ее такой большой ни прежде, ни потом. Остановился в проеме выхода… Ноги, как не свои, ‒ не шли, но вышел.
Они тогда сыграли в «Кукушку». Во время той игры был убит капитан. Когда на передовой нет боевых действий, каждая смерть на виду. Было назначено расследование, этим делом занялся особый отдел. Кто-то из игравших проговорился или донес. После недолгого дознания произвели вскрытие, из легких у капитана извлекли револьверную пулю. Она имеет характерную форму, в отличие от пистолетной, у нее не закругленный, а срезанный конец.
У тех, кто играл, проверили личное оружие. У всех были пистолеты «ТТ», только у одного младшего лейтенанта, месяц как из училища, – револьвер системы «Наган». Его участь была предрешена. Во время прекращения боевых действий на фронте катастрофически падала дисциплина. По законам военного времени младшего лейтенанта ждал трибунал и показательный расстрел. Так решило командование. С воспитательной целью.
Еще до этого, я случайно узнал, что в пределах соседней армии нашего фронта, примерно в ста километрах от нас в медсанбате работает моя одногруппница Лёля. Она была родом из Одессы, специалист по уговариванию. Мне удалось с ней связаться по рации. Это было не просто. Лёля на самолете прилетела в штаб фронта, в подчинении которого находилась эта дивизия. Якобы по делам медсанбата, добилась аудиенции у командующего фронтом и в пятиминутной беседе убедила его сохранить жизнь лейтенанту. Вместо расстрела, трибунал приговорил его к штрафному батальону.
Лёля могла уговорить кого угодно. Никто не понимал, как это у нее получается, но без сомнения, у нее был такой дар, хотя она редко им пользовалась, верно знала, когда надо. Она обладала исключительным обаянием, вся светилась добротой. Она погибла совсем молодой при форсировании Вислы. Лежит где-то там, на берегу, в братской могиле, одна среди мужчин. Она их любила… Я это сделал потому, что пил вместе с ними в ту ночь. А Лёля это сделала для меня, знала, что зря бы я ее об этом не попросил. Не думай, что она готова была по первому зову мчаться очертя голову незнамо куда. Понятие «дружба» можно толковать по-разному. Лёля знала, что такое дружба и умела ее ценить.
Через несколько недель я встретился с тем лейтенантом в штрафбате. Шло наступление, наши танкисты с налета взяли Пятихатки, важный узел железнодорожных и шоссейных коммуникаций. Немцы не ожидали такого натиска и отступили. Эта победа досталась нам легко. Танкисты на радостях перепились, они оказались в городе одни, пехота не поспевала за танками. Гитлер рассвирепел, его приказ был ультимативен: «Пятихатки отбить любой ценой».
Немцы спешно сосредоточили контрударную группу. Подкрепление так и не подошло. Их всех там положили, сожгли в танках живьем. За поражение в районе Пятихаток Гитлер провел экзекуции над своим командным составом. Немцы подтянули необходимые резервы, быстро создавали сильную оборону, минировали подступы к переднему краю, ставили проволочные заграждения. Сдача второй раз Пятихаток многим из их командования стоила бы не погон, а головы.
Требовался детально разработанный план штурма, для этого нужны были точные разведданные. Как обычно, в кратчайшие сроки. За провал наступления под Пятихатками уже покатились головы наших командиров. В это время у солдат стала выявляться «форма двадцать» – педикулез, появилась угроза вспышки сыпного тифа. Я получил приказ: «с целью борьбы со вшивостью обработать личный состав мылом «К». Я его выполнил.
После этого у большинства бойцов разведроты на коже появилась сыпь, у многих повысилась температура. Идти в разведку они не могли. Под угрозой срыва оказалась важная операция. Это расценили, как диверсию. Меня арестовали и отдали под трибунал. Разбирательство было недолгим, все было ясно: «диверсия». Меня приговорили к расстрелу и утром бы расстреляли, но из других частей стали приходить сообщения, что мыло «К» вызывает аллергию. Этот факт «учли»… ‒ расстрел мне заменили штрафбатом.
Сталин, назначив себя в 1941 Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР, не знал методов оперативно-стратегического руководства войсками. Он управлял ими, как диктатор, каждая мелочь согласовывалась с ним. Наше командование беспрекословно выполняло его требование: немедленно развивать наступление в виде фронтально-лобовых ударов. Это сопровождалось большими потерями. Он тупо игнорировал предложения Жукова о проведении операций на отсечение и окружение группировок противника, тогда бы мы теряли несоизмеримо меньше людей. Там, где можно было взять высоту или даже плацдарм тактическим маневром, шли в лоб, гонимые дикими приказами сверху.
Большинство наших побед достались нам непростительно дорогой ценой. С потерями не считались, людей не щадили, за каждого убитого немца заплачено гибелью четырех наших бойцов. По сути, немцы были завалены трупами наших солдат. Но об этом как тогда, так и теперь не принято говорить. Победа списала все. В том числе и те, многие, напрасно загубленные жизни. Их не вернуть, но правду надо знать и помнить. Бесславно погибшие за Родину не простят нам забвения. Забыть о них – все равно, что убить их еще раз.
