Текст книги "Нарисуй мне дождь"

Автор книги: Виктор Гавура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Мне большого труда стоило увести ее из цирка. Только случайное вмешательство вездесущего Гарика, предотвратило очередную драку, на этот раз с артистами цирка. Эти двое оказались непростыми циркачами, они упорно доказывали мне, что «тот, кто девочку поит, тот ее и дегустирует». В чем-то они были правы, но это была моя девочка, хоть и великовозрастная. К сожалению, она забыла, что за дармовую выпивку, могут потребовать расплатиться и, если нечем платить – заплатишь собой. Речи не могло быть о том, чтобы вернуть им деньги за выпитое, тогда бы точно началась драка. В общем ситуация была тупиковая и прегадостная, как Ли сама как-то говорила: «цирк уехал, а клоуны остались». Кто выступал в роли клоуна, легко догадаться.

Вести Ли в таком состоянии домой было нельзя. На такси я привез ее на квартиру к Клане. В этих приездах уже прослеживалась какая-то закономерность. Кланя, глядя на нас, как всегда, рассмеялась. Какой она все-таки дурносмех! Дикарка по природе, она не скрывает свои чувства, даже не думая, что этим может кого-то задеть. Как-то раз, не удержавшись, я спросил у Клани, чего она собственно хохочет? И услышал ответ: «Сама не знаю. Бывает мне хочется плакать, а я смеюсь». Может смехом она спасалась от отчаяния?

Сказав, что идет к подруге и вернется завтра, Кланя попросила, чтобы когда мы будем уходить, заперли комнату, а ключ положили под тряпку перед ее дверью. Я знал причину ее беспокойства, украсть в комнате у Клани было нечего. Как раз этого, она стеснялась. Поселившись в этой коммунальной квартире, она, душа нараспашку, пускала в свою комнату соседок, которые едва ли не в глаза принялись издеваться над ее нищетой.

Теперь, граница на замке, плюс упорно распускаемые Кланей слухи о том, что она купила и вот-вот привезет, то ли уже привезла и расставила в своей комнате новый румынский гарнитур, торшер и даже фортепиано. Этим мебельным гарнитуром и фортепиано («которая» на трех ногах), она дразнила их уже несколько недель, доводя своих соседей до конвульсий, закрывая перед их любопытными носами дверь. Осмотр ее комнаты через замочную скважину их любопытства не удовлетворял, комната была слишком большой, в ней, незамеченными, могли спрятаться с десяток трехногих роялей.

– Зовсім забагато для жінки – не є доста[47]47
  Совсем много для женщины – не есть достаточно (укр.).


[Закрыть], – улыбнулась Кланя мне на прощанье, указав глазами на Ли, и исчезла.

Ли уже спала, сидя за столом. Я отыскал в одном из ящиков рассохшегося комода относительно чистые простыни, перестелил постель и уложил Ли. Голова моя была пуста, все мысли покинули ее.

‒ Пить, ‒ попросила Ли, голосом тихим, как вздох.

Я отпоил ее вначале холодной водой, а потом кипятком с рафинадом, чая у Клани не было. На общей кухне с потолком в пятнах плесени и протечек, я случайно взялся за не Кланин чайник и получил въедливое замечание от закадычной Кланиной соседки, растрепанной уродины с повадками тюремной надзирательницы. Выслушав пару ее реплик, я понял, что передо мной искусница по части гнусных намеков.

Коммунальная кухня ‒ главная достопримечательность коммунистического быта. Вокруг была невероятная грязь. Подошвы липли к линолеуму, из-за многолетних наслоений грязи рисунок на нем исчез. Однако заметно было, что обитатели этой коммуналки все-таки тяготеют к чистоте. Чтобы не мыть газовую плиту, они ее периодически красили. Краска не держалась на жирных наростах грязи и отслаивалась пластами, от этого создавалось впечатление, что газовая плита одета в лохматую шубу. Выждав пять минут, я вернулся на кухню забрать закипевший чайник, здесь меня уже поджидал целый трибунал, вернее «сталинская тройка» из трех старых фурий.

Пока я галопировал по коридору до Кланиной комнаты, перебрасывая с руки на руку раскаленную ручку чайника, они скакали по бокам в виде эскорта, торопливо сообщая мне, что давно уже подозревают Кланю в недостойном поведении и других тяжких преступлениях, и давно бы уже донесли на нее в компетентные органы, если бы имели свободное время. Уже в захлопнутую перед ними дверь они выкрикнули все, что они думают о Клане, обо мне и всех на нас похожих, вымещая на мне годами накопленную злобу на соседей и весь мир в придачу.

На меня будто вытряхнули грязное пыльное тряпье. Откуда берется этот злобный хлам? Эти руины бывших людей, разве, они всегда были такими? Едва ли, и они когда-то были молодыми, как и все мы, а стали конечным продуктом нашей замечательной жизни. Неужели подобные метаморфозы ожидают меня и Ли? А, чем мы лучше? Как жаль, такой бесславный конец. Нет, я на него не соглашусь, никогда!

Быстро темнело. Затянутое тучами небо за окном слилось с подступающими сумерками. Ли протрезвела настолько, что потребовала от меня интимной близости. Скрепя сердце, я разделся и лег с нею рядом. Она лежала на спине, плотно зажмурившись, передо мной чернели дыры ее ноздрей. Согнув ноги в коленях, она выгнула спину, когда я расстегивал ей лифчик. Ее руки, как дуги капкана, сомкнулись вокруг моих плеч.

При малейшем движении металлические пружины кровати издавали душераздирающий скрежет. К счастью, это продолжалось недолго, алкогольное отравление свело на нет ее желание. Было слишком поздно, и мы остались здесь ночевать. Я никак не мог заснуть, лежал рядом с ней, одинокий, будто ее не было рядом, не понимая, почему я чувствую себя совершенно опустошенным? Она, словно выпила из меня жизненные силы, не дав взамен ни нежности, ни тепла. Подумал я, незаметно проваливаясь в темную яму сна.

Звон погребального колокола усиливался, его удары раздавались все ближе, громче и чаще, как тревожное предостережение. Под окнами с оглушительным лязгом промчался заблудившийся трамвай. «Остановите, вагоновожатый, остановите сейчас вагон», ‒ подумалось мне. Не полностью очнувшись ото сна, я долго приходил в себя, изумленный наступившей тишиной. На улице не переставая дул ветер, тихо постукивая в окна. В комнате стоял полумрак, причудливые тени безмолвно метались по стенам. На столбе перед домом качался фонарь, словно его раскачивала нечистая сила.

 
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века ‒
Все будет так. Исхода нет.
 

 
Умрешь – начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
 

Я пребывал в состоянии между сном и явью, смотрел вверх и не видел ничего, кроме потолка. И вдруг… ‒ я увидел небо! И голубая небесная высь бездной разверзлась предо мной.

Спал ли я? Не знаю. Смутная тревога охватила меня, появилось необъяснимое, все возрастающее ощущение опасности, похожее на то, что бывает в ночных кошмарах. Вдруг возникло непреодолимое инстинктивное желание бежать! Рядом с кроватью произошло какое-то шевеление, будто изменилась неподвижность темноты, заклубилось черное на черном. Присмотревшись, я увидел перед собой невысокую худую старуху. Лица ее я не разглядел, оно смутно желтело под низко надвинутым на лоб черным платком. Я зажмурился, в надежде, что это видение, и оно исчезнет, открыл глаза, но оно не исчезло. Незнакомый мне ранее леденящий страх смерти завладел мною.

Старуха то и дело наклонялась надо мной, протягивая ко мне руки и тут же боязливо отшатывалась, осмелев, она положила две костлявые ладони мне на грудь. Стопудовая тяжесть придавила меня. Несмотря на все мои усилия, сделать вдох мне не удалось. Я лежал, прислушиваясь к громкому стуку своего сердца. Сердце начало давать перебои, и вместо двух ударов: тук-тук, раздался лишь один, ‒ тук… Сердце замерло и остановилось. Я лежал и не мог пошевелиться, не в силах преодолеть вязкую тину засасывающего меня болота. Я хотел закричать, даже голосовые связки заболели от напряжения, но лишь беззвучно открывал рот. Крика не получалось, мой крик тщетно метался в скованном кошмаром рту.

Умирая, я застонал. Как же… ‒ о, как же я хотел, чтобы Ли услышала и помогла мне прогнать старуху! Испугавшись моего стона, старуха отпрянула, потом снова приблизилась и опять положила свои ледяные ладони мне на грудь. Я почувствовал пронзительную пустоту в груди. Зарычав из последних сил, я задыхаясь очнулся весь в холодном поту, словно вынырнул из-под воды. Сердце мое колотилось как бешеное, старухи не было. Это был сон, но настолько приближенный к действительности, что я не сомневался, что это было наяву.

Этот сон был реальнее самой действительности и все же, это был сон. Был ли он вещим? И, если, да, ‒ то, что он предвещал? Не знаю. А что если, это смерть заглянула мне в лицо и не узнала меня? Непонятый сон – нераспечатанное письмо от Бога. Порой с нами случаются невероятные вещи, разгадать их сразу не удается. Понять их помогает время. Но иногда, разгадать их не удается никогда.

Заснуть я больше не смог, как ни старался. Временность пристанища и щемящее осознание бесприютности не давали мне уснуть. Ночь, не уходи, я не хочу, чтобы наступал день. Ночь, лучшее из всего, что здесь есть. Почему в этом краю не наступит вечная ночь? Пусть будет ночь! Но так не бывает. Время, хоть и медленно, но приближалось к утру. Еще было слишком рано, первый троллейбус пойдет через полтора часа. Серый предрассветный полусвет воровато заглянул в окно и в комнате посветлело. Дыхание Ли изменилось, я догадался, что сон ушел и от нее. Она лежала рядом с широко открытыми глазами, отсветы уличного фонаря поблескивали в них. Я хотел ее обнять, но она отстранила мою руку и едва слышно спросила:

‒ Который час?

‒ Понедельник, ‒ не расслышав, ответил я.

Она тяжело вздохнула. Я помолчал, ожидая, что она еще скажет. Но она молчала. Слишком часто я стал говорить невпопад, с досадой отметил я. А этот понедельник такой же паршивый, как и все другие.

– Ты так расстроилась? Из-за того… Акробата? Оказалось, он мой тезка, его тоже зовут Андрей, ‒ не зная, чем ей помочь, сказал я.

– Нет. Вначале, да… А потом, эти ребята, его друзья, сказали, что с ним часто такое бывает. Так что ничего страшного.

– Скажи, зачем ты пьешь? ‒ не выдержав, спросил я.

– Чтобы быть пьяной.

– Зачем? ‒ совсем ни к месту стал дожимать я.

– Алкоголь убивает время, – устало ответила она.

– Время не умирает, умирают люди, – возразил я. – И у тебя его что́, вагон с прицепом, чтобы его убивать?

– Столько же, сколько у всех. Но иногда бывает так скучно…

– Разве в цирке тебе было скучно?

– Нет, вначале. А потом я так распереживалась, и ты куда-то исчез…

– Но я же не покурить выходил, разве нельзя было меня подождать? Да еще эти, эквилибристы… Не понимаю, зачем ты это сделала?

– Не мы решаем, что нам делать, за нас решают планеты, – задумчиво ответила она, рассматривая что-то на потолке.

– Ведь унизительно пить за их счет! У них же на лбу было написано, что они от тебя хотят...

– Я прошу тебя, оставь, ‒ со скукой попросила Ли. ‒ Научись принимать людей такими, какие они есть и не пытайся их переделать.

Интонации ее голоса наводили на мысль о неполном ее присутствии. Мне это не понравилось, вчерашнее не успело забыться. Я молчал, ожидая, когда желание сказать ей что-то резкое сойдет на нет.

‒ Люди не куклы в твоих умелых руках, ‒ веско добавила она с каким-то отдаленным смыслом.

Предо мной возник образ оловянного солдатика и хрупкой картонной балерины. Беззаветная верность, до прыжка в огонь и стойкость принципов, граничащая с тупостью. Да, но именно в прыжке, ‒ его суть! Кукольник Андерсен знал своих кукол, но временами они переставали ему повиноваться и жили своей собственной жизнью, и умирали, тоже по-своему.

‒ Не важно, что ты там думаешь или, что думаю я, то, что происходит, происходит независимо от того, что мы думаем. И брось ты копаться в причинах того, что я делаю, это такая чепуха! ‒ начав лениво, закончила она, возвысив голос едва ли ни до крика.

– Да я не копаюсь, я хочу тебе помочь! – задетый ее тоном, усилил голос и я.

– Ну, наломала я дров, что ж мне, мосты теперь посжигать! – с вызовом бросила она. Что-то более чем досада, прозвучало в ее голосе.

– Неужели, ты не понимаешь, что так жить нельзя! – вырвалось у меня прежде, чем я понял смысл своих слов.

Моя последняя фраза подействовала, как удар хлыстом. Ли, словно подбросило. Она порывисто встала, щелкнул выключатель и голая электрическая лампочка, свисавшая с потолка на витом проводе, осветила обстановку Кланиного будуара. В большой, около тридцати квадратных метров комнате было два окна, через которые не проникало ничего, кроме пыли. Как-то сбоку, стоял круглый обеденный стол, будто оплеванный и выставленный на позор, к нему испугано прижалась покосившаяся табуретка. В угол забился облезлый комод, на нем бесформенным ворохом громоздилась наша одежда. Вот и вся меблировка. Видавшая виды ржавая кровать да голые стены с паутиной по углам предстали передо мной во всем своем уродстве. На стене рядом с кроватью на четырех гвоздях провисла узкая полоска ситца, «чтобы не пачкаться о побелку». Эта тряпочка играла роль ковра, она меня добила.

Ли быстро оделась. Торопливо отыскала в сумочке пачку «Опала». Закурила. Глубоко затянулась и длинно выдохнула сквозь зубы. Целое облако дыма окутало ее. Сжатые зубы изменили нежный овал ее лица, черты ее стали незнакомыми, злыми. Свет лампы немилосердно подчеркивал, как постарело и осунулось ее лицо.

Держалась она очень прямо, в ее необыкновенно тонкой фигуре чувствовалось напряжение перетянутой струны. Встал, оделся и я. Комнату до краев заполнило напряженное молчание. В центре на полу желтый свет электрической лампочки очертил круг, напоминавший цирковую арену, посреди которой сошлись мы лицом к лицу, пристально глядя друг на друга. Я первый отвел глаза, иначе Ли могла простоять так весь день.

– Да! Мне тоже не нравится, как я живу… – ломким голосом сказала Ли, затянулась и закашлялась сухим надрывным кашлем. ‒ Уточняю, как я с тобой живу! ‒ откашлявшись, хрипло проговорила она, старательно артикулируя каждый звук, очевидно для того, чтобы если я что-то не расслышу, то прочту по губам.

Вскинув голову и выпрямившись, она показалась мне выше меня ростом. Тени вокруг глаз придали ее лицу трагическую выразительность. Ее лицо, исполненное величавой красотой, словно окаменело, милая линия губ гневно затвердела, брови грозно нахмурились, а глаза, по-волчьи недобро сверкнули на меня темно-зеленым светом. Меня сразила эта невиданная ранее красота ее лица. В ее взгляде, во всей ее осанке выразилось столько оскорбленного достоинства и негодования, что я невольно ею залюбовался. До того необычайна была эта возмущенная гордость в сочетании с пленительной хрупкостью ее тела.

– Ты отгородился мною ото всех, никто тебе не нужен, а на самом деле и я тебе не нужна. Меня с тобой связывают вот только эти, заляпанные твоей молофьей простыни и выпивка, хотя ты делаешь вид, что ни то, ни другое тебя не интересует. И я знаю, почему ты такой «отстраненный»! Ты не веришь в искренность людей. Небось и мне не доверяешь, а я так тебя люблю… Я люблю тебя так сильно, что сильней уж некуда, и в этом твоя власть надо мной! Совсем себя потеряла, надышаться на тебя не могу, нашла, наконец, своего, единственного… ‒ горько вздохнула она.

‒ В моей жизни ничего не было и было так много всего, я даже думала, что я ее уже прожила. Раньше у меня все было легко, я просто жила и тебя любила, всю свою жизнь, еще до того, как встретила. Я так тебя ждала! Если б ты только знал, как я тебя ждала… Потом появился ты, и вначале мне с тобой было так хорошо. Эх, если б ты знал, как мне было хорошо! Ты оказался тем самым, моим... А потом я почувствовала, как бритвой по коже: еще не больно, а кровь капает, и поняла, что я несчастлива, – голос ее сломался, но лишь на мгновенье, зазвенев струной.

– Думаю, что и ты меня любишь. Да, любишь, хотя сам себе в этом не признаешься. Ты предпочитаешь, чтобы тебя любили, но самому не любить, тебе так удобнее. Знаешь, почему? Ты боишься любви, потому что ты не сможешь ею управлять, ты сам будешь ей подчиняться. Этого ты боишься больше всего, принадлежать человеку или чувству. Ты боишься потерять свободу и власть надо мной, ты настоящий рабовладелец и трус!

Ее высокая грудь бурно вздымалась, она упивалась своими словами, забываясь в своей ярости.

– Все, что у нас с тобой, все неправильно, все у нас не так, а ты ничего не видишь, не понимаешь, только осуждаешь за пьянку. А знаешь, почему я пью? Не сберегла я себя для тебя, не такая тебе нужна, разве я этого не понимаю. Ты умный и знаешь все на свете, а сердцем ты дикий, не можешь ты мне помочь. Эх, да что там говорить! Я для тебя просто, без затей, станок для ебли и собутыльник в одном лице, удобная вещь. Нельзя со мной так, ты мне все прощаешь, ты же мне душу этим рвешь, как ты этого не понимаешь? А еще считаешь себя большим умником. Эх, ты, телепень! – она сорвалась на крик.

– Видишь этот стакан?!

Она схватила со стола граненый стакан, в таких продают газированную воду в автоматах (его точно разлучили с одним из них), и с маху разнесла его о стену, лишь осколки брызнули во все стороны.

– Это то, что было между нами! Прощай, моя любовь, – она всхлипнула и умолкла.

Тишина, напряженная тишина, окружающая нас становилась все громче и громче. Я стоял, и готов был провалиться сквозь землю. Ли была права. Почему изменились наши, ставшие животными отношения, я не знал. Любил ли я ее? Не знаю. Она мне была дороже всего на свете, я не задумываясь, отдал бы за нее жизнь. Да, что там жизнь! Байрон сказал, что часто легче умереть за женщину, чем жить с ней. Я видел ее недостатки, и многие из них не мог ей простить. Я не понимал, как можно жить не мечтая, ни к чему не стремясь. У нас был разный жизненный опыт, обычно он помогал нам обоим, но подчас, он нас разделял, все чаще наши интересы не совпадали.

Временами мне казалось, что Ли мой необдуманный шаг и моя разлука с ней неотвратима. Я не мог дальше оставаться с ней, но не мог и без нее. Наверно, я испытывал то, что называют «послелюбовной тоской». Ведь я не знал роковой неизбежности законов любви. Стремительно вспыхнувшая любовь, быстро себя исчерпывает. Мы были слишком близки, и чувство пресыщения все чаще охватывало меня. Меня начало тяготить ее постоянное присутствие в моих мыслях. В то же время, я стал замечать, что и Ли устала от отношений со мной и исподволь желает от них, а соответственно и от меня, освободиться. Быть может, мне это только казалось? Больше всего в жизни она ценила свободу. Свобода ‒ это воздух, которым Ли дышала, без нее она не мыслила себя. Но свобода несовместима с любовью, более чем несовместима. А была ли это любовь?

Пытаясь разобраться в своих отношениях с Ли, я думал что любовь, чувство намного более значительное, чем мое. Мне казалось, что любовь это высшее счастье, выпадающее на долю избранных, что это вообще что-то такое, чего возможно и нет, все только рассказывают о ней. Но, если любви нет, то, ‒ что́ же тогда есть? Мысли об этом всецело занимали меня. Что же касается половых отношений, то я действительно, часто получал бо́льшее удовольствие без них, чем от них. Для меня важнее было общение с Ли, чем половой акт в полевых условиях. Ли это раздражало и она не раз с досадой говорила мне, после того…

– Что с тобой, Андрюша? Перезанимался? В библиотеках своих пересидел? Не кидай брови на лоб! Ты будто номер отбываешь. Секс без секса, все равно, что поцелуй без поцелуя.

Позже я пришел к выводу, что удовлетворение полового инстинкта высочайшее наслаждение, какое доступно человеку. Но это величайшее из наслаждений находится вне времени, ‒ в нем нет реальности, как во сне. Сексуальные удовольствия быстро приобретают нудную монотонность и, если они не окрылены сильным чувством, ставшие ненадолго близкими мужчина и женщина, обречены на отталкивающее друг от друга перенасыщение. И я не знал, люблю ли я Ли. Одно, несомненно, мое отношение к ней было выше секса и ближе к безумию. Мы пристрастились друг к другу, как два наркомана и не могли уже друг без друга, хотя иногда мне казалось, тяготились обществом друг друга.

Я не знал как повлиять на Ли, она была слишком своенравна, бескомпромиссна до нетерпимости. С какой-то беспощадностью защищая свою независимость, она восставала против любого принуждения, а когда кто-то посягал на ее свободу, она, не задумываясь, все принимала в штыки. Вместе с тем, в ее обостренном чувстве справедливости, которую она всегда так отстаивала, было что-то незрелое, много эмоционального и мало рассудочного.

У меня не хватало опыта общения с такими людьми, терпения и такта, чтобы изменить что-то к лучшему. Меня раздражало ее неумение и нежелание оставаться в одиночестве и абсолютная неспособность сосредоточиться на каких-либо глубоких мыслях. Я пытался как-то на нее повлиять, но в разговорах с ней у меня не получалось взять верный тон и я видел, как ширится пропасть между моими благими намерениями и ее поступками.

Я не умел прощать слабости и ценить достоинства, а скорее, я просто не дорос до этой неожиданно повстречавшейся на моем пути любви. Я это сознавал, но ничего поделать не мог. Всему свое время. Себя наскоро не сделаешь. Слишком через многое надо пройти, чтобы жизнь – лучший учитель, научила тебя оценить и сберечь, выпавшую на твою долю любовь. И я не готов был к этой любви, не по возрасту, по уму.

С каждой уходящей минутой я все острее чувствовал отчуждение, которое как живое становилось между нами. Во всей своей необратимости передо мной открылось, что это не просто ссора ‒ это катастрофа! С замиранием сердца я предчувствовал, что мне не преодолеть ту стену, которая на глазах выросла между нами. Слишком тяжелые обвинения брошены мне в лицо, они пригвоздили меня по самые шляпки.

Чувство не вполне осознанной вины добивало меня. Как можно упрекать Ли в бессмысленности ее жизни, если я сам живу так же ‒ такой же, лишенной цели жизнью. Она не виновата в том, какая она есть потому, что она не может быть другой. Как выпивающий силы дождь или багряный, вызывающий тревогу закат. И стараться переделать, улучшить ее характер все равно, что пытаться улучшить явления природы.

Разногласия – неизбежная составляющая отношений между мужчиной и женщиной. Столь несхожи эти миры. Я понимал, что наши отношения нельзя подчинять внезапно вспыхнувшим эмоциям. Помимо прочего, это вопрос баланса… «Молчи, если хочешь, чтобы тебя услышали», ‒ вспомнилась формула ведения переговоров. Хорошая формула, парадоксальная. Она здесь совсем не к месту. Я незаметно взял со стола ключ от Кланиной комнаты и зажал его в кулаке. «Ключ на столе ‒ к ссоре, ‒ подумал я. ‒ Верная примета».

– Alles, Kommissar![48]48
  Все, комиссар! (нем.).


[Закрыть] Enough![49]49
  Достаточно! (англ.).


[Закрыть] – средь затянувшейся тишины резко скомандовал я. – Брось копить обиды! Никогда не поверю… – помолчав, улыбнулся я, – Что ты разлюбила веселиться. Знаешь, что у меня в руке? Угадай с трех раз.

На миг заинтересовавшись, Ли взглянула на меня из-под припухших век, и только вскинула плечами. Я не мог на нее смотреть! Ее бледное лицо до неузнаваемости изменилось, застыв маской скорбного недоумения. В эту минуту я любил ее как никогда.

– Так и быть, я тебе покажу. Видишь? – я на раскрытой ладони протянул ей большой ржавый ключ. Разочаровано пожав плечами, она отвернулась.

‒ Ценная вещь, можно прийти в восхищение… ‒ обронила она.

– Это не простой ключ. Взгляни, это ключ к взаимопониманию. Нашему взаимопониманию. Давай не будем ссориться, будем дружить. Я буду относиться к тебе, как к другу, хочешь?

– Как к другу? – хрипло переспросила она, будто сильно простудилась, окинув меня сухим непримиримым взглядом.

– Да, как к другу, – подтвердил я, не зная, заплачет она сейчас или начнет бушевать, – Хочешь?

– Нет! – задиристо выкрикнула Ли. Никто не мог быть более дерзким, чем она.

– Почему?

– Ты что, всех своих друзей раком ставишь?! – рассмеялась Ли, злость на пару с озорством плясала в ее глазах.

Рассмеялся и я, и положил руки ей на плечи. Наши лица были так близко, что я чувствовал, как смешивается наше дыхание. Не удержавшись, я прикоснулся губами к ее губам.

– И все же, если мое мнение для тебя хоть что-то значит, ты должна знать, что я не приветствую то, что ты пьешь. Ты меня понимаешь? – со всей деликатностью сказал я.

– С трудом! – бросила она, вырвавшись из моих рук, разъяренная тем, что поддалась на мою нежность. – Хватит с меня твоих нравоучений, пойду лучше почитаю надписи в их сортире! – объявила Ли, обжигая меня пылающим взглядом.

– Прибереги этот тон для кого-то другого, – веско сказал я. – Я тебя прошу, сбавь обороты, слишком часто ты сходишь с резьбы. Тебе известно, как я к тебе отношусь, и я не хочу, чтобы выпивка становилась между нами. Нам нельзя друг без друга.

– Ты знаешь сказку про Маугли? – с напускным равнодушием спросила Ли.

– Да, знаю.

– У нас произошло нечто подобное. Наши геологи в Сибирской тайге нашли ребенка, воспитанного стаей дятлов, ‒ она замолчала, предусматривая мой вопрос.

‒ И?..

‒ Через неделю он их всех задолбал! – ехидно выдала она.

– Очень смешно. Ты меня просто ухохотала. Но, заметь, я сказал тебе об этом впервые и повторять, не намерен. Самый глухой тот, кто не хочет слушать. Взгляни на этот ключ: ты и я, это все, что у нас есть.

Ли молчала. Упрямо молчала, как же у нее развит дух противоречия.

‒ Ау! Ты услышала то, что я сказал?

– Ладно… ‒ и она в свойственной ей манере, не то кивнула, не то с досадой пожала плечами, изобразив нечто среднее между «да» и «нет».

‒ Так, да или нет? ‒ уточнил, вернее, дожал я.

‒ Да, – с усилием сладивши с собой, после тяжелой паузы сказала Ли, медленно подняла два пальца, и с утрированным пафосом провозгласила, – Обязуюсь и торжественно клянусь, убавить обороты, то есть… Количество выпитого на килограмм веса! – не выдержав, прыснула она.

– Так и запишем, под протокол. Только учти, шутки я понимаю до поры, до времени, а время это, поимей в виду, определяю я сам.

– И, что́ будет?! – с вызовом спросила она, напирая на каждое слово.

– Все будет очень просто, – раздумчиво, словно разглядывая то, что предстоит сделать, проговорил я. – Придется хорошенько выбить из тебя пыль. Для начала, ди́тятко ты мое непонятливое, в людном месте я отшмагаю тебя по голой заднице ремнем. Вот это будет номер, почище, чем цирк на дроті[50]50
  На проволоке (укр.).


[Закрыть], – многозначительно пообещал я.

– Что-о-о́?! – протянула она, надменно вскинув голову и оттопырив попку, которая совсем некстати меня возбудила. – И, это я не ослышалась?! Это что еще за Домострой?! Ну, ты и деспот, – и она с изысканной выразительностью осуждающе покачала головой. Глаза ее полыхали ненавистью и весельем.

– Да, т-ы-ы!.. Ты же… Ты настоящий крепостник! На тебе ж пробы негде ставить! Пан Энгельгардт Павел Васильевич, тебе не дядей ро́дным приходится? Ты только посмей! Да я тебя после этого просто придушу! – и она со смехом схватила меня за горло.

Помимо воли рассмеялся и я. Мне не хотелось смеяться. Но, и в самом деле было смешно. Мы обнялись к нашему взаимному облегчению. Мы опять любили друг друга, как могут любить только те, кто вместе ошибался и вместе пытался разобраться в своих ошибках. Но после подобного разговора не бывает так, чтобы все осталось, как прежде. То, что мы высказали друг другу, врезалось нам в память и стало между нами навсегда.

Глава 19

Вчера я не встретился с Ли.

Ждал ее более двух часов, но она не пришла на свидание. Это было на нее не похоже, Ли знала, как я отношусь к необязательности. Необязательность, ‒ исподняя сторона равнодушия, тихим шашелем она точит человеческие отношения. Она тихо шуршит-жует и происходит необратимое: сначала необязательность друг перед другом, а затем и перед всем на свете. В человеческих отношениях необязательность недопустима, тлетворной ржавчиной она разъедает всякую радость жизни. Таковы были наши негласные правила, и мы оба их не нарушали. Если мы уславливались о встрече, Ли всегда приходила, хотя и безбожно опаздывала. Эта болезнь у нее была неизлечима.

«Ты же знаешь, я не опаздываю без важных на то причин», ‒ изредка оправдывалась она. А в последнее время Ли выдумала для своих опозданий удобную отговорку. Она утверждала, что женщине простительно любое опоздание и приходить вовремя на свидание просто неприлично, от ожидания мужчина становится только крепче, как выдержанное вино. Сердце у меня было не на месте. Как на иголках, отсидев первую пару на лекции, я побежал ее разыскивать.

Заканчивался апрель. Перестали дуть пыльные ветра «еврейских кучек» и мы справили Пасху. После разговора на квартире у Клани, Ли редко пила, по крайней мере, я ни разу не видел ее пьяной. Как ей давалась эта насильственная трезвость? Не знаю. На великий праздник Весны в день Светлого Воскресения мы выпили с ней только по фужеру шампанского. Это было в переполненном кафе «Париж». Теперь-то я понимал, что это кафе было единственным местом в огромном городе, где легко дышалось, человек здесь мог выговориться среди единомышленников, не боясь сказать правду, чтобы не задохнуться от безнадежности. И отовсюду сюда шли люди, как корабли, становясь на душевный ремонт.

Я не верил в бога, которому поклоняется богомольное старье. Страх смерти сгоняет их в стадо, которое обирают хитрые пастыри. Заунывные, полные старческой скорби церковные обряды и бессмысленно повторяемые непонятные слова древнеславянских молитв, томили меня своей непроходимой скукой. Я знал, что он есть, воспринимая его, как великую неведомую силу, сотворившую наш замечательный мир, изуродованный бесчеловечностью людей. Возможно, он и принимает облик убеленного сединами старца, который все устраивает к лучшему, но он не благодушный старичок, милостиво отпускающий грехи своим нашалившим детям. Эту пошлую сказку придумали попы для набивания своих карманов. Он действительно снисходителен к глупости, но и не приемлет разумное, с недоступной для смертных пониманием справедливости, он вершит свои деяния во имя непреложного порядка и ведомой лишь ему цели. И он отнюдь не добрый.

Свободных мест за столами не было, и мы выпили стоя за высоким одноногим столиком.

– За нашего Господа Бога, творящего чудеса, в гневе не знающего пощады, а в милости исполненного щедрот, за нашего Спасителя от врагов и недругов наших, как на земле, так и на воде! – провозгласил я соответствующий празднику тост.

– За тебя, – просто сказала Ли, посмотрев мне в глаза.

Я радовался происходящим с нею переменам. Как приятно было видеть Ли собранной, а не пьяно расхристанной, веселой солнечным, а не угарным весельем. То Весна, а может, сам Бог нам помогал.

* * *

Еще до обеда я нашел ее в «Чебуречной».

Народа было немного, весь бомонд собирается позднее. Ли сидела за нашим столом с толстой цыганкой лет тридцати, с лоснящимся оливкового цвета лицом и пробившимися усами. Я поздоровался, спросил позволения, и сел рядом. Цыганка вскользь взглянула на меня матово-черными глазами, такими черными, что я не увидел границы между радужной оболочкой и зрачками. Вот так глаза!.. Точно глазливая, подумал я, соорудив надежную от дурного глаза защиту.