Текст книги "Сыны Солнца (СИ)"

Автор книги: Виктор Форбэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава III
По следам мамонтов

Всего лишь несколько десятков веков тому назад закончился ледниковый период в северной половине земного шара и только тогда эта часть земли стала пригодной для обитания людей и животных.

Длившийся в течение сотен веков период холодов совершенно стер с лица земли гигантских млекопитающих, населявших Западную Европу, и вместе с тем истребил большую часть обезьяноподобных людей. Остальные же научились пользоваться, как оружием, камнями, собранными на берегах рек, и быстро поднялись над уровнем животных. Груандисы происходили от этих отдаленных существ, уцелевших после изменения земной поверхности.

Крупные травоядные, густо населявшие Азию, двинулись к новым пастбищам, которые после ледникового периода вновь зазеленели. Постепенно передвигаясь, на что понадобилась тысяча лет, они дошли, наконец, до тупика, каким была Западная Европа для этого живого потока азиатских стад, увлекшего за собой первобытные народы, единственным промыслом которых испокон веков была охота.

Яваны были одним из этих племен, двинувшихся вслед за дичью из глубины Азии на Далекий Запад. В их преданиях сохранились смутные воспоминания о долгих странствованиях вдоль берегов огромного синего моря, тянувшегося от знойных песков Сирии до раскаленного жерла Ки-ренаики. Там прохладные северные ветры заставили их изменить первоначальный маршрут. Воспользовавшись перешейками, соединявшими еще тогда Сицилию с Африкой и Калабрией, они прошли через области, населенные людьми маленького роста, с курчавыми волосами, и направились в страну, где им суждено было осесть и закончить свое развитие – страну, ставшую их родиной и получившую позже название Франции.

Виссили-Рора и охотники, три дня тому назад покинувшие селение, приближались к истокам Везера. Оттуда они могли, пройдя по водоразделу рек, в три дня добраться до верхней долины Виенны, которая должна была их привести в холодные области – к месту переправы огромных кочующих стад.

Время в дороге проходило весело. Берега Везера были густо заселены, так что через каждые четыре-пять часов на пути попадались группы обитаемых пещер.

Вперед отправлялись несколько разведчиков. Остановившись за сто шагов от селения, они испускали условный между охотниками на мамонтов крик, клали на землю свое оружие и приближались с поднятыми вверх руками, открывая при этом ладони. Проделывая те же телодвижения, установленные обычаем, жители селений выходили им навстречу. После этого они правой рукой обнимали друг друга и терлись носами, что считалось знаком расположения и гостеприимства.

Гостей приглашали в пещеры, где находились, согласно обычаю яванов, покрытые звериными шкурами подстилки из сухих трав. Натянутые меха делили пещеру на отдельные маленькие клетушки, где на общих очагах готовилась пища для всей семьи. Старший в роду, отец или дед, всячески старался угождать гостям.

Женщины жарили на огне куски вяленого мяса и пекли в горячей золе сочные корни. Мужчины в это время водили гостей по помещению и с гордостью обращали их внимание на нарисованные и высеченные на стенах пещеры изображения животных. Как бы невзначай забывая упомянуть, что эти изображения существовали уже в те времена, когда их деды были детьми, они выдавали их за свою, или своих сыновей, работу.

С не меньшей гордостью показывали они гостям высушенные на медленном огне головы, которые с оскаленными зубами торчали на кольях вокруг предназначенного для гостей почетного очага. Хозяин рассказывал, что он отрубил эти головы еще в юности, когда существовал обычай подносить возлюбленным черепа груандисов в качестве свадебного подарка.

Во время трапезы, в которой принимали участие только одни мужчины, подавалось в большом количестве жареное мясо на огромных деревянных блюдах, и каждый ел его, сколько хотел. Усевшись на корточки, гости брали по целому куску мяса. Набив им полный рот, они сжимали челюсти и кремневым ножом отрезали торчащий между зубов остаток. Съев один кусок, они таким же образом справлялись со следующим. Когда все, наконец, наедались мясом досыта, женщины подавали блюдо, доверху наполненное печеными в золе корнями. За этим следовал своеобразный салат, подававшийся в натуральном виде, то есть в желудке оленя, где он был найден; салат этот состоял из полу-переваренных, пропитанных желудочным соком мхов и лишаев, и буквально таял во рту. За едой пускали вкруговую почетный череп с медом.

После ужина хозяева и гости с оживлением рассказывали друг другу бесконечные повествования из охотничьей жизни, где фигурировали всевозможные породы животных. Действительно, необъятный коридор, ограниченный океаном и ледниками центрального горного массива, естественным продолжением которого с обеих сторон являются Пиренеи, Вогезы и Арденнские горы, иначе говоря, нынешняя западная Франция, – представлял в то время область с необычайно богатой и разнообразной фауной.

Равнины кишмя кишели дикими оленями, мамонтами, лошадьми, особой породой ослов (кианги), бизонами, буйволами. Туда проникали также и носороги с длинной шерстью и мускусные быки. Там встречались дикие кабаны, лани, косули и разные породы лосей, одна из которых, необыкновенной величины, водилась в дремучих лесах. Там их подстерегали львы, леопарды, медведи и россомахи, и рвали их в клочья, предоставляя их кости гиенам и шакалам. Рыси, волки, дикие кошки, белые и бурые лисицы брали дань со всех пород грызунов, начиная с бобра и кончая сурком. По отрогам гор носились бесчисленные стада серн, диких кабанов и обезьян.

Конец привольной жизни охотников наступил, когда они спустились в долину Виенны с ее необитаемыми пещерами. Доброволец-носильщик, гигант Mere, с которого пот градом струился при подъеме на возвышенность Везера, искренне обрадовался, добравшись до этой пустынной местности: теперь ни одна партия охотников не сможет обойтись без его дощечек для добывания огня. Встав с восходом солнца, охотники тесными рядами двинулись в путь. Впереди шли два опытных следопыта. Охотничья дисциплина требовала абсолютной тишины во время похода. Поэтому охотники двигаются в полном молчании, стараясь даже не ступать по сухим ветвям. Они идут весь день без отдыха, лишь вечером, разбитые усталостью, они делают привал у одной пещеры, где вспугивают целую стаю летучих мышей. В то время, как охотники разбредаются в лес за сухими ветвями, носильщики раскладывают принадлежности для добывания огня и принимаются за работу. Один из них кладет на землю слегка обуглившуюся березовую дощечку и крепко придерживает ее руками. Другой в это время втыкает в середину дощечки заостренную дубовую палочку и, держа ее в вертикальном положении, быстро вращает между ладонями. Через несколько секунд или минут, в зависимости от ловкости действующего лица, конец, упирающийся в дощечку, начинает дымиться и вскоре появляются слабые искры. Тут на помощь приходит третий человек и зажигает об эти искры трут.

Добыв драгоценный огонь, охотники разводят костер, огражденный камнями. Огонь будет охранять их сон от хищных зверей.

В тишине леса, не нарушаемой еще журчанием замерзших потоков, раздался резкий свист дрозда – сигнал, который подавали разведчики, делая при этом условные движения руками. Новость шепотом передается по веренице охотников: «Орва» (мамонты). Старый, одинокий мамонт, отогнанный из стада самцом-победителем подальше от самок, оставил ничтожные следы своего пребывания: сломанную ветку, разбросанные сухие листья, стертый мох на одном из стволов – приметы, доступные лишь опытному глазу.

Поход возобновляется. Охотники еще более сосредоточены и осторожны. В воздухе уже слышится неясный гул, переходящий, по мере приближения, в шум и вырастающий в оглушительный грохот: это могучее стадо прочищает себе путь через дремучий лес.

Пигмеи ринулись на великанов и битва началась.

Сняв с себя одежды из бизоньих и оленьих шкур, чтобы ничем не стеснять своих движений, яваны оставляют их под деревом и с жаром берутся за дело. Тяжелыми топорами они выкапывают углубления в земле и укрепляют там в наклонном положении копья с обоюдоострыми кремневыми наконечниками. В то время, как человек двадцать заняты этими приготовлениями, остальные, разделившись на две группы, бегут навстречу живому урагану. Треск от вывороченных с корнем и сломанных исполинскими чудовищами деревьев эхом разносится по лесу.

Внезапно из кустарника раздаются крики. Животные останавливаются, беспокойно настораживают свои огромные уши и поднятыми кверху хоботами втягивают воздух. В этот момент охотники выскакивают из кустов и трением одного кремня о другой производят адский шум. Взбесившиеся от страха самки заражают своим безумием все стадо, и оно в паническом ужасе устремляется вперед. Оглушительный шум и вопли охотников сопровождают их бег и направляют их в нужную сторону. Криками они заманивают животных туда, где смертоносным рядом торчат из земли копья, рвущие в клочья звериные груди и животы, а сами сзади ударяют топорами по сухожилиям ног.

Смертельно раненые великаны падают замертво; другие, счастливо избегнувшие западни, бегут вперед, опрокидывают людей и деревья, сметая все, что попадается им на пути. В нужный момент охотники ловко отскакивают в сторону, чтобы затем снова кинуться в бой. Их топоры разят направо и налево, а из мощных грудей вырывается звучное «Ган! ган!».

Трубные вопли взбешенных мамонтов смешиваются с воем агонии; треск ломающихся деревьев, оглушительные «Ган! ган!», предсмертная икота и хрип оглашают воздух.

Прислонившись к стволу, стоит охотник, пораженный страшным ударом животного. Из горла у него течет кровь. Рядом другой охотник взмахом топора отрубает животному хобот и из торчащего обрубка хлещет ручьем алая кровь.

Внезапно побоище прекращается. Оледеневшая земля дрожит от топота бегущих ног. Издаваемые мамонтами звуки эхом отдаются в чаще. Трубные звуки и вой великанов-животных, пробивающих себе дорогу, сокрушая вековые деревья на своем пути, теряются в молчании уснувшего леса.

Раненый охотник был доверчивый и услужливый Mere (Бык). Толчком мамонта он был прижат к дереву и раздавлен. Взглядом и жестами он молил, чтобы его не оставляли на съедение волкам и скорее прикончили, согласно обычаю яванов. Прежде чем поручить кому-нибудь из охотников одним ударом освободить Mere от страданий, Виссили-Рора велел дать ему воды. Но несчастный испустил дух раньше, чем успел напиться из бизоньего рога. Смертным ложем ему послужил покрытый белым налетом инея мох. Товарищи благоговейно распростерли его крупное тело, сложили ему руки на груди, на лоб положили топор, под локти сунули копье и меч. Покрыв труп ветвями, они окружили его валом из больших камней и молча удалились.

Добыча состояла из двадцати мамонтов, добитых ударами топоров. Отборные куски – хоботы и ноги – были тщательно завернуты в шкуры. Вскрыв каменными топорами черепа, охотники вынули из них мозги – лакомство для женщин. Повернув затем на спину еще не остывшие чудовищные туши, они быстро выпотрошили их. Сердца, легкие и печенки они нанизали на лианы. Боясь нападения волков и гиен, несколько человек вскарабкались на деревья и разместили там разрубленное на куски мясо. Позже, целый отряд юношей и мужчин должен был перенести мясо в селение. На обратном пути охотники питались глазами, съедаемыми в сыром виде, и жареными на вертелах языками.

Клыки животных охотники не успели в тот день вынуть, так как солнце уже скрылось за густые деревья, а дело это было сложное и требовало много времени. Они отложили эту операцию до следующего дня; вынутые из челюстей клыки прятали в глубине какой-нибудь пещеры. Следующая партия охотников забирала их оттуда и доставляла в селение.

Коснувшись правой рукой орошенной кровью земли и оставив красные следы своих пальцев на могильных камнях, воины плотными рядами двинулись в обратный путь, неся на плечах тяжелый груз мяса.

Густой туман спустился на верхнюю долину Виенны. Неожиданно войско было остановлено свистом дрозда и быстрый шепот пронесся по всей веренице охотников: разведчики обнаружили следы человеческих ног. Охотники испуганно переглянулись, спрашивая друг друга – не разбойничьи ли это племена кочующих груандисов? Приблизившись к разведчикам, вождь застал их на коленях, внимательно вглядывающимися в таинственные следы.

– Что, вонючки? – шепотом спросил он одного из них.

Судя по следам, это были не груандисы с вывороченными ступнями, а настоящие люди, оставившие на помятой траве свежие следы своих пяток и больших пальцев. Что же, яваны или питающееся тюленьим мясом племя Кроньо, покидавшее далекие устья Сены и Соммы для охоты в дремучих лесах?

Ночь уже наступила. Вдали, на утесе, мелькали огоньки. Десяток охотников направился туда. Приблизившись к освещенным пещерам, они громко крикнули:

– Яваны!

На фоне дымящихся костров вырисовывались силуэты людей и раздались радостные крики:

– Яваны! Яваны с Сены!

Вначале, согласно правилам приличия, говорили исключительно о погоде, о дичи, об охоте. На вертелах жарились языки мамонтов. Со стороны яванов с Дордони было бы ужасной грубостью проявлять любопытство и спрашивать, зачем люди с Сены пришли сюда, в эту пустынную страну, находившуюся в двадцати-тридцати днях ходьбы от их родных долин.

Только после вечерней трапезы началась дружелюбная беседа, но началась она не просто, а ей предшествовали разные тонкости ораторского красноречия.

Яванов с Сены было десять человек. По их словам, они составляли часть делегации, на которую была возложена обязанность отправиться приветствовать яванов с Дордони и осведомиться об их здоровье. В пути они отбились от своих товарищей, пустившись в погоню за стадом оленей. В конце своей речи они изложили, что мотивом их предполагаемого посещения яванов с Дордони было то, что ява-ны с Сены, обеспокоенные вторжением рыжих людей, пришедших с Далекого Востока, вынуждены просить помощи у других племен.

Впрочем, весь этот разговор был тонкой дипломатией. Не поверив ни одному слову, веселые охотники отклонили эту серьезную тему. Виссили-Рора было неловко справиться о ценности принесенных подарков, но очутившийся рядом с ним Юло пришел ему на помощь. Он подсказал вождю удачный вопрос, за которым последовало перечисление подарков, состоявших из длинных шелковистых конских хвостов, глыб соли и других заморских диковинок. Удовлетворенный Виссили-Рора стал восхвалять Нанак-Санга-ру, великого вождя племени с Сены, и поинтересовался узнать количество его жен и детей.

Старейшина пришельцев припомнил по этому поводу печальную, давно забытую историю.

Когда-то любимая жена их вождя злостно нарушила закон, скрывшись вместе со своим хилым новорожденным ребенком, который должен был быть умерщвлен. По всей вероятности, она давным-давно искупила свое преступление в когтях хищных зверей. А впрочем, возможно, что беглянка еще где-нибудь скитается со своим сыном по разным племенам.

– Я уверен, что закон настигнет их, если они еще живы. Я призываю вас в судьи, братья с Дордони.

Но разбитые усталостью братья с Дордони уже храпели вовсю. Тогда старейшина, закутавшись в олений плащ, тоже улегся между спящими и заснул мертвецким сном.

Глава IV
Суровый закон

Таламара шила для Лиласитэ широкий пояс из шкурок выдры, заменявший в летнее время одежду. Она была погружена в глубокое раздумье и не обращала внимания на болтовню Пивиты (Пичужки), тринадцатилетней девочки, чей костюм, согласно обычаям яванов, состоял лишь из ожерелья из бус. Цветы, которые она вплетала в косы, обрамлявшие ее головку, торчали из-за ее хорошеньких ушек и дополняли ее несложный туалет. Пивита жила в одной пещере с Таламарой.

С уходом из селения охотников на оленей, Пивита освободилась от большей части своих хозяйственных обязанностей и в свободное время охотно помогала Таламаре в ее работе. Она уже научилась протыкать шилом из тонко отточенного кремня дырочки в коже, через которые должна была пройти костяная игла с продетым в нее конским волосом.

– Да, мать, – в третий раз сказала Пивита, выражая этим словом всю преданность и уважение к Таламаре. – Да, мать, я бы всегда хотела помогать тебе и быть с тобой.

– Ты славная девочка, Пичужка.

– Какая я девочка, – недовольно ответила она, выпрямившись во весь рост. – Ты ведь знаешь, что если отец и братья принесут с охоты достаточно мяса, то в следующем месяце должно быть отпраздновано мое вступление в возраст ношения пояса.

Увидев улыбку на лице Таламары, девочка приняла ее на свой счет. Но Таламара улыбалась своим собственным мыслям. Она думала о замечательном изобретении своего сына и об открывавшемся перед ним будущем. Она уже забыла о кипевшей в нем ненависти и предавалась мечтам об ожидавшей их славе, которая окончательно заставит забыть все унижения прошлого. Она представляла себе, как ее сын открывает свое изобретение яванам и как те, в знак преклонения и признательности, несмотря на его небольшой рост и слабые руки, посвящают его в воины. Тогда наступит конец их бродячей жизни и ей уже нечего будет бояться быть узнанной яванами с Сены. Факт приобщения к таинствам своего народа сделает ее сына недосягаемым для безжалостного, с самой колыбели преследовавшего его закона.

– Мать, о чем ты думаешь? Почему ты мне не отвечаешь?

Девочка нежно положила руку на плечо замечтавшейся женщины и, ловя на ее лице впечатление, произведенное своими словами, терпеливо повторяла:

– А ты знаешь, через месяц после этого праздника я смогу выйти замуж.

Таламара снова улыбнулась, представляя себе, как ее сын становится воином, женится…

Пивита, поощренная улыбкой, твердила все свое:

– Я не такая, как другие девушки, которые обязательно хотят, чтобы их мужья были высокого роста, широкоплечие и сильные и чтобы в доме у них никогда не переводилось мясо. Ты знаешь, я ведь совсем не похожа на них.

– Нет, нет, Пивита, ты ни капельки на них не похожа, – машинально ответила Таламара, вся во власти своих грез.

Внезапно набравшись смелости, Пивита открыла ей свою девичью тайну:

– Я бы хотела такого мужа, как твой сын…

Но едва это признание сорвалось с ее розовых уст, как она заметила внизу, на откосе, Минати. Как бы внезапно застыдившись своей наготы при ярком солнечном свете, она быстро юркнула в пещеру, прежде чем Минати дошел до площадки, служившей входом туда.

Вскоре она вновь появилась: на ней был придерживаемый кожаным ремнем передник из древесной коры, размягченный трением о круглый камень.

Поднявшись на цыпочки, она нежно положила обе руки на плечи юноши. Ласково побранив его за то, что он не пришел к трапезе, она спросила его, не съест ли он теперь свою порцию мяса и печеную в золе лепешку из размельченных корней.

Вдруг снизу, из долины, донеслись громкие крики. Казалось, жители окраин приветствовали возвращение охотников на мамонтов. По мере приближения, радостные крики заглушались взрывами громкого хохота. Все селение было как будто охвачено неудержимым приступом веселья. Люди выбегали из пещер и быстро мчались к реке.

Там глазам всех представилась следующая картина: человек двадцать мужчин с протянутыми вперед открытыми ладонями – доказательство того, что они оставили оружие в долине – входили в селение. Их сопровождала целая орава галдящих мальчишек. С быстротой молнии новость облетела все селение: далекое племя прислало послов приветствовать храбрецов с Дордони, и тут же выяснилась причина безумного смеха, охватившего поголовно всех жителей.

За этими двадцатью молодцами, которые, несмотря на проделанный долгий путь, шагали бодро и уверенно, вприпрыжку ковыляло какое-то шарообразное существо. Казалось, что гости привели с собой на веревке фантастическое или, по крайней мере, совершенно неведомого происхождения животное. Но на бесформенном туловище возвышалась голова с человеческим лицом; размахивая руками, это страшное создание хохотало во всю глотку. Присмотревшись поближе, можно было прийти к заключению, что это было человеческое существо, но до такой степени безобразное и уродливое, какого не увидишь и в кошмаре.

Человечек гордо задирал свою безобразную голову, которая приходилась на уровне поясницы явану среднего роста. Плечи его по ширине равнялись длине туловища, руки казались сплошными бесформенными связками мускулов; кривые ноги отличались, однако, большой подвижностью. Густых волос и бороды вполне бы хватило на то, чтобы прилично его одеть даже при отсутствии охватывавшей его львиной шкуры – знака высокого положения в воинской иерархии. У него был комично вздернутый нос и по обе стороны напоминавших кустарник бровей лукавым огоньком горели умные и веселые глаза. Безобразно широкий рот открывал ряд ровных белых зубов.

– Как он уродлив! Ой, как он уродлив, – повторяли в один голос женщины и хохотали до слез.

– До чего он смешон! – с трудом выкрикивали мужчины между приступами смеха.

Урод лишь улыбался на комплименты.

Минати, очутившийся вместе с Лиласитэ в толпе, заметил, что это странное существо, наверное, здорово умеет владеть собой, если не отвечает издевательством на издевательства.

Вскоре уроду представился удобный случай отомстить за все насмешки над собой.

Разбитная женщина по прозвищу Кукушка подошла к нему и, раскрыв перед ним свои объятия, церемонно сказала ему:

– Прекрасный юноша! Если ты ищешь себе жену в нашей стране, то подумай обо мне, моя прелесть.

Поднявшийся было взрыв смеха внезапно оборвался. Неожиданные события развернулись с быстротой молнии. Сделав невероятный прыжок и два раза перекувырнувшись в воздухе, карлик очутился у самых ног дерзкой женщины, схватил ее в охапку, взвалил на плечо и пустился бежать с криком:

– Прекрасный юноша не спрашивает женщин. Он их берет сам.

Веселье дошло до крайних пределов. Какое-то повальное безумие овладело всеми. Старики хватались за бока, сдерживая душивший их смех. Женщины хохотали, как безумные: у них из глаз текли слезы, они катались по траве, уверяя всех, что умрут от смеха.

Минати в жизни столько не смеялся, как в этот день; он взглядом искал в толпе свою мать. Вдруг его глаза остановились на лице, похожем на его собственное. Он увидел мертвенно-бледное лицо с судорожно сжатыми губами и расширенными от ужаса глазами. Лишь подойдя поближе, он узнал в женщине свою мать.

– Это надо было запретить, – пошутил он. – Это совершенно недопустимо быть таким уродом. Я готов биться об заклад, что он тебя испугал, мать.

– Ты прав, он меня испугал. Да, верно, – ледяным голосом произнесла она. – Передо мной внезапно встало мое прошлое, прошлое, которое я считала давно похороненным… Если только в мире не существует второго урода, подобного тому, каким был некогда Куа…

– Это твой друг детства, мать? Тот, который отвратил от меня судьбу?

– Да, это тот, который выкопал тебя из могилы, куда тебя зарыли согласно их ужасному закону. Но может быть, я ошибаюсь… может быть, это не он. Ведь это было так давно.

Но Таламара не ошиблась.

В одной из пещер находился подземный храм яванов. Там совершались таинства и богослужения и доступ туда был обычно закрыт. Аллига-Марю, сидя на корточках перед храмом, поджидал послов. На нем были знаки отличия, соответствовавшие его высокому положению: одежды из бизоньей шкуры, пояс из леопардовой шкуры и начальнический жезл – огромный посох, на ручке которого было вырезано изображение тетерева.

Первое слово принадлежало карлику.

– Великие охотники с Дордони, – начал он. – Приветствую вас от имени славных охотников с Сены. Вы, как и они, являетесь Сынами Солнца. Меня зовут Куа, а отца моего звали Львиным Когтем, он был знаменитым охотником.

После этого предисловия он представил остальных послов, носивших, как и Куа (Жаба), имена различных животных и растений. Он не преминул назвать и их отцов. Но это была неизбежная по этикету вступительная речь. Затем карлик поблагодарил вождя яванов за оказанное гостеприимство и все члены делегации продефилировали один за другим перед Аллига-Марю и в знак дружбы терлись носами и лбами о его нос и лоб. Ликующая толпа проводила их к пещере, где женщины приготовили для гостей ложа из папоротников и мехов и разложили на ночь костры.

В последующие дни не произошло ничего знаменательного. Торжественный прием делегации, прибывшей не в полном составе, должен был состояться по возвращении с охоты великого вождя и охотников на мамонтов.

Куа и его спутники так устали за тридцать дней утомительного пути, что были рады отдохнуть, разлегшись на подстилках у огня, разгонявшего весеннюю сырость. Гостей часто посещали женщины и мужчины селения и приносили им подарки. Особенно много подарков получил Куа; этим всеобщим интересом к своей персоне он был обязан тому, что до него жители селения никогда не видели безобразных людей, так как уродливые дети умерщвлялись сразу же при рождении. Этот карлик, оставшийся в живых вопреки закону и сумевший подняться выше его, в их глазах обладал таинственной силой и находился в дружбе с духами-хранителями народа. Поэтому он им не только не казался больше смешным, но они даже окружили его благоговейным почетом.

Оправившись от усталости, послы стали прогуливаться по селению. Они останавливались на залитых солнцем площадках перед пещерами и охотно вступали в разговор с яванами. Обе стороны смеялись, так как одни и те же слова странно звучали в разных произношениях.

Гуляя однажды, Куа остановился у верстака, где Минати вырезал по слоновой кости, и перекинулся с ним несколькими словами. Когда он на другой день снова зашел к юноше, прием был более любезен. Минати был в недоумении: должен ли он ненавидеть этого человека, который некогда вырвал его из когтей смерти и обрек на это унизительное существование, или же любить это чудовище, избегнувшее, подобно ему самому, неумолимый закон? Чувство симпатии к карлику взяло верх и он показал ему свои изделия. Костяные иглы привели Куа в восторг. Кочующие торговцы уже как-то привозили их в область Сены, но ни за что не хотели сказать, в какой стране их производят.

Куа поздравил мастера и сказал, что племя яванов может гордиться таким достойным сыном. Но вдруг он остановился, пораженный изумлением: он уловил доносившиеся из глубины пещеры странные звуки, ему послышались тяжелые вздохи, вырывавшиеся из чьей-то груди. Он понял, что какая-то женщина находится совсем близко от них и подслушивает их разговор… Но он никак не мог догадаться, что это была подруга его детских игр.

– Мне в первый раз приходится слышать, что я гордость племени, – воскликнул Минати, когда Куа удалился. – Мать, отчего же твои глаза не светятся гордостью?

Он сознался матери, что чуть было не показал карлику свой лук и стрелы, и решил, что если завтра тот придет к пещере, он непременно скажет, что он именно и есть некогда спасенный Куа ребенок.

– Уж я себе представляю, каким головокружительным прыжком он выразит свою радость. Мать, что с тобой? Ты побледнела. Мне Куа кажется олицетворением доброты. Разве это не так?

– Да, это так, но он сын своего племени. А дух племени сильнее чувства доброты. Тебя могла спасти доброта двадцатилетнего юноши; мне в то время было пятнадцать лет. Но с тех пор прошло много времени и всесильный дух племени изменил его сердце. Сын, прошу тебя, не выдавай нашей тайны.

Легкий шум заставил их обернуться. Томимый смутным предчувствием, Куа вернулся обратно, сославшись на необходимость кое-что купить у Минати. Холодный поклон Таламары, успевшей придать своему лицу спокойное выражение, привел его в замешательство. После минутного колебания, он решил прибегнуть к хитрости. Притворившись, что он выбирает иглу, он дал волю своему языку и рассыпался в шутках, от которых Минати покатывался со смеху. Но его остроты, рассмешившие сына, не произвели никакого впечатления на мать. Она безучастно стояла в стороне и не разжимала судорожно сжатых губ. Призрак юной и беззаботной девушки с белокурыми косами заслонил перед карликом бледное и лихорадочное лицо женщины, в волосах которой уже серебрились белые нити. Он украдкой посмотрел на нее и тщетно искал в ее лице хотя бы смутные следы прошлого.

– Я тебе расскажу свою историю, юноша. Это, конечно, тайна. Но за те сорок лет, что я разгуливаю под ярким солнцем, она уже успела облететь зеленеющие берега Сены и с тебя не сдерут живьем шкуру, если ты расскажешь ее темной ночи.

Когда моя мать увидела, что за прелестное дитя шевелится возле нее на мху, она снесла его в лес и колыбелью ему выбрала дупло дерева. Дома она рассказала, что ее милое дитя унес медведь. Я тогда уже, видно, был маленьким чудом природы. Мать впоследствии часто рассказывала мне, что, лежа в дупле, я не пищал ни днем, ни ночью. Я терпеливо ожидал сумерек, когда мать приходила кормить меня грудью. Когда я научился ходить, она принесла меня в свое селение. Там немедленно начались приготовления к тому, чтобы торжественно свернуть мне шею. Но когда старейшина увидел, как я подпрыгиваю и кривляюсь, он чуть не лопнул со смеху, и это меня спасло.

Куа пристально посмотрел на Таламару и проникновенным голосом сказал:

– Я знаю еще одного ребенка, который в свое время избег сурового закона. Когда у любимой жены нашего вождя Нанак-Сангара родилось хилое дитя…

– Это был я! – выпрямившись во весь рост, сказал юноша.

Лицо карлика просияло. Он преклонил голову перед седой женщиной:

– Жаба по-прежнему твоя вещь, Цветок Шиповника, – обратился он к ней, назвав ее девичьим именем.

Она отняла руку от своего залитого слезами лица и нежно положила ее на голову Куа.