Текст книги "Сыны Солнца (СИ)"

Автор книги: Виктор Форбэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава XI
Мннати – божество

Груандисы, или как они сами себя называли, дахи, в продолжение тысячелетий властвовали над большей частью пригодной для обитания Европы. Ледниковый период застал их на известной ступени развития; они уже научились выделывать из кремня превосходное оружие. Но сто веков жестоких холодов резко уменьшили их численность и сузили границы их территории. Это привело расу к полному упадку.

С отступлением ледников и установлением благоприятного климата, полярная фауна устремилась на север, уступая постепенно место фауне азиатской, вслед за которой шли целые охотничьи племена. То была раса сильных и искусных охотников, закончивших свое развитие в Центральной Азии – этой колыбели человечества.

Яванам, белокурым гигантам с благородной осанкой и высоко поднятой головой, груандисы показались чуть ли не животными. Они находили в груандисах сходство то с дикими кабанами, то с большеголовыми обезьянами, целыми стадами населявшими в то время склоны Оверни и Пиренеев.

Короткие, согнутые в коленях ноги поддерживали толстое, неуклюжее туловище с широкой грудной клеткой и искривленным позвоночником, вследствие чего вся их фигура производила впечатление усталости. Бычья шея заканчивалась удлиненной, непомерной величины головой, которая своей тяжестью, казалось, увлекала тело вперед. Крепкие челюсти, из коих нижняя выдавалась вперед больше верхней, придавали лицу сходство с звериной мордой.

После нескольких дней, проведенных у груандисов, Минати нашел еще признаки, сближающие этих людей с животными. Большие пальцы их огромных сильных рук недостаточно отделялись от остальных пальцев. Ногу они ставили не прямо, а упирались наружным краем плоской и широкой ступни, отчего при ходьбе смешно ковыляли корпусом из стороны в сторону. Большие пальцы ног, противопоставленные всем остальным, двигались с не меньшей ловкостью, чем пальцы рук и умели даже хватать предметы.

Среди этих дикарей Минати чувствовал себя великаном: он был на целую голову выше любого груандиса. После всех издевательств над его маленьким ростом среди ява-нов, это, конечно, доставляло ему некоторое удовлетворение. Груандиски были ростом значительно ниже мужчин, но сходство с обезьянами выражалось у них менее резко: кожа у них была светлее и менее волосата, чем у мужчин. Надбровные дуги, сильно выдававшиеся вперед у мужчин и придававшие их лицам выражение животной жестокости, заметно сглаживались у женщин. Нос женщин был лучше очерчен и не столь мясист.

Минати, как ребенка, радовало преклонение этих наивных дикарей. Его особенно забавляла смешная сторона этого необычайного приключения. Какой головокружительный переворот! Вчера лишь скромный ремесленник, осужденный на смерть своими соплеменниками, а сегодня – воплощение божества. Другому на его месте это вскружило бы голову. Минати же это казалось просто насмешкой судьбы, шуткой ее, которую он хотел обратить в свою пользу.

«Пусть они только дадут мне время усовершенствовать мой лук, – думал он про себя, расточая милостивые улыбки своим почитателям, – и я быстро отсюда улетучусь. Скорее туда, к дальним берегам синего моря и к залитым солнечным светом холмам. Если мне долго придется проторчать в этих лесах, то я сам, пожалуй, тут превращусь в гриб».

Дикари, наконец, устали стукаться лбами о землю и лизать следы ног божества. Экстаз уступил место чувству голода. Мужчины уселись на корточки вокруг зажженного костра, а женщины принесли самые разнообразные яства, среди которых были отвратительные крысы, ящерицы и змеи. Их прямо с кожей жарили на священном огне, тут же клали на землю и предлагали собравшимся.

Ана, более опрятный, чем его собратья, разостлал перед Минати свежесодранную шкуру косули и положил на нее огромный кусок дичи. Проголодавшееся божество отдало должную дань угощению.

Но положение обязывает и божество, потому Минати не откусывал мясо прямо от целого куска, как это делали его сотрапезники, а аккуратно отрезал ножом узкие полосы, брал их кончиками пальцев и ел кончиками зубов.

Когда дикари наелись мясом до отвала, Ана почтительно объявил божеству, что он отведет его на стоянку племени, куда уже послан гонец. Подозвав затем к себе несколько человек, он им что-то приказал на своем непонятном наречии. Те скоро вернулись с носилками, сделанными из толстых веток, лиан и листьев. Когда Минати, едва удерживаясь от смеха, с важным видом расположился на них, караван пустился в путь.

– О, друг мой, Дрожащий Камыш. Удостаивался ли ты когда-нибудь подобных почестей?

Убаюканный мерным покачиванием носилок, которые несли четверо груандисов, Минати в душе смеялся над изменчивостью судьбы; прошлое казалось ему таким далеким и все перенесенные унижения – канувшими в вечность. Он с любопытством ожидал дальнейшего и без труда представлял себе финал своего необычайного приключения: в один прекрасный день он покинет воздающих ему божеские почести дураков и убежит от них через высокие горы к синему морю. Но до этого ему предстояло еще немало забавного, при мысли о чем его разбирал смех.

Караван шел около четырех часов дремучим лесом. Во главе шли мужчины, чутко прислушиваясь к малейшему шороху. За ними, сгибаясь под тяжестью мясных туш и привязанных сбоку грудных младенцев, следовали женщины. Дети постарше не отставали от взрослых и несли в руках кремневые молоты без рукояток, служившие для раскалывания мозговых костей.

Запах гари, донесенный порывом ветра, указывал на близость стоянки. Действительно, вскоре можно было уловить неясные звуки. По мере приближения, звуки усиливались, нарушая безмолвие леса. Когда караван спустился с последнего холма, Минати с носилок увидал в самом низу долины мелькавшие сквозь пелену белого дыма огни костров. Это была стоянка кочующих груандисов.

Глухой шум приветствовал его появление. Вылетавшие из широких грудей дикарей звуки застревали в бычьей гортани и выливались в нечто среднее между человеческой речью и звериным воем.

Около четырехсот человеческих существ, – жалкая пародия на людей, – сидели, сбившись в кучу, у костра и, подняв кверху рылообразные лица с вытянутыми вперед губами, смотрели на чудотворца.

Прибывшим дикарям поскорее хотелось поделиться со своими собратьями принесенными умопомрачительными новостями. Посыпался целый поток гортанных звуков.

Гордый своей ролью Ана велел всем замолчать и объявил:

– Тот, кого я привел к племени дахов, властвует над огнем и молнией. Он тот, чьего пришествия племя дахов ждало со времени Больших Холодов.

За речью Ана последовало повторение всех утренних процедур, но в более подробном виде. Минати старался вовсю и с еще большей тщательностью демонстрировал свое искусство.

Прежде чем проткнуть кожу иглой с продетым в нее конским волосом, Минати, как бы призывая на помощь могущественных духов, начертал в воздухе и на земле какие-то таинственные знаки. Добывание огня сопровождалось другого рода кривляньем и произвело на аудиторию очень сильное впечатление. Крича благим матом, он по три раза повернулся на каждой пятке то в одну, то в другую сторону. Раньше, чем выстрелить в белку, ему пришла фантазия четыре раза плюнуть на землю и один раз в воздух. Переводчику он объяснил, что это лучший способ устранить злых духов, чтобы они не пытались остановить его стрелы.

Когда сраженная белка свалилась с верхушки дерева – возбуждение толпы дошло до высших пределов и вылилось во взрыв необузданного веселья. Мужчины вопили, плясали, барахтались по земле. Женщины, старые и молодые, проталкивались вперед, на четвереньках подползали к божеству и жадно ловили губами его ноги.

Ана помог Минати выбраться из толпы и отвел его в пещеру, где для него было приготовлено ложе из свежей листвы и ярко пылал костер. Скоро стали появляться дикари с подношениями и загромоздили ими весь проход. Женщины приносили в руках и клали прямо на землю куски жареного мяса, медовые соты, слегка прокопченые на огне личинки насекомых и другие лакомства. Мужчины преподнесли готовые шкуры, когти и клыки хищных зверей, куски отполированного с одной стороны кремня.

От волнения Минати долго не мог уснуть в эту ночь. Его приключение принимало с каждым днем все более странный характер. Оно уже не казалось ему забавным, как раньше, а вызвало в нем новое чувство, которое он сам себе еще не уяснил.

После его полного унижений существования среди ява-нов, восторженное поклонение дикарей бодрило Минати и вновь рождало в нем мечты о мести. Но он ясно отдавал себе отчет во всем происходящем и чувствовал, что это поклонение увлекает его и дурманит ему голову. Он должен был прислушаться к голосу разума, настойчиво твердившему ему, что нечего обольщаться, что у его ног самый отвратительный в мире народ, люди-звери, прозванные вонючками.

В последующие дни повторилось то же самое. Бесконечными потоками приходили толпы дикарей, чтобы лицезреть повелителя огня и молнии. Пещера Минати превратилась в место паломничества, в своего рода святыню, где угнетенное племя предавалось безумным мечтам.

Безбородый юноша, возведенный груандисами в божество, уже не смеялся над своим приключением. Оно будило в нем более серьезные чувства. Его трогал энтузиазм этих жалких существ и их наивное преклонение льстило его самолюбию. Ведь фимиам одинаково благоухает, возжигают ли его в золотой чаше или в простом горшке.

Жажда власти постепенно овладевала Минати и опьяняла его, то усыпляя непокорное чувство, то отгоняя прочь уцелевший предрассудок. Когда ему удалось понять несколько звуков на их наречии, сам народ показался ему не столь грубым, как вначале. Он теперь с удивлением вспомнил отвращение, какое вызвало в нем впервые прикосновение губ груандиски к его ноге. Его первоначальная брезгливость казалась ему одним из нелепых яванских предрассудков.

Но по ночам в его ушах не звучало больше нежное «Дарасева» и от любимого голоса матери осталось лишь смутное воспоминание, будившее в нем еще не уснувшую совесть.

Он гордился тем, что окончательно стряхнул с себя прошлое и порвал с яванами, которые его отвергли, изгнали и осудили. Он их считал виновниками всех своих унижений и при мысли о них в нем еще упорнее разгоралась утихшая было злоба.

Он думал, что его матери уже нет в живых, что кровожадные гиены с Везера убили ее, чтобы отомстить за смерть Юло, и ненависть его к ним возрастала одновременно с гнездившейся в его сердце гордостью.

Стоило ему захотеть, и он мог немедленно стать верховным вождем груандисов. Здесь никто не оспаривал его права на жизнь и его желания были законом. Он знал, что по его приказу тысячи дикарей готовы погибнуть.

Гордость его росла с каждым днем и честолюбие его приняло невероятные размеры.

Раса дахов состояла из семи многочисленных племен, между которыми – кроме языка и слабо развитой меновой торговли – не было ничего общего. Эти племена похищали друг у друга жен и нередко забирали в плен мужчин, которых приносили в жертву духам, после чего устраивали дикие оргии, где пожирали своих пленников.

У Минати возникла мысль объединить все эти племена в один народ и стать его правителем. Он надеялся сделать его покорным орудием для своих целей. Пробудить этих вечно угнетенных людей, вооружить их своим луком, вдохнуть в их сердца пламенный фанатизм и вместе с ними завоевать мир – вот к чему стремился Минати. Кто тогда сможет устоять перед ними? Со своим новым луком и усовершенствованными стрелами он мог поразить лошадь за сто шагов от себя.

Минати немедленно собрал вождей всех кочующих родов и избрал из них послов для переговоров с соседними племенами. Когда на совещании один из старых вождей пытался выступить против божества, груандисы тут же на месте расправились с нечестивцем, и сын Таламары спокойно вытер рукой брызнувшую ему в лицо кровь.

Часто среди подношений дикарей фигурировали либо свежеотрубленные человеческие головы, либо черепа, высушенные на медленном огне. Но это больше не трогало сердце кроткого Минати. Он преспокойно поручал Ана передать эти ужасные подарки кому-нибудь из старейшин.

Он окончательно свыкся с окружающей его средой и нередко сам участвовал в их разнузданных оргиях. Отвращение к крови и жестокостям ведь тоже не что иное, как своего рода привычка.

Глава XII
Встреча с призраками

Ветер стряхивал с деревьев последние листья и земля покрылась снегом. Женщины и дети забились в пещеры, стараясь занять места поближе к очагам. Оттесненные старики издали протягивали к огню свои окоченевшие руки. Все разговоры вертелись исключительно около одного предмета – охотников за оленями. Это был животрепещущий для всего стойбища вопрос, особенно волновавший стариков, так как их участь зависела от исхода охоты. Согласно закону Духов, в случае недостатка мяса сыновья должны были умертвить своих престарелых родителей, как те некогда убили своих отцов, повинуясь тому же закону.

Минати еще два дня тому назад покинул свою теплую пещеру. Желая испытать действие своего нового лука, вырезанного из сердцевины тисового дерева, и оперенных стрел, он, закутавшись в теплые меха, велел носильщикам нести себя на юго-восток, где в то время проходили спустившиеся с равнин стада оленей.

Обутый в мокасины, выкроенные и стачанные им самим из шкуры лося, он, в теплом плаще из буйволовой шерсти, весело шагает по снегу, утоптанному для него босыми ногами идущих впереди его загонщиков. Три самых больших племени прислали своих послов, и близок час, когда вся разрозненная раса объединится в один народ и Минати будет его верховным вождем.

– Повелитель, посмотри в ту сторону… – прервав его горделивые мечты, сказал Ана.

Вдали, над растянувшимися на снегу и ползущими на четвереньках разведчиками, между мшистыми стволами деревьев мелькали белые, серые и коричневые пятна. Это было оленье стадо. Оно медленно пробиралось лесом, пощипывая на ходу траву и почки деревьев.

В воздухе просвистела стрела, за ней последовала вторая и третья; а там, вдали, беззвучно рухнули на землю три оленя, в то время как остальное стадо невозмутимо продолжало свой путь.

– Хорошая добыча, повелитель, – жадно пробормотал Ана, подавая Минати колчан. – Они все будут перебиты, все до одного?

– Нет, довольно. Надо дать позабавиться людям. Пусть они окружают стадо и пусть его перебьют, если могут. С меня хватит.

Охота никогда особенно не увлекала Минати. В данный момент его интересовал сделанный из новой породы дерева лук, дальность полета стрел и сила их удара. Результат, достигнутый им, был, по-видимому, значителен. Но Минати, со своим темпераментом изобретателя, не доверял самому себе и желал иметь прочно обоснованные доказательства.

Когда охотники вместе с Ана рассыпались по кустам, Минати наломал с десяток прутьев и вернулся к тому месту, где лежал колчан. Не отрывая взгляда от еле видневшихся на снегу туш убитых животных, Минати решительными шагами направился туда. Скудость первобытной арифметики, ограниченной числом «пять», заставила Минати прибегнуть к сложным вычислениям. Через каждые пять шагов он загибал один палец на левой руке. Когда все пять пальцев левой руки уже были загнуты, он воткнул в покрытую снегом землю прут, что означало пять рук или двадцать пять шагов. Без всякого волнения воткнул он в землю третью палочку. Но при четвертой, когда до мишени оставалось расстояние, не меньшее пройденного им, сердце его стало биться учащенно. При пятой палочке, обозначавшей дальность полета его прежних стрел, он должен был на минуту остановиться, чтобы насладиться овладевшей им радостью. При восьмой палочке, когда еще целая сажень отделяла его от убитых оленей – гордость изобретателя вылилась в торжествующем крике. Итак, он сразу удвоил дальнобойность своего оружия. Его стрелы убивали теперь на расстоянии более двухсот шагов, что было колоссальным достижением.

Желая еще раз проверить свои вычисления, Минати вернулся к исходной точке, по-прежнему отмечая на пальцах каждый прутик. На обратном пути он их собрал и вновь пересчитал. Продолжая считать, он вспомнил свои первые опыты, когда, желая поделиться с матерью своим изобретением, он на ее глазах попал в кору дерева, находившегося на расстоянии пятидесяти шагов.

Перед ним внезапно возник нежный образ несчастной матери, заплатившей жизнью за свою самоотверженную любовь к сыну.

– Кровожадные гиены, которые ее убили, ответят мне за каждую каплю ее крови. Мои орды диких кабанов растопчут ногами их тела.

Им вновь овладела жажда мести и он видел перед собой тот день, когда обученные обращению с луком дикари повергнут в прах яванов.

В это время вернулись охотники, неся на себе истекающие кровью туши убитых оленей. Отряд сделал привал у подножья утеса, и с помощью дощечки для добывания огня был разведен костер.

Дикари принялись потрошить оленей. Подержав короткое время на огне вынутые внутренности, они тут же съедали их вместе со всем содержимым. Через некоторое время к охотникам подошла группа кочевников. Усевшись на корточках у костра, они, по обычаю груандисов, без предварительного приглашения стали истреблять потроха. Наевшись досыта, они целым потоком гортанных звуков прервали молчание. Их рассказ сильно взволновал слушателей.

– Ана, что говорят наши братья? – спросил Минати, лежа поодаль на мехах.

– Они говорят, что наши охотники окружили в лесу яванов и взяли их в плен. Это просто невероятно.

– Яваны взяты живыми в плен? – недоверчиво спросил богочеловек.

– Да, они так говорят.

Другие охотники, подошедшие несколько позднее, подтвердили потрясающее известие, прибавив, что двое взятых в плен яванов скоро будут здесь.

– Их повели в главное стойбище, чтобы зарезать в честь тебя, повелитель, – объяснил Ана.

– А потом вы намереваетесь их съесть? Дикари вы! Вонючие животные!

Его кровь явана закипела при этой мысли. Но тут же перед ним встала забавная сторона этого происшествия. Он представил себе растерянный вид надменных силачей, очутившихся на поводу у низкорослых дикарей. Эта мысль рассеяла его гнев.

Голоса приближались и Минати, не желая ничего пропустить из этого забавного зрелища, приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Он велел подбросить веток в костер, так как наступала ночь.

Дикари посторонились и пропустили одного из пленников, который был немного выше их ростом. Вспыхнувшее пламя костра осветило пленника и столпившихся вокруг него груандисов.

– Да это женщина! – пробормотал Минати. – О, несчастная!

Приподнявшись, он вытянул вперед голову, чтобы лучше рассмотреть пленницу. Она шаталась от усталости и глазами загнанного зверя оглядывалась вокруг себя.

Движимый глубоким состраданием, Минати подумал:

«Она мне напоминает мою мать. У нее такие же волосы и такой же рост».

– Дарасева!..

Одним прыжком он очутился на ногах и с недоумением искал, кто мог произнести его имя.

– Неужели эта женщина?

Ему показалось, что он теряет рассудок. Неужели действительно эта женщина прошептала его имя?

– Дарасева! Дарасева! – звала она его и протягивала к нему свои руки.

Опершись о скалу, Минати крикнул сдавленным голосом:

– Действительно ли ты душа моей матери? Неужели твоими устами говорит ее нежный голос? Говори еще. Скажи мне…

– Что же она еще должна тебе сказать, чтобы ты, наконец, поверил своим глазам? – раздался чей-то голос.

Растолкав окружавших его дикарей, Куа очутился у огня.

– Посмотри, сынок! – смешно расставив кривые ноги, кричал он. – Посмотри-ка еще на это привидение и скажи, похоже ли оно на блуждающую душу.

Минати не замедлил с ответом. Вмиг очутился он возле матери и крепко сжал ее в своих объятиях. Он то отпускал ее, чтобы провести ее рукой по своему лицу, то вновь обнимал ее на глазах у остолбеневших дикарей. Жаба прервал его нежные излияния:

– Сын мой, мы хоть и привидения, но порядочно проголодались. Зажарь-ка нам оленьего мяса, но выбери кусок получше. Это будет для нас приятным разнообразием после крыс и ужей, которыми эти молодчики в продолжение долгих дней кормили нас.

Когда Таламару усадили и закутали в меха и когда Куа удовлетворил свой голод, Минати узнал, наконец, их трогательную и восхитительную историю.

Долгое время мать мысленно следовала за своим сыном. Каждый вечер, засыпая, она слышала его голос так же ясно, как он слышал ее голос. Но вдруг голос умолк.

– С этого дня мать твоя пришла к убеждению, что неведомая сила стала между вашими душами.

– А я, – промолвил юноша, лаская руку матери, – я же, с тех пор, что ты перестала призывать меня по ночам, решил, что яваны убили тебя.

Тогда пришел конец ее спокойствию, вызывавшему глубокое изумление во всем селении. Ею овладела не покидавшая ее ни днем, ни ночью неотвязная мысль – отправиться на поиски сына, где бы он ни был, хотя бы на другом конце света. Получив от пленных кое-какие отрывочные указания, она немедленно тронулась в путь.

– Надо было окончательно обезуметь, чтобы предпринять подобное путешествие, – возмущенно рассказывал Куа. – Но что поделать с женщиной, если ей что-нибудь взбредет в голову?

– Друг мой, – ласково заметила Таламара, – безумная нашла второго безумца, который согласился ей сопутствовать.

Своей слабой рукой она нежно сжала его грубую огромную руку и дрожащим от волнения голосом сказала:

– Куа, верный друг моих юных лет, ты последовал за мною, чтобы защитить меня и разделить все опасности пути. Поверь, что сердце матери и друга преисполнено глубокой благодарностью к тебе.

– Да, мы недурно выкарабкались, – смеясь, ответил карлик, стараясь скрыть собственное волнение.

Путники долго шли, потеряв счет дням. В дороге они питались найденными в дуплах деревьев медом и ежевикой. Правда, у них в мешке было взятое из селения вяленое мясо, но они старались бережно расходовать его. Не раз подвергались они нападению волков.

– Раз, на моих глазах, Куа ринулся на большого волка и на месте задушил его. Однажды он топором расколол череп медведю. И еще я видела…

– Женщина, кто из нас рассказывает, ты или я? – притворно сердитым голосом перебил ее храбрец.

В конце концов они наткнулись на бродивших в лесу дикарей, которых поразила безобразная наружность Куа. Они действительно приняли его за духа неведомого рода и происхождения. Что за неоценимое преимущество быть самым уродливым человеком в мире!

– Вот она, сын мой, вся наша история. Но пусть я буду подвешен за большие пальцы ног, если я сегодня надеялся тебя встретить в обществе этих пожирателей потрохов. Кажется, они почитают тебя, как божество.

– Подожди до завтра, ты увидишь, во что превратился царапающий по кости мальчишка!

Изнемогавшая от усталости Цвет Шиповника засыпала. Минати прикрыл уснувшую медвежьей шкурой; сам он с Куа завернулся в меха и подсел с ним поближе к огню.

Наутро, как только занялась заря, караван двинулся дальше. Таламару уложили на носилки и четверо дикарей понесли ее. Минати и Куа шли рядом и беседовали между собой. За ними следовали охотники, сгибаясь под тяжестью дичи.

Куа заметил, что его юный друг не особенно охотно делится своими приключениями. Он рассказал о случившемся с ним лишь в общих чертах, не вдаваясь в подробности.

По его словам, он после бегства из селения попал в плен к груандисам, но сумел до такой степени очаровать их, что вскоре стал у них чуть ли не вождем. Какая-то непонятная стыдливость мешала ему быть откровенным до конца. Казалось, «божество» боялось оказаться смешным в глазах матери и друга.

Но когда Куа со смехом спросил его: «Но даже великому вождю, вроде тебя, не особенно весело всегда жить среди этих дикарей?..» – сдержанность покинула Минати.

– Здесь я властелин! – вырвалось у него. – Тогда как там, у надменных яванов, я был камнем, который пинком ноги можно было удалить с дороги, ничтожеством, на которое каждый мог плевать. Я был для них уродцем, оскорблением всей их расы! А здесь, среди низкорослых дикарей, я – гигант, повелевающий целым племенем!

– Сын мой, ты немало выстрадал, – глядя на него с сожалением, заметил Куа.

К вечеру появилась новая группа дикарей, и все мужчины пали ниц при виде «божества». Эти сцены повторялись много раз до прихода Минати на место главной стоянки, где он был встречен с большими почестями.

Охота на оленей была в этот раз необычайно удачна и дикари приписывали ее успех вмешательству «божества».

Минати велел устроить для путешественников ложа из свежей листвы в пещере, куда позже явились дикари со своими подношениями.

Внезапно ночная тишина была нарушена криками и стонами. Ана с ремнем в руках бросился к выходу.

– Это кричит безумная женщина. Она убила своего мужа, чтобы выйти замуж за меня, – смеясь, объяснил Минати.

– Тьфу, – сказал Жаба, не будучи в состоянии скрыть своего отвращения.

Он теперь начинал понимать, почему юноша так скромно умолчал о своей новой жизни. Заинтересованный, он хотел выпытать у юноши всю правду и для этой цели завел разговор о последних новостях в селении яванов, причем, как бы невзначай, упомянул имя дочери великого вождя, Лиласитэ.

Минати молчал, низко опустив голову. Он видел перед собой голубые глаза девушки, с состраданием глядевшие на него.

– Расскажи мне что-нибудь о дочери Виссили-Рора. Так же ли она хороша и свежа, как была, – неуверенным голосом спросил он Куа.

Отчеканивая каждое слово, карлик ответил:

– Дочь вождя облачилась в белый цвет. Она покрыла белой известью свое стройное тело и длинные косы.

– Что же? У нее умер отец? Мать?

– Она обесцветила себе волосы и тело в тот день, когда по селению пронеслась весть о твоей гибели. Она носит по тебе траур, Минати. Правду ли я говорю, Цвет Шиповника?

Вопрос вывел Таламару из задумчивости.

– Да, сын мой, он говорит правду, – ответила она. – Это прелестное дитя носит по тебе траур.

– Пусть она носит траур по мне, – глухим голосом ответил Минати. – Я умер для нее, как умер для племени и для всего народа яванов.

Глаза Жабы загорелись.

– Ты не запретишь народу вернуть тебя обратно. Крови своей не изменишь, – проревел он громким голосом.

«Божество» пожало плечами.

– Ненависть разверзла между нами глубокую пропасть, которую ничто никогда не заполнит.