Текст книги "Сыны Солнца (СИ)"

Автор книги: Виктор Форбэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава VII
Пещера богов

Сплетни Сороки подготовили почву для всеобщего негодования против Таламары и теперь, когда ее преступление казалось очевидным, ярости окружающих не было границ. После совещания послов страсти в селении разыгрались вовсю. Мужчины и женщины ожесточенно спорили у входов в пещеры, непримиримо настаивая каждый на своем.

Некоторые просто отрицали само существование закона, который, по их мнению, был смутным отголоском старины. Однако, когда им приводили достоверные факты удушения новорожденных, они соглашались, что во имя оздоровления расы можно оправдать истребление калек; что же касается Минати, то они решительно отказывались причислить его к этим уродам. Ведь не станет же никто отрицать, что он – единственный в племени – умеет гарпуном бить рыбу и лучше всех лазить по деревьям, преследуя белок и отыскивая мед.

Другие яростно поносили закон расы.

– Закон, повелевающий убивать новорожденных, – это закон убийц!

– Это закон дикарей!

– Благодаря этому закону, наверное, немало погибло людей, которые могли бы быть гордостью своего народа, – твердили они.

Эти рассуждения возмущали противников, утверждавших, что яваны, наиболее рослые и красивые представители рода человеческого, обязаны своей силой и ростом именно спасительному закону и что его, наоборот, надо всеми силами поддерживать и применять. На этой почве возникали бесконечные споры.

Одноглазый Конь, отец Пивиты, вернувшись с совещания, застал в своей пещере ожесточенную перебранку. Младшая из его двух жен с пеной у рта требовала смерти Таламары, в то время как другая оправдывала Источник Слез за то, что она спасла свое дитя.

Они уже готовы были перейти в рукопашную, когда к пещере подошла Таламара. Согнувшись под тяжестью меха, наполненного водой, она возвращалась с реки. Ей вслед неслись презрительные насмешки кумушек и целой оравы мальчишек. Одноглазый Конь понял, что дальнейшее гостеприимство чужестранке может скомпрометировать его достоинство уважаемого члена племени и грозит миру его семьи. Поэтому, вытянув вперед руки, он как бы преградил Таламаре вход в пещеру. Она сразу поняла его жест, но, услышав насмешки приближающейся толпы, с бесстрастным лицом молча вошла в пещеру.

Обливаясь слезами, Пивита помогала ей собирать вещи и инструменты. В это время явился Минати. Он прорвался через толпу, скопившуюся на площадке у пещеры. Как и мать, он старался сохранить спокойствие, несмотря на кипевшую в нем злобу. Только мертвенно-бледное лицо выдавало его чувства. Когда Одноглазый Конь, уже раскаявшись в своем поступке, предложил помочь ему укладываться, он разжал губы и насмешливо произнес:

– Как ты думаешь, разрешат нам поселиться в пещере для дров вместе с пауками и летучими мышами?

В первую очередь юноша бережно привязал к поясу свою главную драгоценность – кишку лося, которую он после долгих трудов приспособил как тетиву для лука; затем собрал в вязанку прутья и стрелы, завернул все свои кремневые инструменты в звериную шкуру и, в сопровождении матери, несшей в мешке остальные пожитки, он вышел из пещеры. С гордо поднятой головой направился он навстречу толпе, откуда слышались бурные возгласы, то приветствовавшие их появление, то осуждавшие их на смерть.

Двое юношей настойчиво предлагали Таламаре нести ее узел с вещами; мальчишки кидали ей вслед горсти земли; тут же произошла драка между двумя мужчинами; женщины вцепились друг другу в волосы; огромного роста воин схватил за руку девушку, готовившуюся бросить камень в беглецов, но его резко остановил Юло.

– Посмотрите-ка на Черного Быка, он заступается за чужеземку и за ее мальчишку, который царапает по кости.

– А не угодно ли полюбоваться на Волка, который скалит зубы на беззащитную женщину и безоружного мужчину? – раздался в ответ громовой голос Жабы, пробиравшегося через толпу. Несмотря на свой карликовый рост, он смерил грозным взглядом рослого красавца Юло.

– Ты не яван, яваны не оскорбляют женщин. Яваны никогда не были негодяями и трусами.

– Вот это хорошо сказано! – раздалось шумное одобрение охотников.

– Маленький Жаба, ты обладаешь благородным сердцем вождя! – крикнул кто-то из толпы.

Понемногу толпа стала расходиться. Осталась лишь кучка женщин, переругивавшихся между собой. Подняв с земли камень, Куа пригрозил им:

– Гиены! Шакалы! Прочь с дороги, вонючки!

Придя к пещере для дров, Минати начал там располагаться и укладывать в угол свои прутья. Мать его, окончательно обессиленная, опустилась на кучу хвороста. Закрыв лицо руками, она старалась заглушить рыдания.

– Бедняжка Шиповник… Цвет моих детских радостей. Бедненький цветочек, который дрожит и стонет под напором злых ветров.

Опустившись перед ней на колени, гном с благородным сердцем вождя взял ее руку и нежно гладил ее своими уродливыми лапами. Он тщетно искал слов утешения; с уст его срывались лишь слова, полные поэзии, и голос его произносил их, как гимны любви.

– Твои слезы падают на мое сердце и причиняют ему боль. Прислушайся к голосу своего раба, чью душу истерзала мысль о тебе, цветок моих радостей и печалей.

Приподнявшись, Таламара вытянула руку и с благодарностью погладила его огромную голову.

– Что же делать? – пробормотала она. – Мне остается только плакать.

Воспламененный радужной надеждой, Куа энергично запротестовал. Он считал, что еще не все потеряно. Он сказал, что после совещания он старался узнать мнение своих товарищей и понял, что большинство из них были против обвинения. Кроме того, он только что посетил Виссили-Ро-ра и тот тоже недоволен поведением Медвежьей Лапы.

Обратившись к Минати, он поделился с ним некоторыми подробностями своего посещения:

– Его дочь присутствовала при нашем разговоре. Эта славная девушка не постеснялась высказать все, что у нее на душе. Если бы Медвежья Лапа послушал, что она говорила о нем, кровь в его жилах превратилась бы в яд, несмотря на то, что он так силен в магии.

В пещеру вошла Пивита. Она принесла кусок жареного мяса на блюде из коры: его тайком прислала беглецам ее мать. Девушка опустилась на колени перед Таламарой и, взяв ее руки в свои, медленно провела ими по своему лицу.

Эта трогательная сцена укрепила надежды Куа.

– Вот видите! У вас еще остались друзья. Ну, полноте! Побольше мужества! Да покровительствуют вам добрые духи!

– Брат мой, – сказал Минати, подняв к нему свое бледное лицо, – я буду силен, что бы с нами ни случилось. Я ведь не новорожденная лань и не дам себя заколоть.

Несколько позже, когда Жаба добрался до пещеры для таинств, там у входа уже дожидались человек двадцать воинов и дружески беседовали между собой. Согласно обычаю, совещание должно было начаться не раньше, чем солнце скроется за высокие холмы. Стоило кому-нибудь из запоздавших воинов приблизиться к пещере, как присутствующие стремительно бросались ему навстречу и старались склонить его на свою сторону. Одни стояли за закон расы и восторженно превозносили его, другие – против, и с не меньшей страстностью порицали его.

Наконец жрец, наблюдавший за тем, как солнце садилось за лесистый холм, сделал вид, будто он открывает вход в пещеру. Доступ туда с незапамятных времен был воспрещен еще не посвященным юношам и женщинам. Он поднял круглый камень, лежавший на одном из обломков скалы и уже заранее отодвинутый в сторону, и, повернувшись спиной к солнцу, перебросил его через правое плечо в знак почтения к божественному отцу яванов – Солнцу.

После этого он первым во главе вереницы воинов углубился в проход, столь низкий и узкий, что они касались скал лбами и локтями. Ощупью пробирались они по направлению к светильнику, горевшему, казалось, где-то в недрах земли. Но дальше ход внезапно расширился и привел их в помещение, где горели несколько заправленных жиром светильников. Их отблески освещали фантастические росписи на стенах и на потолке, изображавшие всех населяющих землю животных.

Процессия в благоговейном молчании пересекла эту залу и начала спускаться вниз, где ноги увязали в грязи. Этот ход заканчивался расселиной, слишком узкой для того, чтобы человек мог ее пройти прямо. Горевший там светильник освещал лишь нижнюю часть хода, не выше уровня человеческого роста. Жуткий мрак, сгущаясь над склоненными головами охотников, таил в себе ужасы.

По этому ущелью воинам пришлось подвигаться боком и с осторожностью пробираться по огромным камням.

Дальше они вброд перешли небольшую речку. Наконец, их взору открылся широкий и ровный коридор. Стены его были украшены изображениями целых стад буйволов, мамонтов и лошадей. Жрец вывел их в просторную залу, где свободно могли поместиться сто человек. Высокий потолок, вдвое превышавший рост человека, был украшен силуэтами животных, высеченных на камне и обведенных коричневыми линиями, выделявшими рисунок и делавшими его еще рельефнее. В тех местах, где стены были лишены украшений, зловеще выделялись красные отпечатки человеческих рук, – таинственные памятники целых поколений посвященных.

Когда все, усевшись на корточки, образовали круг, жрец на условном, непонятном простым смертным языке воззвал к духам. То было священное наречие, искусственно построенные слова которого произносились с протяжным напевом.

Великий вождь открыл совещание на этом же языке и монотонным певучим голосом произнес:

– Медвежья Лапа, сын знаменитого охотника, Безрогого Буйвола, требует у храбрых воинов с Дордони крови двух человек. Эти люди уже скоро три года, как нашли себе приют у племени с Дордони. Они нарушили закон расы… Так ли я говорю, Медвежья Лапа, сын Безрогого Буйвола?

– Да, так, – нараспев ответил обвинитель и стал певучим голосом долго рассказывать все обстоятельства дела. Когда он кончил, Виссили-Рора предложил всем присутствующим высказать свое мнение по этому поводу. Воины вначале заговорили торжественно и певучим тоном, сохраняя при этом строгое и бесстрастное выражение лица. Но в спертом воздухе подземного храма страсти быстро разгорелись и, сами того не замечая, они перешли от священного наречия на обыкновенный язык и вместо закругленных, произносимых нараспев фраз стали просто кричать.

– Братья яваны! – воскликнул Куа. – Я утверждаю, что это несправедливый и дикий закон. Наша раса должна обратить свои взоры на будущее, а не оглядываться на прошлое. Очень достойно чтить память предков, но опасно принимать все, что они оставили нам в наследство. Перед вами живой пример. Посмотрите на груандисов. Они живут точно так же, как жили их предки во времена Вечной Зимы. И именно потому, что они не изменили своих обычаев за то время, как мир изменил свою поверхность, они и превратились в людей-зверей, за которыми яваны охотятся в лесах. Из этого следует, что нечего оглядываться назад: закон, казавшийся мудрым вчера, может оказаться дурным и несправедливым сегодня.

Речь Куа заслужила бурное одобрение. Виссили-Рора дал понять, на чьей стороне были его симпатии, заметив, что обвиняемые с тех пор, как живут среди их племени, не нарушили ни разу ни одного из его законов.

– Если мы выдадим голову Минати, – заметил кто-то из присутствующих, – кто же будет нам тогда изготовлять иглы? Кто будет выделывать нам застежки? Кто будет вырезать на медвежьих зубах приносящие счастье магические изображения?

– Правильно! Кто, в самом деле, будет это все делать? – подхватили человек двадцать.

Но Медвежья Лапа продолжал упорно стоять на своем, напирая на благоговейно поддерживаемый яванами культ предков. Он доказывал, что преступление Цвета Шиповника вызвало недовольство теней усопших и что с тех пор их проклятие тяготеет над племенами яванов с Сены, и это проклятие распространится в конце концов и на яванов с Дордони, если они перестанут соблюдать заветы прародителей.

– Братья, боги, являющиеся нашими предками, требуют крови этой женщины и этого мужчины. Горе вам, если вы их не удовлетворите. Они отвернутся от вас и отдадут вас во власть населяющих землю и воздух злых духов, которые обратят вас в зверей, и тогда придут другие люди и съедят ваше мясо, а из вашей кожи сделают себе пояса.

– Боги нам покровительствуют, – неуверенно прошептали воины дрожащими от ужаса голосами.

Куа понял, что грозные речи обвинителя произвели сильное впечатление на наивных людей и хотел шуткой рассеять навеянный на них страх.

– Дружище Медвежья Лапа, хорошо пугать младенцев, что их обратят в улиток.

Но на его смех откликнулось лишь эхо подземных сводов.

Замогильную тишину резко прервал голос старейшины послов:

– Братья! Было время, когда яваны, Сыны Солнца, были единственными владыками гор и долин. Лишь изредка встречали они беглых груандисов. От востока до самого запада властвовали они над миром. Они не знали ни гроньо, пожирателей тюленей, ни питающихся кониной ганни. Они тогда поклонялись Солнцу и каждый год приносили ему в жертву самых прекрасных девушек своего племени, чтобы оно делало их своими женами. Но мягкосердечные люди надумали вместо белокурых девственниц закалывать груандисов. С тех пор наш отец, живущий в небесной лазури, отвернулся от нас. Из-за морей появились пожиратели тюленей и из дремучих лесов далекого востока вышли питающиеся кониной ганни.

Возбужденный, сопровождая свои обличительные слова грозными жестами, он в упор спросил жреца:

– Ты, знакомый с заветами старины, расскажи им, где праздновалось обручение Солнца…

Жрец протянул руку по направлению к середине пещеры, где виднелись запекшиеся темно-красные лужи.

– Расскажи им также, почему наши предки оставляли след своих рук на стенах.

– Они их обмакивали в кровь невесты.

– Братья! Вы слышите то, что говорит вам жрец. Яваны с мужественным сердцем выбирали самую прекрасную девушку, приносили ее сюда и укладывали ее на камень. Под ударами священного ножа ее душа подымалась к Солнцу, и воины омывали свои руки в ее крови, чтобы запечатлеть на этих стенах доказательство своего благочестия. Вот что делали наши отцы в ту пору, как яваны властвовали над миром. А вы? Вы колеблетесь принести в жертву женщину и ее сына, нарушивших закон предков и накликавших на нас проклятие богов. Духи-покровители говорят моими устами. Это они требуют крови преступников.

На несколько минут воцарилась мертвая тишина. Каждый слышал биение своего сердца. Тогда медленно поднялся Виссили-Рора:

– Братья! Что же? Да будет так?

Большинство присутствующих встали и в один голос торжественно произнесли:

– Да будет так!

При слабом свете мерцающих светильников тени поднявшихся с мест воинов достигали высоких сводов пещеры, задевая громадные изображения мамонтов и буйволов. Казалось, на стенах ожили кровавые следы рук великих предков и как бы готовились покинуть серую скалу.

Глава VIII
Суд народа

Женщина неслышными шагами движется среди костров. Языки пламени пляшут и мерцают за колеблемой ветерком дымовой завесой, то показываясь, то исчезая, как блуждающие огоньки.

Время от времени ночную тишину прорезает и наполняет грозное рычание и эхо подхватывает его зловещие раскаты. Это ужасающий рев льва, от которого цепенеют косули в лесной чаще. Рычит и исполинский медведь в яростной схватке с диким кабаном; стая голодных волков воет и прыгает вокруг сбившихся в кучу буйволов. Отрывистые хриплые звуки, переходящие в неистовый хохот, выдают присутствие гиен.

Быстрыми шагами, превозмогая свой страх, идет в темноте ночи Лиласитэ. Правда, в одной руке она держит три вороньих пера – могущественный талисман против бродячих душ, а в другой у нее кожа гадюки – лучшее средство при встрече с злыми духами, – но девушке никогда еще не приходилось бродить в темноте и, как все яваны и яванки, она боится ночи, населенной неведомыми силами.

Чтобы решиться в столь поздний час выйти из дому, девушке пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие.

Вернувшись с совещания, ее отец рассказал все, что там произошло, горько сожалея о принятом решении. Долго ворочалась она без сна на своем ложе из сухих папоротников. Она думала об участи несчастной женщины, вынужденной ужасной смертью искупить свою самоотверженную материнскую любовь. Перед глазами Лиласитэ вставало тонкое и бледное лицо юноши, из чьих уст часто слышались непонятные другим людям слова.

Под влиянием этих мыслей ее нежное сердце вдруг наполнилось отвагой и вот она очутилась ночью одна в лесу, храбро пробираясь между растущим по склонам гор кустарником и не обращая внимания на колючки, до крови царапавшие ее босые ноги. С трудом, наконец, разыскала девушка пещеру для дров. Она не была освещена и ничто на первый взгляд не выдавало в ней человеческого присутствия, кроме груды прутьев, закрывавших вход.

Лиласитэ подошла ближе и напряженно прислушалась.

– Сестра моя!.. Таламара!.. – робко произнесла она.

Она уловила еле слышный шум. Ободренная, она, не входя в пещеру, назвала свое имя.

– Это я, Лиласитэ.

– Чего тебе надобно, милая девушка, от двух несчастных? – раздался изнутри голос Таламары.

Но Минати, услышав голос Лиласитэ, быстро разобрал прутья, закрывавшие вход, и принялся раздувать тлеющую головешку, чтобы зажечь об нее светильник.

Нагнувшись к Таламаре, лежавшей на ложе из листвы, молодая девушка взяла ее руку и потерлась о нее лбом.

Усевшись, она по порядку рассказала все, что ей было известно: горячие споры в священной пещере, блестящую речь Куа, торжество обвинителя и, наконец, приговор…

– Я не ожидала ничего другого, – разбитым голосом произнесла несчастная женщина.

– Волки жаждут крови, – пробормотал сквозь стиснутые зубы Минати.

– А также и боги, дитя мое, – простонала мать. – Значит, я действительно оскорбила богов, раз это утверждает весь народ.

Ужасный удар совершенно лишил ее сил сопротивляться и она уже готова была безропотно подчиниться своей участи. Минати же, наоборот, разгорячился.

– Боги приказывают чтить жизнь, которую они сами же вдохнули. Закон, который ты нарушила, есть лишь человеческий закон. Ты оскорбляешь именно теперь богов, когда говоришь, что они жаждут крови.

Видя, что она робко смирилась перед его гневным порывом, он мягко продолжал, нежно проводя рукой по ее голове:

– Прошу тебя, мать, не говори мне больше, что весь народ против нас. Видишь? К нам пришла сама дочь великого вождя. Чтобы принести тебе слова надежды и утешения, она презрела ночную тьму. Посмотри, мать, как колючки оцарапали ее руки.

В глазах Лиласитэ появились слезы и повисли на ее длинных ресницах, а губы произносили слова надежды, которых так страстно ждал Минати.

Выйдя из священной пещеры, ее отец имел тайное совещание с Куа и с несколькими своими друзьями. Арва-Па-лаке, самый старый мужчина племени, велел принести себя туда на носилках.

– Он лучше всех знает заветы племени и уверяет, что уже с незапамятных времен смертный приговор имели право выносить только народные собрания и что такие дела должны обсуждаться открыто.

Руководясь этим обычаем, Виссили-Рора предполагает созвать народ с тем, чтобы обвиняемые могли сказать что-нибудь в свое оправдание. Но дочь вождя сама придавала мало значения этой последней попытке и умоляла своих друзей бежать, пока они еще были на свободе и могли располагать собой.

– Завтра, быть может, – уговаривала она, – будет уже слишком поздно.

Таламара отрицательно покачала головой: силы ее совершенно истощены и она предпочитает на месте ожидать исхода событий, которому решила подчиниться. Минати же, напротив, признался, что он уже думал об этом выходе и уже примирился с ним. Он еще колебался, так как чувство гордости боролось в нем с благоразумием.

Вдруг у входа в пещеру обрисовался уродливый силуэт. Это был Куа. Но куда девались его прежняя живость и веселье? Унизительное для его самолюбия поражение на совещании, казалось, придавило его и еще уменьшило его рост. Он почти ползком добрался до лежавшей Таламары и как будто пришел к ней вымаливать себе прощение.

Но, не желая терять попусту слов, он даже не пытался объяснить ей причину своей неудачи. Из тайного совещания с Виссили-Рора и его друзьями он вынес убеждение, что Таламара и ее сын поступили бы предусмотрительно, если бы они хоть на несколько дней скрылись в леса. Что же касается народного собрания, то оно не внушало карлику никакого доверия; он опасался фанатизма Медвежьей Лапы и его влияния на наивное воображение яванов. Куа в коротких словах высказал им решающий довод: исчезновение обвиняемых пришлось бы на руку вождю и он мог бы ускорить отбытие послов, не вызывая подозрений в пристрастии.

Но Таламара была в таком состоянии, что нечего было и думать о том, чтобы отправить ее среди ночи. И было решено, что Минати один, захватив с собою немного мяса и шкур для подстилки, должен немедленно отправиться в путь. Предполагалось, что он дойдет до источника Мезэ, находившегося в трех часах пути от селения. Там было множество пещер, где охотники нередко находили себе приют. На заре мать, сопутствуемая надежным проводником, последует за ним.

Рассвет наступил очень быстро. Утренняя заря окрасила пурпуром небо и в лазури показался золотой шар, а несчастная женщина все еще была в состоянии какого-то оцепенения. К чему все это? Зачем? Неужели она за двадцать лет безуспешной борьбы со злым роком не имеет права почувствовать усталость? Пусть лучше свершится судьба. Теперь, когда ее сын был вне опасности, ей нечего больше беспокоиться о проклятом законе.

Внезапно долины огласились хриплыми звуками бизоньих рогов, созывающими народ к трем дубам. Вскоре у входа в пещеры появились какие-то подозрительные люди. Несчастная женщина, поддерживаемая с одной стороны Лиласитэ, а с другой Пивитой, последовала за ними. Карлик смотрел вслед удалявшейся Таламаре и на глазах у него блестели слезы.

Ее привели к трем дубам и вытолкнули на середину круга, окаймленного гладкими камнями. Она была почти в беспамятстве и все происходящее представлялось ей дурным сном. Обвинитель кричит и визжит; голос Жабы звучит, как труба. В толпе раздаются неистовые вопли и смешиваются с мольбами. Но Таламара не слышит ничего. Ее допрашивают, она не отвечает.

– Женщина, что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Вы разве не видите, что она потеряла рассудок?

– Женщина, ты бы хоть сказала, что сожалеешь о содеянном.

– Боги жаждут ее крови и плоти от ее плоти.

– Женщина, пойми, что дело идет о твоей жизни и жизни твоего сына. Отвечай же! Скажи что-нибудь в свое оправдание.

…О жизни твоего сына!.. Ее оцепенения как не бывало. Она как бы очнулась от внезапного толчка. С трудом переводя дыхание, она глухим голосом произносит:

– Жизнь моего сына…

– Женщина, прислушайся к моим словам. Я, Виссили-Рора, сын Панда-Уле, великий вождь, избранный племенем с Дордони и справедливый муж, я тебе приказываю, чтобы ты защищала свою жизнь и жизнь твоего сына, и вот я тебя спрашиваю…

Как разъяренная тигрица, выпрямилась она в своих лохмотьях:

– Кто смеет коснуться моего мальчика? Вы, с вашим законом? Тем самым, пожирающим людей законом, который я нарушила. Ну, так вот! Я перед вами. Я явилась на расправу. Что ж! Переломайте дубинкой мои кости и бросьте меня в овраг на съедение гиенам. Но запрещаю вам трогать мое дитя, дикие яваны, купающие своих богов в человеческой крови.

– Она заслуживает, чтобы ее убили на месте!

– Ее надо убить вместе с ее недоноском! Они позорят расу!

Несмотря на град оскорблений, она гордо подымает голову и глаза ее загораются:

– Безумцы! Он – гордость расы. А вы его отвергаете и преследуете. Благодаря вещам, которые выходят из его головы и которые изготовляют его руки, слава о вас донеслась до самых берегов синего моря и выше гор, где обитают орлы.

– Отцы наши прожили и без его выдумок!

– Боги требуют его смерти!

– Боги вдохнули в него свою творческую силу. Не прикасайтесь к божественному дыханию. Чтите сосуд, в котором оно заключено, яваны. Вы – гиганты, но мой сын гигант из гигантов.

– Хорош гигант со своей девичьей фигуркой! – раздались насмешливые голоса.

– Среди нас не место недоноскам! Совершенство расы – наше лучшее наследие.

Одним прыжком Жаба очутился в центре круга, усеянного золотыми бликами солнечных лучей, проникших сквозь густую листву дубов. Гордо подбоченившись, он крикнул:

– Братья! Я самый уродливый из людей. Если где-нибудь под небесами существует уродливое существо, то оно перед вами. И меня мать моя вырвала из рук безжалостного закона. Я готов сразиться на топорах, копьях или мечах с каждым, кто посмеет сказать, что, отказавшись задушить меня, мать оскорбила этим богов. Великий охотник Куа, сын Львиного Когтя, убил четырех мамонтов и десяток медведей. Видите мои руки? Они даже не в состоянии сосчитать, сколько ими задушено волков и гиен. Куа, сын Львиного Когтя, сделал на рукоятке своего боевого топора двенадцать зарубок и может пить мед из двенадцати черепов убитых им ганни. Но сын этой женщины в двенадцать раз выше сына Львиного Когтя, Куа, который участвует во всех совещаниях своего племени, несмотря на то, что он нарушил закон расы.

Никто не посмел противоречить карлику; его глаза горели, как у волка, и он потрясал своими огромными ручищами, готовый задушить каждого, кто возразит ему. Но вопли толпы выдавали ее страх.

– Мы не хотим, чтобы на нас тяготело проклятие богов!

– Пусть мать и сын кровью смоют свое преступление!

– Надо уважать закон!

– Пусть их предадут в наши руки!

Женщины уже готовились перелезть через каменную ограду и схватить Таламару. Но вождь одним движением своего жезла вовремя остановил их. В толпе поднялся невообразимый шум. Вдруг чей-то голос громко крикнул, что Минати сбежал и что охотники видели его прячущимся в лесу. Это известие вызвало среди присутствующих взрыв негодования, еще усиливаемого поведением матери. Радостная улыбка осветила ее лицо, когда она узнала, что погибнуть придется ей одной.

Внезапно за оградой раздались торжествующие крики: из кустов медленно вышел Минати с гордо поднятой головой. Не дождавшись матери, он вернулся обратно. Мужчины, набросившиеся на него, невольно отступили, не выдержав его взгляда. Но Юло схватил его за шею и грубо толкнул на середину круга.

– Мы недурно поохотились, – пошутил он. – Вот он, беглец.

Несмотря на мольбы Лиласитэ, тщетно взывавшей к жалости женщин, и на то, что карлик яростно потрясал своими огромными кулаками, толпа готова была растерзать юношу. Лишь вмешательство Виссили-Рора спасло его от дикой расправы.

Внезапно резкий, как удар бича, голос Юло нарушил воцарившуюся на несколько минут тишину:

– Полюбуйтесь-ка на недоноска, в которого боги вдохнули свое дыхание…

Но голос матери заглушил раздавшийся в толпе хохот:

– Вы убиваете самого великого из яванов, человека, которого боги наделили могущественной силой метать молнии. И вы за это будете прокляты до скончания веков.

В тот момент, как она произнесла эти загадочные слова, толпа увидела, как Минати быстро снял с себя подобие тонкого ремня, служившего ему поясом, и привязал его к обоим концам прута. Толпа жадно ловила каждое его быстрое и уверенное движение, не обращая внимания на жесткий блеск его глаз и на судорожное подергивание его челюстей. Затем он вынул из-под своей туники из оленьей шкуры палочку с костяным острием, что-то вроде игрушечного дротика, и приложил его к ветке. Это было все.

Внезапно в воздухе что-то просвистело. Раздался душераздирающий крик, от которого у собравшихся кровь застыла в жилах. За этим криком последовал торжествующий возглас. Все взоры обратились туда, откуда раздался нечеловеческий вопль. Великан Юло судорожно взмахнул руками и тяжело обрушился на землю с кровавой пеной на губах; во лбу, между глазами, у него торчала палочка с белым наконечником.

Все были так ошеломлены, что и не заметили, как человек, мечущий молнии, быстро перепрыгнул через ограду и скрылся в кустах.

Трепетный ужас овладел присутствующими. Воцарилась ничем не прерываемая мертвая тишина. Птицы и сверчки, и те, казалось, приумолкли, так как в траве и в листве не слышно было ни малейшего шороха. А гиганты-яваны все еще стояли, как прикованные, и не трогались с места; с отвисшей челюстью, они, широко открытыми глазами, уставились на распростертого перед ними на земле воина, которого уложила неведомая сила. И некоторым стало понятно, что человек, умеющий на таком расстоянии метать смерть, должен был в самом деле быть избранником богов.

Вдруг все вздрогнули от резкого смеха. Так смеются одержимые. Таламара, в внезапном припадке безумия, поднялась и, приплясывая, пошла по кругу. Она при этом пела. Она пела о своей несчастной жизни, о любви к своему ребенку, и ее босые ноги медленно двигались в такт ее исполненной печали импровизированной песне. И под звуки песни она плясала танец ненависти перед испускающим последний вздох Юло.

– Подымись, гигант Юло, встань! Не обагряй ты землю своей кровью. Твоя сила мамонта улетела в один миг! Ах, твоя сила мамонта! Гиены и шакалы будут драться за твои кости. Ах! Гиены и шакалы…

Уставившись глазами в землю, потрясенная толпа расходилась в полном молчании. Они боялись поднять головы, так как на потемневшем небе, казалось, были начертаны зловещие предзнаменования.

Никто не посмел обернуться на продолжавшую петь обезумевшую женщину, и зловещие звуки ее песни смешивались с трогательной мольбой Куа:

– Приди в себя, Шиповник! Опомнись, мой цветок!