Текст книги "Сыны Солнца (СИ)"

Автор книги: Виктор Форбэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава XIII
Мольбы и проклятия народа

Всецело отдавшись радости свидания с сыном, Цвет Шиповника не замечала, как бежит время. Счастье ослепило ее до такой степени, что она спокойно и равнодушно относилась ко многому, что в другое время оскорбило бы ее гордость яванки. Напротив, некоторые вещи подчас забавляли ее. По правде сказать, она почти не выходила из пещеры, куда Ана строго запрещал доступ груандисам, снедаемым любопытством увидеть вблизи мать их «божества».

Весельчак Куа, со своей стороны, охотно присматривался к этому странному народу, который ему раньше был известен лишь по встречавшимся в яванских селениях пленникам. Но это ему быстро прискучило и его хорошее настроение сменилось глубоким отвращением к позорному существованию окружавшей его среды.

Несмотря на то, что судьба мало баловала его, карлик чрезвычайно гордился своей принадлежностью к народу ява-нов. Соприкосновение с этими дикарями, их животные нравы, их наречие, напоминавшее звериный вой, – все это было ему глубоко противно и оскорбляло его достоинство. Он не понимал, как мог яван прожить долгое время среди этих людей-зверей.

Он не мог отнестись серьезно к смутным угрозам о мести, вырывавшимся порой у Дарасевы. Куа был глубоко уверен, что юноша переживал кризис. Карлик надеялся, что, когда он убедится в искреннем раскаянии своих преследователей, он, не колеблясь, бросит это сборище дураков, воздающих ему божеские почести и, не колеблясь, вернется в свое селение.

Но юноша не доверял раскаянию яванов. Ему казалось, что Куа нарочно придумал этот предлог, чтобы поколебать его решение остаться у груандисов. Напрасно ссылался карлик на показания матери. Дарасева считал невероятным, чтобы яваны, недавно лишь требовавшие его смерти, вдруг, ни с того ни с сего, сочли его избранником божьим.

Та же неудача постигла Куа, когда он стал осторожно намекать на бедствия, нависшие над племенем и над всем народом яванским, и на угрожавшую им опасность вторжения иноземцев. Однажды, коснувшись в разговоре угнетенного состояния духа яванов, расстроенных стечением целого ряда дурных предзнаменований, он старался доказать, что в подобный момент каждый должен забыть про свои личные обиды, на что получил насмешливый ответ Минати:

– Неужели ты думаешь, что я кинусь на помощь людям, которые лишили меня даже права на жизнь? Такой поступок был бы с моей стороны не искренним, так как в глубине души я желаю, чтобы их постигли всевозможные несчастия, которых они вполне заслуживают. В тот день, когда я смогу им доказать свою ненависть не только на словах…

– Ты богохульствуешь! – воскликнул возмущенный карлик. – Если в минуту горя твой народ взывает к тебе – ты обязан откликнуться на его зов. Животные, и те помогают друг другу. Это естественный закон и горе тому, кто его преступит.

– Что бы ты сделала, – спросил он, обратившись к Таламаре, – если бы твой народ обратился к тебе за помощью?

На губах матери промелькнула гордая улыбка.

– Мой народ – это он, – указав на сына, ответила она.

Заметив, что Куа огорчен ее ответом, она тут же прибавила:

– Друг мой, я ведь только женщина, и мой народ обрек меня на всевозможные страдания во имя своих великих заветов.

– Я же, – воскликнул карлик, встряхнув своей уродливой головой, – хотя я только шут, которым забавляются дети, и забавное существо, над которым потешаются женщины, тем не менее, я горжусь своим народом и если ему нужна моя кровь, я охотно отдам ее.

– Что касается меня, – насмешливо произнес Минати, – то мое мнение, что не надо становиться рабом своего народа. Если твой народ тебя угнетает, удались от него и ищи счастья в другом месте, что я и сделал. Я нашел другой народ и остаюсь с ним. Прими во внимание, мой друг, что этот народ меня обожает, в то время как мои соплеменники, чьим именем ты меня призываешь и к которым ты меня хочешь вернуть, – чуть было не переломали мне все кости.

– Я уже тебе говорил, – возразил выведенный из терпения Куа, – что все племя проклинает фанатиков, восстановивших его против тебя, и глубоко сожалеет о происшедшем. Я тебе еще раз повторяю, что все племя смотрит на тебя, как на избранника богов, постигшего тайну на расстоянии метать молнии.

– Дружище Куа, я начинаю тебя понимать. Избранник богов! Слишком грубая приманка, чтобы завлечь меня в ловушку. Когда я им открою тайну моего лука, эти самые боги, чьим избранником я являюсь сегодня, – потребуют моей головы.

– Ты не имеешь права говорить таким образом…

– Ваши боги, яваны, – гневно промолвил возмущенный юноша, – ваши боги – гнусные существа, жаждущие упиться человеческой кровью. Когда вы говорите, что я их избранник и что они мне ниспослали вдохновение, вы этим оскорбляете меня. Моя мысль сама постигла сокровенные тайны. Я сам себе божество.

– Ты опьянен тщеславием, как мы, яваны, упиваемся медом. Ты опьянен гордостью и это заставляет тебя говорить безрассудные вещи. И я начинаю тебя понимать. Гордость до такой степени ослепила тебя, что ты серьезно смотришь на алтарь, воздвигнутый людьми-зверями твоему тщеславию.

В присутствии злобно усмехавшегося Дарасевы и матери, погруженной в свои мечты, карлик выложил все, что у него наболело на душе, и без стеснения высказал все свое презрение к Минати. Он раньше думал, что «богочеловек» просто забавляется, как ребенок игрушкой. Он надеялся, что эта игра ему скоро надоест и что чувство гадливости к жизни дикарей в конце концов образумит его.

– Ты даже перестал замечать, что твои почитатели, поклоняющиеся тебе, как божеству, самые презренные существа, которые когда-либо оскверняли землю. Когда они тебя еще не почитали, ты смотрел на них, как на стадо зверей. Теперь же, когда их почести зажгли твое тщеславие, ты стал говорить о них, как о народе и даже утверждаешь, что они такие же люди, как все. Разве можно назвать людьми эти жалкие создания, которые даже не в состоянии выпрямить как следует спину и поднять кверху свои отвратительные лица, напоминающие морды диких кабанов? Нельзя же в самом деле считать людьми этих отвратительных дикарей, убивающих своих стариков, когда ими овладевает страх перед голодом. Все эти ужасы уже не трогают тебя. Что ж! Груандисы могут гордиться делом своих рук. «Богочеловек» опустился до их уровня.

Дарасева был слегка смущен, но с снисходительной улыбкой, не покидавшей его губ, выслушал до конца негодующие речи карлика.

– Я избрал свой путь, – ответил он, пожав плечами.

– Но ты будешь на нем одинок, – продолжал Куа. Его гнев утих и сменился печалью. – Я отказываюсь вернуть тебя на путь истины. Я пойду к моим братьям и передам им, что им нечего больше рассчитывать на тебя.

Было решено, что Куа скоро отправится в обратный путь. Несколько дикарей, под предводительством Ана, должны были сопровождать его до опушки большого леса, находившегося на расстоянии двухдневного пути от страны ява-нов. Дарасева приказал, тайком от карлика, приготовить носилки с теплыми мехами и запасом пищи.

Накануне того дня, когда Куа должен был покинуть селение дикарей, Дарасева с утра ушел куда-то, захватив с собой нескольких груандисов. Матери и Куа он объяснил, что хочет поохотиться на диких кабанов и в честь гостей настрелять дичи.

Спустя два часа после его ухода, ослепительное солнце рассеяло нависший над лесом туман, как бы маня карлика выйти на воздух из душной пещеры, где Таламара была занята стряпней.

Накинув теплый плащ из волчьей шкуры и захватив с собой топор и дротик, карлик шел без определенной цели, внимательно разглядывая снег в надежде обнаружить на нем следы какого-нибудь зверя, за которым он мог бы поохотиться. Вместо этого он обнаружил на снегу следы человеческих ног. Сразу же узнал в них следы Минати и сопровождавших его груандисов. От нечего делать, Куа захотел узнать, удачная ли у них была охота.

Идя около получаса по следам, он услышал голоса. Поднявшись на холмик, он сквозь ветви увидел Дарасеву и дикарей, но ввиду того, что их разделяло слишком большое расстояние, Куа не мог разглядеть, что они делали. Приблизившись неслышным шагом охотника, он разобрал, в чем дело: Дарасева показывал пяти груандисам, как обращаться с луком.

Карлик весь задрожал, как будто бы на его глазах происходило какое-то ужасное несчастье. Тем не менее, он постарался овладеть собой и, подойдя к юноше, тронул его за плечо. Тот от неожиданности привскочил:

– Ах, это ты, друг мой!

– Меня сюда привели боги, чтобы потребовать у тебя отчета в твоих поступках.

– Какого тебе еще надо отчета? Неужели ты не видишь, в чем дело? Боги могли бы тебя избавить от прогулки по глубокому снегу. Я выбрал наиболее способных охотников моего народа, чтобы показать им, как метать молнии.

– Для какой цели? Говори!

– Я хочу научить их охотиться на редкую дичь. Можешь поделиться этой новостью с богами, приславшими тебя.

– Неужели в твоей голове могли возникнуть кощунственные намерения?.. Я не поверю, чтобы ты вздумал вооружить этих дикарей твоим луком и натравить их на твой народ. Неужели ты настолько обезумел в своей ненависти?

– Я доведу свою ненависть до конца, – медленно проговорил Дарасева, устремив на карлика пристальный взор. – Первоначально мой лук должен был служить лишь для преследования дичи, но теперь я решил сделать из него боевое оружие. Отныне мой лук, в руках хоть слабого, но ловкого человека, может повергнуть в прах сильного гиганта. Благодаря мне угнетенные народы свергнут с себя иго рабства. И вы, надменные яваны, столь гордые своим ростом, скоро обратитесь в бегство при одном приближении моих пигмеев.

Карлик, с искаженным лицом и хищно оскаленными зубами, едва держался на своих кривых ногах. Он сжал огромные кулаки, а в глазах у него забегали недобрые огоньки.

Казалось, он вот-вот кинется на отступника и его могучие руки, передушившие на своем веку немало волков и медведей, вцепятся ему в горло.

Его вид заставил Дарасеву отскочить; ухватившись за рукоятку топора, он уже готовился отразить нападение.

Внезапно карлик закричал хриплым голосом и сделал необычайный прыжок, за которым последовал душераздираюший крик. Груандис, державший лук, замертво упал, сраженный необычайным ударом карлика. Выхватив у него лук, Куа встал, потрясая ужасным оружием, и крикнул вне себя от ярости:

– Ты его не употребишь против людей твоей крови. Я уничтожу это изумительное изобретение, тайну которого боги открыли тебе, чтобы возвеличить твой народ, и которое ты, безумец, хочешь обратить против него.

Кипя от негодования, он яростно переломил коленом прут и зубами перегрыз ремень. Не переставая посылать проклятия, он ногами растоптал остатки.

Подняв голову, он вызывающе смотрел на Дарасеву. Но богочеловек расхохотался.

– Дружище Куа! Ты достоин смерти за убийство одного из моих людей. Но ты сумел меня рассмешить своим гневом, и я милостиво прощаю тебя.

– Я не нуждаюсь в твоем прощении, – проворчал карлик, обеспокоенный насмешливым тоном Дарасевы.

– Прежде чем рассказать моим братьям, что ты уничтожил мое могущество и обезоружил мою жажду мести, посмотри-ка, старина Куа! Лук, который ты с такой яростью сломал, был игрушечным луком, моим первым опытом.

Вот мой новый лук и о его силе ты будешь судить по результатам.

Схватив висевшие на ветвях дерева лук и стрелы, он увлек за собой Жабу, чтобы тот на деле мог убедиться в дальнобойности его оружия.

Тщательно отсчитав двести шагов, он топором сделал на стволе дерева зарубку и вернулся к исходной точке. В воздухе просвистела одна стрела, а вслед за нею и другая. Обернувшись к Куа, стрелок со смехом сказал:

– Ну, друг мой! А на это ты что скажешь? Что с тобой? Ты плачешь?

Впервые в его жизни, из глаз карлика текли слезы. При виде их Дарасева почувствовал себя неловко и дал ему удалиться.

Придя в пещеру, он застал там Куа со своей матерью, и он понял по их глазам, что они оба плакали. Причину их печали ему нетрудно было отгадать. Он старался скрыть свое волнение, говоря о пустяках.

Но, усевшись на корточки перед блюдом из коры, на котором лежали куски жареного мяса, он не удержался и сказал:

– Час разлуки всегда бывает тягостен…

– Нет, не в этом дело, – пролепетала мать, – не разлука вызывает у нас слезы… Куа рассказывал мне много такого, что было непонятно моему женскому сердцу. Но тебе, как мужчине, это должно быть близко и понятно. При его рассказах о бедствиях нашего народа у меня что-то оборвалось в сердце.

– Полно, мать! Перестань. Осуши свои слезы.

Куа быстро поднялся. Бесконечное страдание отражалось в его влажных глазах.

– Я плакал, как ребенок. Я оплакивал своих соплеменников, под напором невзгод униженно склонивших свои гордые головы. Испокон веков наш могущественный народ боролся против зверей за свое место под солнцем; сражался с людьми, преграждавшими ему доступ в предназначенную ему самими богами страну; боролся со стихиями, грозившими стереть его с лица земли. Из этой борьбы он вышел победителем. Он овладел даром речи, научился обращаться с оружием, добывать огонь. И так медленно развивался народ, народ настоящих людей. Теперь же на моих глазах этот великий народ подвергается смертельной опасности. Залог его спасения и мощи в руках одного из его сынов, но он отказывается прийти на помощь своему народу. Вот истинная причина моих слез.

Устремив неподвижный взгляд на огонь, Дарасева не прерывал карлика, воплощавшего в своем уродливом теле душу этого великого народа, чье могущество Дарасева, озлобленный безумец, хотел сломить.

– Я вернусь к моему народу и вновь буду сражаться в рядах его славных воинов, но воспоминание обо мне будет тебя преследовать. Ты тогда поймешь, что мы дети одного великого целого, которое зовется расой. Понадобились бесчисленные поколения наших предков, чтобы наши умы и наши сердца достигли своего теперешнего развития. Ты убедишься, что дикари воздают почесть не тебе, а в твоем лице преклоняются перед Сынами Солнца, народом яванов, который научился добывать огонь. И этому же народу ты обязан основой твоего могущества – луком, и всем твоим творческим умом.

Но Дарасева по-прежнему безучастно молчал в то время, как лилась взволнованная речь карлика.

Глава XIV
Пробуждение

Укутавшись в меха, Дарасева прислушивался к мерному дыханию матери и Куа. Он завидовал их сну. Сразу после разговора с карликом он бросился на свое ложе и уже несколько часов ворочался, тщетно пытаясь уснуть.

В ушах Дарасевы все еще продолжали звучать пламенные речи Куа.

«…Ты – дитя великого целого, которое зовется расой. Тысячи поколений предков образовали твой ум и сердце…»

Костер уже догорал и в пещере было темно. Юноша приподнялся на своем ложе, с тоской вглядываясь в завешенный мехами вход: не забрезжит ли рассвет?

– О, какая долгая, бесконечная ночь!

Он задремал было. Но жуткое видение потревожило его сон. Какое-то дуновение, чудилось ему, коснулось его лица. Он открыл глаза, убежденный, что кто-то склонился над ним и произнес:

«Это я, обездоленный народ, которому дитя его отказывается протянуть руку помощи…»

Подавив крик ужаса, юноша вновь обратил свои взоры к выходу из пещеры.

Ах! Как медленно встает заря.

Он вновь погрузился в дремоту. Но порыв ветра, прорвавшись через меха, закрывавшие вход, казалось, нес с собой вой и свист человеческих голосов:

«…Они в твоем лице преклоняются перед народом ява-нов, Сынов Солнца…»

И еще слышались плачущие голоса:

«…К тебе взывает народ в своем несчастье…»

Весь в жару, Минати хотел встать, но раздавшийся вблизи крик совы заставил его вздрогнуть и еще плотнее укутаться в меха. Зловещие крики повторялись. Казалось, что в ночной тишине стонут блуждающие души.

Ему захотелось почувствовать возле себя живое существо. Когда он опять стал прислушиваться к дыханию спящих, то в ушах у него вновь зазвучал тот же таинственный голос, но теперь в нем было еще больше печали и гнетущей тоски.

«… Это мы… это мы… это мы…»

Дарасева вдруг заметил бледный луч, пробивавшийся в щель между стеной и закрывавшими вход мехами. Он быстро вскочил, обрадованный. Наконец-то занимался день, который принесет ему избавление от осаждавших его призраков и кошмаров. Но, отстранив быстрым движением руки меха у входа, он убедился, что это был отблеск падавшего большими хлопьями снега. Когда он шел обратно к своему ложу, в костре вспыхнула тлеющая головешка, отбрасывая на стенах пещеры мелькавшие тени. Его испуганному воображению они показались силуэтами людей, а жалобные стоны, которые во сне издавала его мать – их голосами.

Вместо ожидаемых проклятий за свое отступничество, он услыхал мольбы предков, и это решило исход его внутренней борьбы. Сердце Дарасевы радостно забилось и он запел хвалу своему народу.

Подбросив в огонь еще дров, он решил терпеливо дождаться утра. Сидя у костра, он мысленно представлял себе радость матери и Куа, когда он им сообщит счастливую весть. Но внезапно какая-то мысль поразила его и он быстро подошел к спящему Куа.

– Друг мой, вставай! Нам необходимо скорей уходить отсюда…

– Я вижу сон… я брежу… – бормотал разбуженный толчком юноши карлик.

Но Дарасева уже направился к ложу матери и нежно будил ее:

– Мать! Это я, дорогая. Торопись, мы сейчас уходим отсюда. Пламенные речи Куа рассеяли мою безумную гордость!

– Я была уверена, – просто ответила Таламара, – что зов народа проникнет в твое сердце.

– Боги нам покровительствуют, сын мой, – заметил карлик. – Снег заметет наши следы.

– Разве ты боишься погони?

– Если мы будем медлить, то эти дикари воспротивятся нашему уходу и обвинят меня, несчастного Жабу, в похищении их божества. Я тогда буду вынужден размозжить головы и разбить рыла нескольким десяткам твоих почитателей.

Он снова превратился в весельчака Куа. Надев поверх туники из оленьей шкуры еще буйволовый плащ, он привязал к поясу топор и нож и свернул меха для подстилки. Проделав это, он помог Шиповнику и Дарасеве приготовиться в дорогу. Сборы были быстро закончены. По расчетам Куа, они на рассвете уже должны были отойти на большое расстояние от стоянки.

Куа, с горящей головешкой в руке, пошел вперед. Откинув закрывавшие вход меха, он вышел из пещеры. Перед ним внезапно вырос на фоне белеющего снега чей-то темный силуэт.

– Кто ты такой? – недовольно проворчал Куа, готовый кинуться на незнакомца.

– Я – Ана. А ты, проклятый яван, пришел сюда, чтобы похитить у нас того, кто властвует над огнем и молнией. Я тебе говорю…

Но он не успел произнести своей угрозы: копье Куа пронзило его. Когда Куа, выпустив из рук головешку, нагнулся, чтобы вынуть вонзившееся в тело Ана копье, он услышал позади себя нечеловеческий крик, за которым последовало громкое проклятие Дарасевы. Это кричала Осса, женщина, преследовавшая Дарасеву своей любовью. Она инстинктом почувствовала, что «божество» навсегда покидает ее и с диким воем уцепилась за него.

– Убей ее! – крикнул разъяренный карлик, – а то они нас перебьют.

Она в бешенстве кусала руку Дарасевы, которой он зажал ей рот, чтобы заглушить ее вопли. Но подоспевший карлик сильным ударом по затылку прикончил ее на месте, после чего, схватив Цвет Шиповника за руку, он быстро увлек ее за собой, невзирая на бушевавшую снежную вьюгу.

Внезапно ночную тишину прорезал жалобный крик, за ним раздался другой. Скоро безмолвный лес наполнился хриплыми, душераздирающими стонами, несмотря на густую пелену снега, ослаблявшую шум и заглушавшую эхо. Невидимые голоса жалобно плакали и звали на помощь. То плакало племя, покинутое своим «божеством». Потрясающая весть об этом разнеслась из пещеры в пещеру.

– Мани або-о-о-о… Мани або-о-о…

Звери, разбуженные человеческими воплями, принялись в свою очередь рычать, и протяжный вой волков, заглушая крик шакалов, жутко звучал вдали.

– Мужайся, Шиповник, – подбадривал Куа, освещая путь головешкой.

– Ты не устала, мать? – спрашивал ее Дарасева.

– Нет, – неизменно отвечала мужественная женщина.

Крики доносились теперь со всех сторон и быстро настигали беглецов. Рассеянные по всему лесу, отдельные стоянки дикарей оповещали друг друга о несчастье, перекликаясь между собой.

Куа внезапно остановился. Потушив о снег головешку, он прошептал:

– Мы окружены… Они нас настигли…

– Дай мне оружие, – попросила Цвет Шиповника и взяла у него из рук топор. Все трое притаились у подножия большого дуба.

Крики приближались и становились все громче. Снег больше не падал такими большими хлопьями. На небе занималась заря.

Вдруг совсем близко от дуба захрустела сухая ветка. Это был груандис. Согнувшись и наклонив голову, он отыскивал на снегу следы беглецов. За ним следовали еще другие. Четыре, пять, шесть… – сосчитали их беглецы. Когда они поравнялись с дубом, карлик без малейшего звука и шума сделал невероятный прыжок, двум из них он тут же размозжил головы. Дарасева в это время раздробил череп третьему.

Быстро мелькали в воздухе безжалостные руки карлика. Его пальцы, твердые, как кремень, впиваясь в тело, дробя кости и убивая на месте – сеяли вокруг него смерть. Один дикарь, от ужаса блея, как овца, готовился было удрать, но был настигнут карликом. Схваченный за затылок его руками, он упал замертво.

Беглецы, преследуемые жалобными стонами, пошли дальше. Скоро они миновали область заселенных пещер и радостными криками приветствовали солнце, выглянувшее из-за серых туч. Теперь им уже нечего было опасаться: на своем пути они могли встретить только небольшие группы кочевников.

Дорога беглецов шла через дремучий лес. Руководясь солнцем, они медленно продвигались на восток. С наступлением ночи они забирались в какую-нибудь пещеру или яму на склонах холмов, разводили там огонь и жарили на нем дичь, добытую стрелами Дарасевы. Часто они вынуждены были из-за снега или дождя целый день оставаться в пещере.

Время шло незаметно. Веселые рассказы или героические сказания Куа сокращали путь.

Усевшись у костра, Дарасева точил стрелы, мать чинила меховые одежды, а Куа в это время рассказывал им давно забытые предания их народа. Эти изумительные легенды вели начало от Ява, божественного героя, ниспосланного солнцем на землю вместе со своей сестрой Явой. Они оба считались прародителями Народа Настоящих Людей.

Разговор их редко касался прошлого, а еще реже будущего. Они всецело были поглощены событиями и заботами дня. Их беспокоило, надолго ли им хватит запасов мяса. Найдут ли они к вечеру пещеру, где смогут укрыться на ночь. Не потревожат ли медведи их ночной покой.

Они не падали духом даже в самые тяжелые минуты, когда им приходилось идти по равнине, где ноги по колено увязали в снегу. Шиповник старалась преодолеть свою усталость, напевая какую-нибудь песенку своего далекого детства, что доставляло ее сыну большое удовольствие, так как он никогда не слыхал пения своей матери. Черты ее лица, преждевременно увядшие от двадцатилетних невзгод, вновь расцвели. Когда сын и Куа с удивлением смотрели на ее похорошевшее от счастья лицо, она смущенно объясняла им:

– Я вдыхаю жизнь полным ртом. Мое сердце слишком мало, чтобы вместить всю мою радость. Моя душа рвется навстречу заре нашей новой, прекрасной жизни.

Она не раз доставляла доказательства своего чудесного возрождения. Когда однажды в сильную бурю на них напала стая голодных волков, она боролась с ними наравне со своими спутниками. В другой раз, в отсутствие мужчин, ушедших на охоту, к ней в пещеру ворвался медведь. Кидая в него горящими головешками, она до возвращения охотников держала хищника на почтительном расстоянии.

Но по мере продвижения на восток, ежедневные заботы отошли на задний план и уступили место мыслям о близком будущем.

Куа нахмурился, думая об угрожающих их народу опасностях. Таламара тревожно спрашивала себя, как отнесется селение к ее сыну. Ее материнская гордость рисовала ей картины торжественного приема. Дарасева же с каждым днем все сильнее чувствовал всю ответственность возложенной на него миссии и всеми силами своего существа готовился к ней.

Теперь, когда он был так уверен в своей силе, пережитые унижения даже возвышали его в собственных глазах. Он не представлял себе лучшего вознаграждения, чем вручить народу, по вине которого он перенес столько страданий, – оружие победы. Он весь горел воодушевлением. Ему казалось, что его вдохновляют предки, некогда давшие народу могущество и красоту. Он обращался к их теням, призывая их в свидетели своего искреннего желания работать на благо народа.

Целый лунный месяц прошел с тех пор, как путники покинули стоянку груандисов. Однажды вечером они заметили на прогалине леса следы. Куа сразу же определил, что тут недавно проходили их соплеменники с женщинами и детьми. Действительно, через час целый отряд яванов догнал путников и поделился с ними своими злоключениями.

Они принадлежали к племени с Соммы, которое недавно подверглось нападению пришедших с Далекого Востока рыжеволосых людей, В начале зимы рыжеволосые опять напали на яванов и разгромили их селения, вынудив несчастных покинуть свои области и отправиться на юг, на поиски новой родины.

– Братья, – со слезами на глазах жаловался им один старик. – Дурной ветер принес яванам целый ряд несчастий. За те две луны, что мы находимся в пути, нам приходится каждый день встречать наших соплеменников, изгнанных из своих селений рыжеволосыми дикарями.

– Я вчера слышал, – таинственно сообщил им один воин, – что на нас тяготеет проклятие богов с тех пор, как мы умертвили их избранника, умевшего метать молнии.

– Братья! Тот, кто умеет метать молнии, еще жив и ниспослан богами для спасения своего племени, – торжественно ответил им Дарасева.

К вечеру следующего дня Дарасева издали узнал верхнюю долину Меде, где он жил после бегства из селения. Она была заселена беглецами.

– Вы не найдете у обитателей Везера свободного места для жилья, – предупредили они Дарасеву. – Это единственные свободные пещеры, которые они нам предоставили поблизости от себя.

– Да смилуются над нами боги, – с глубоким вздохом произнес один старик. – После вторжения ганни, изгнавших нас из наших селений на Марне, нам еще, верно, придется терпеть голод.

– Да будут прокляты яваны с Везера! – воскликнул один воин. – Они предали нечестивым груандисам того, кто бы мог нас спасти.

Со всех сторон послышались жалобы и проклятия. Дарасева, сидевший на корточках у костра, медленно поднялся. Уже стемнело и пламя освещало его лицо.

– Братья! Пусть вселится надежда в ваши сердца, – торжественно прозвучал его голос. – Тот, кто мог принести вам спасение, не находится больше в плену у груандисов…

– Брат, расскажи нам все, что тебе известно о нем, – задыхаясь от волнения, воскликнули изгнанники.

– Мне известно… – начал юноша, но его прервали охотники, явившиеся за головешкой, чтобы осветить себе дорогу в селение.

Увидав озаренное пламенем лицо Дарасевы, один из них вскрикнул от изумления:

– Брат, не тот ли ты, чье имя мы больше не смели произносить? Брат! А ты меня разве не узнаешь? – пробормотал он. – Я…

И, с криком радости, он бросился перед Дарасевой на колени. Остальные последовали его примеру и все присутствующие сразу пали ниц перед надеждой и спасителем расы.

Звуки бизоньих и буйволовых рогов внезапно прорезали ночную тишину, разнося по горам и долам благую весть.