Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Привет тебе из Москвы. Эдуард Валентинович звонил, просил передать пожелания здоровья и счастья.

– Спасибо.

– Из Новороссийска звонили.

– Кто? – дернулся Есюгин.

– Не знаю…

– Мужчина, женщина?

– Женщина, – соврал Усошин. И понял, что поступил правильно – Есюгин лишь кивнул головой, дескать, знаю, кто это мог быть. – Обо всем, что ты тут натворил, страна оповещена. Кстати, Горожанинов был моим другом. Едва ли не единственным.

– Я не знал.

– А если бы знал?

– Не пошел бы.

– Спасибо на добром слове… – Усошин помолчал, рассматривая свои ладони, потом медленно, невидяще окинул взглядом камеру, задержался на маленьком зарешеченном окне, тяжело вздохнул, как бы собираясь с духом, прежде чем произнести нечто важное. – У меня к тебе один вопрос, Олежка.

– Ну?

– Заказчик?

В ответ Есюгин закрыл глаза, сжав зубы так, что проступили тощеватые желваки, и покачал головой из стороны в сторону.

– Так, – протянул Усошин, и голос его окреп. – Тогда послушай меня. Мы с тобой пять лет бок о бок прожили, за это время я звезду на погоны заслужил, дите у меня родилось. На тебя я тоже насмотрелся за пять лет. Скажи мне, пожалуйста… Я ведь ничего мужик, а?

– Нормальный мужик, – Есюгин опасливо скосил глаза в сторону Усошина.

– Я не подличал с тобой… Не всегда наказывал даже, когда мог, а? Лечил тебя, дурака, когда ты болел или когда сказывался больным. Было?

– Было.

– Со мной можно разговаривать по–человечески?

– Можно.

– С тобой тоже можно, – польстил Усошин.

– Спасибо.

– Ты ведь не один был, это ясно. В милиции уже нашли концы. Группу захвата в командировку собирают.

– Куда? – опять дернулся Есюгин.

– В Новороссийск. Неплохо отдохнул там этим летом?

– Откуда вы знаете?

– Да ладно, – Усошин махнул тяжелой ладонью. – Послушай меня… Горожанинов – мой друг. Его убийство – моя личная проблема. Я не собираюсь никому ничего докладывать, никого не собираюсь подключать, и уж, конечно, не побегу в милицию, рассказывать что и как… Повторяю – это моя личная забота. Все, что скажешь, останется между нами. Даю слово. За пять лет ты должен был убедиться, что если Усошин дает слово, он его держит.

– Знаю, – кивнул Есюгин.

– Ты же ведь домушник… А тебя толкнули на другую работу.

– Никто меня не толкал!

– Не надо! – Усошин опять махнул рукой. – Какой дурак тебя заставил въезжать во двор к Горожанинову? Машину в таких случаях надо оставлять на улице. А ты?

– Кто же знал, что грузовик в воротах застрянет?!

– Ты должен был и об этом подумать. Если уж взялся за такую работу. Более опытные товарищи должны были тебя предупредить, – методично, негромко продолжал Усошин, как командир, разбирающий ошибки, допущенные во время учебных стрельб. – С тобой все ясно. Свое получишь. Если вас окажется двое – получишь половину. Если снова попадешь ко мне… Все будет нормально. Обещаю. На волю выйдешь живым. Я могу позаботиться о тебе, даже если окажешься в других лагерях. Перезвонимся с ребятами, договоримся. А сейчас я прошу тебя о помощи. Мы не должны допускать, чтобы с нашими друзьями поступали вот так плохо. Подключать милицию не буду, разберусь во всем сам. Он вам выдал аванс?

– Выдал.

– Обоим? – уточнил Усошин.

– Да.

– Сколько?

– По пятерке.

– А остальные?

– По факту.

– Сколько?

– Столько же.

– Хорошие деньги. Но недостаточные. Ты вляпался. Твой приятель тоже не успеет их потратить. Тебя кинули, Олежка. Тебе поручили ту часть работы, к которой ты не готов. И они это знали. Так не поступают. Дальше… Я не имею права здесь с тобой находиться – злоупотребил служебным положением. Поэтому никто не будет знать, что я у тебя был. Понимаешь, о чем говорю?

– Да.

– Кто заказал Славу Горожанинова?

– Курьянов.

– Так, – Усошин даже дыхание попридержал, боясь, что в воздухе исчезнет, испарится та звуковая волна, которая донесла до него эту фамилию. – Как его зовут?

– Не знаю.

– Кто такой?

– Таможенная шишка в порту.

– Каком порту? – уточнил Усошин, хотя ему все уже стало ясно. – Морском?

– Да, в Новороссийске.

– Ты его видел?

– Нет.

– Кто второй?

– Ваня.

– Какой такой Ваня?

– Ваня, и все. Ничего больше о нем не знаю. На пляже познакомились. Он и предложил. Как–то по пьянке проговорился насчет Курьянова. Вроде Толиком зовут. Они с Ваней давно в паре работают. У них уже были кое–какие дела.

– Он рассказывал о них?

– Как–то похвастался, что недавно одного мужика завалил… Тоже по заказу Курьянова. В собственных воротах. Очень удачно, говорит, получилось. Вроде крутой был мужик. По телевидению показывали.

Усошин лишь кивнул – речь явно шла о Гущине.

– Там же, в Новороссийске?

– Да. Кстати, Николай Иванович… Если уж мы заговорили об этом… У Вани на безымянном пальце правой руки наколка… Перстенек с ромбиком. Живет с матерью на окраине Новороссийска. Рядом какой–то рынок.

– Продуктовый? Вещевой? – уже как бы скучая, спросил Усошин.

– Там, кажется, всем торгуют…

– Ты был у него дома?

– Нет, только на пляже встречались. Иногда пиво пили. От его дома море видно.

– Как называется улица?

– Не то Матрос Железняк, не то Матрос Кошка… Что–то вроде этого.

Усошин опять кивнул.

Этих вроде бы разрозненных и бестолковых сведений было вполне достаточно, чтобы найти шустрого Ваню, который иногда выполняет деликатные поручения Анатолия Анатольевича Курьянова, человека веселого, красномордого, решительного.

– Мы договорились, да? – напомнил о себе Есюгин, когда Усошин встал и отодвинул к стене шаткую табуретку.

– Я здесь не был и ничего от тебя не слышал, – сказал Усошин негромко. – Такое мое слово тебя устраивает? Я здесь не был, тебя не видел, ничего не слышал? Ну?

– Годится, – кивнул Есюгин.

– Но поступаю, как считаю нужным, – Усошин со значением поднял указательный палец.

– Это уже ваше право.

– Мы с тобой знакомы по прошлой отсидке. Встречались последний раз около года назад. Я правильно все понимаю?

– Годится, – повторил Есюгин. – И еще… Если позвонит Эдуард Валентинович… Скажите ему что–нибудь не слишком жесткое… Что–нибудь обнадеживающее.

– Скажу.

– Чтоб себя не слишком корил… Ему не в чем себя винить, он делал для меня даже больше, чем я заслуживал.

– Договорились.

– Бестолковый, беззлобный, наивный человек, а ему достался такой вот ублюдок вроде меня. Если приехать захочет… А он, наверно, захочет… Отговорите. Не надо ему всего этого знать. А то еще умом тронется, бедняга.

Жизнь в Коктебеле замерла совершенно. Люди исчезли не только с пляжей и с набережной, они исчезли с улиц, даже, казалось, покинули свои дома и ушли куда–то в горы, где окончательно одичали и обросли густой, клочковатой шерстью. Редкая машина на дороге становилась событием, и ее долго провожали взглядом случайные прохожие.

Опустел базар.

Только несколько бабок, одетые во что–то невообразимое, среднее между зэковской фуфайкой и спецовочным халатом, нахохлившись, как старые вороны, пытались продать по дешевке поддельный коньяк «Коктебель». Божественный напиток, как выразился поэт.

Жора затаился где–то в Щебетовке и обреченно смотрел, как мне представлялось, на бесконечные потоки дождя, стекающие по стеклам окон. Верил ли он в наступление лета? Вряд ли. Сам признался – не верю. Глядя на бандитски взбудораженное море, на горы, иногда появляющиеся в просветах туч, вслушиваясь в шум дождя… Нет, невозможно поверить даже в отдаленную возможность тепла.

– Не будет больше лета, – сказал Жора как о чем–то само собой разумеющемся. – Никогда.

– Наверно, ты прав, – согласился я.

Отшумев, откричав и отсмеявшись, шумно умчался в Москву Юдахин издавать очередной сборник своих стихов, созданных здесь, под горячим солнцем Коктебеля.

Я остался один на весь девятнадцатый корпус. Директор Леонид Николаевич сделал для меня единственное, что мог, – оставил в номере и велел уборщице притащить рефлектор, чтоб не замерз я здесь окончательно.

– Прячешься? – спросил он меня как–то напрямик.

– Прячусь, – кивнул я.

– От кого?

– От себя в основном.

– Удается?

– Иногда.

– По коньячку? – спросил он.

– Можно, – кивнул я, и мы направились в его собственную гостиницу, сооруженную рядом с Домом творчества писателей.

Под одним черным зонтом, который директор великодушно раскрыл над нашими головами.

– Прекрасная погода, не правда ли? – неожиданно сказал я и, только произнеся эти слова, ужаснулся – в них таилось мое разоблачение.

– Жить можно! – весело рассмеялся Леонид Николаевич.

Он ничего не уловил в этих словах, они показались ему простенькой шуткой, которыми обычно тешатся, когда затягивается молчание. Да, наверно, так можно сказать – я пребывал в затянувшемся молчании. Во мне опять наступала пустота.

Перед самым поворотом на улицу Десантников мы увидели рыжего лейтенанта. Он стоял посредине мостовой и с недоумением рассматривал мутные ручьи, обтекавшие его сапоги. На дождь он не обращал никакого внимания.

– Вы куда? – спросил рыжий, увидев нас под зонтом.

– Коньяк пить.

– Возьмите меня.

– Пошли, – рассмеялся директор. – О делах ни слова, – предупредил он.

– Только про баб и погоду! – клятвенно заверил лейтенант.

– Принимается, – кивнул Леонид Николаевич.

Ох, и набрались мы в тот дождливый день, ох, и набрались. Коньяк был хороший, рюмки тяжелые, с гранями, а из закуски нашлись только конфеты в сверкающих обертках.

Лейтенант разулся и оставил сапоги в прихожей. Там же повесил на крючок свой мокрый китель и тяжелую фуражку, с которой сочилась вода. Войдя в комнату, он снял и рубашку, старательно разложив ее на батарее. И неожиданно оказался щупленьким, несчастным парнишкой в растянутой майке с неуверенным взглядом и всклокоченными рыжими волосами. Он не говорил ни о бабах, ни о погоде, лишь молча переводил взгляд с меня на Леонида Николаевича и исправно пил до дна. И только ночью, когда уже отключили свет и мы сидели при свечах – а при свечах коньяк приобретает вкус действительно божественный, – он наклонился ко мне и спросил шепотом:

– Скажи честно… Как собутыльник собутыльнику… Это ты?

– Конечно. Это я.

– Я так и знал. – Он нащупал под столом мою руку и крепко пожал. И я ответил ему пожатием не менее крепким и не менее искренним. И не менее хмельным, если уж откровенно.

– Кончайте шептаться, – сказал Леонид Николаевич и поставил на стол новую бутылку коньяку. В глубине ее, в самой глубине, вспыхнули огоньки свечей, обещая жизнь счастливую и бесконечную, полную настоящей любви и настоящей дружбы.

А что, собственно, еще есть на земле?

На земле больше ничего и нету.

Наверное, и не будет.

– Будем живы! – Леонид Николаевич поднял свою рюмку, и мы тоже подняли свои рюмки. И в каждой из них блеснули огоньки, золотистые, трепещущие огоньки, обещая жизнь счастливую и…

Впрочем, я уже об этом говорил.

С некоторых пор главная контора фирмы «Нордлес» стала напоминать осажденную крепость. Попасть внутрь особняка могли только приглашенные люди, прошедшие тщательную, подозрительную проверку охраны, те, кто не один, не два раза договаривался о встрече с руководством по телефону. Машины не оставляли без наблюдения ни на одну минуту, все окна были плотно задернуты шторами. Неведомым злобным шантажистам не помогла бы ни самая сильная оптика, ни самое точное оружие. Стрелять в окна, надеясь на случайное попадание, – это было совершенно бессмысленно.

Ночевали каждый раз в другом месте, в новом и неожиданном – то у друзей, то друг у друга, а нередко попросту оставались в особняке, надеясь на мощную охрану, вооруженную по последнему слову криминальной техники. На джипах, «Мерседесах», «Фордах» установили затемненные стекла, бронированные двери, никто даже в город не выезжал, не имея за спиной двух автоматчиков.

И все же спокойствия, уверенности в безопасности ни у кого не было. Предприятия продолжали работать, продукция расходилась по стране. Брус, доски, балки, вагонку охотно брали и в ближнем, и в дальнем зарубежье, фирма работала прибыльно, деньги поступали как в местные банки, так и забугорные, но радости все это не приносило.

Как–то Выговский позвонил на Север Усошину.

– Николай Иванович, что новенького в нашей жизни, полной смертельного риска и каждодневной опасности?

– А ничего! – весело ответил Усошин. – Зэки заготавливают лес, как никогда охотно и радостно.

– Что же их так радует?

– Кормежка! Я их усиленно подпитываю. За счет фирмы, разумеется. Голодный зэк – не работник.

– С железной дорогой проблем нету?

– Ха! Вы, Игорь Евгеньевич, об этом узнали бы в тот же день!

– Новое руководство не капризничает?

– Пластается и стелется.

– Вы имеете в виду горожаниновского зятя?

– Его самого.

– Что следствие?

– Так ли уж важно, что скажет следствие? – произнес Усошин странные слова. – Убийца задержан. Вины своей не отрицает. Да ее и невозможно отрицать. Скоро будет суд, и преступник получит по заслугам. Надеюсь, ко мне его и определят.

– Уж вы тогда покажете ему кузькину мать! – усмехнулся Выговский.

– Ничуть! Прекрасный парень, умелец, хороший работник. Мы с ним уже сотрудничали пять лет в деле перевоспитания… Добились неплохих результатов.

– Оно и видно.

– Если ты, Игорь, имеешь в виду убийство Славы Горожанинова, то это была ошибка. Заблуждение. Олежка искренне раскаялся в нехорошем своем поступке.

– Олежка – это кто? – не понял Выговский.

– Наемный убийца, который расстрелял Славу в собственном кабинете.

– Вы так легко об этом говорите, Николай Иванович…

– В отпуске потому что был. На море.

– Да, я знаю. Что–то вы все в Новороссийск повадились?

– Места хорошие. Опять же прием на чрезвычайно высоком уровне. Курьянов решает все проблемы отдыха до того, как они возникают. Рекомендую. Пока не поздно, – неосторожно, а может быть, продуманно добавил Усошин.

– Пока не поздно? – переспросил Выговский.

– Да, Игорь, да.

– Я не врубился, честно говоря… Что вы имеете в виду? Ничего не хотите добавить?

– Жизнь добавит!

– Ладно, замнем для ясности.

– Что касается следствия, заказчика убийства… Принимаем меры.

– Мне не следует задавать лишних вопросов?

– Правильно понимаешь, Игорь. Скажу больше – и об этом нашем разговоре не сообщай кому бы то ни было.

– Без исключений?

– Именно это я и хочу сказать – без исключений. В кабинете, кроме тебя, никого нет?

– Никого, я один.

– Это хорошо.

– Ты хочешь сказать, что все настолько… – Выговский замялся, подыскивая слово поточнее, но Усошин его перебил:

– Да, Игорь! Все настолько близко, настолько рядом, что… Ближе не бывает.

– Хорошо… Мы со Здором завтра улетаем на отдых. У тебя нет возражений?

– Куда? – спросил Усошин.

– Испания.

– А что там, в Испании?

– Шарон Стоун снимается в новом фильме.

– А вам что до этого? – удивился Усошин.

– Я когда–то обещал Здору познакомить его с этой красавицей. Он напомнил про мой должок. И все как–то удачно сложилось. В общем – летим.

– Она ждет вас?

– Да ладно тебе, Николай Иванович… Летим. На две недели.

– Хороший срок.

– Слово «срок» в твоих устах звучит несколько… Зловеще.

– Знаю. Но две недели – действительно хороший срок.

– К нашему возвращению будут новости?

– Очень даже может быть, – проговорил Усошин.

– Тогда мы не задержимся.

– Привет красотке… Как там ее…

– Здор называет Шарончихой.

– Правильно называет. Привет ей из северных лагерей. Передайте, что всегда готов принять и предоставить все условия для хорошего, содержательного отдыха. Пока, Игорь.

– Пока.

Выговский положил трубку, откинулся на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Его озадачил разговор с Усошиным. Какие–то намеки, предупреждения… Что–то всего этого стало слишком много последнее время. Настолько много, что сделалось уже нормой. День, прожитый спокойно и с пользой, казался ненастоящим, полезностью и спокойствием даже настораживал – не затишье ли перед бурей?

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет ворвался радостный Здор.

– Игорь! – закричал он. – Шарончиха снимается в Толедо!

– Значит, полетим в Толедо, – безучастно ответил Выговский.

– Ехал только что в машине, слышал по радио! Ребеночка родить не смогла, усыновила чужого и теперь души в нем не чает!

– А тебе–то какая радость?

– Ну как же! Значит, живой человек эта Шарончиха! Не мызга какая–то закомплексованная! Настоящая живая баба! И горести у нее, и радости, и опять же что–то не так…

– Утешить хочешь?

– Хочу!

– Значит, летим.

– Подарок бы ей присмотреть?

– Присмотрим. Ползунки какие–нибудь, слюнявчики, подгузники. У них там, в дальнем зарубежье, с этим постоянная напряженка.

В Толедо они оказались ранним утром, солнце уже встало, но до мостовых еще не добралось – были освещены только остроконечные шпили зданий и соборов. Выговский и Здор шли по узкой каменистой улочке, как по горному ущелью, и только высоко над собой видели узкую полоску неба. По обе стороны улочки были расположены сувенирные лавки, оружейные мастерские, винные забегаловки, и все это необъяснимым образом тревожило обоих и вызывало в душе радостное волнение. Казалось, они прибыли наконец в те места, в тот город на земле, к которому стремились не только они, но их деды, прадеды, и вот только им удалось наконец достигнуть этих берегов, достигнуть этой земли, где их ждали не одно столетие.

И свершилось, состоялось, сбылось.

Узенькая, корявенькая улочка, выложенная необработанными булыжниками тысячу лет назад, постепенно становилась светлее, откуда–то спереди шло сильное золотистое сияние. Улочка расширялась, полоска неба над головой увеличивалась, и наконец они вышли на залитую солнцем площадь перед собором.

Здесь шла съемка какого–то фильма с участием Шарон Стоун. Здесь–то Выговский со Здором ее и увидели – среди киносъемочной аппаратуры, осветительных приспособлений, треног и колясок, среди проложенных по булыжникам рельсов, по которым на маленьких колесиках катились кинокамеры. Все были заняты, куда–то бежали, орали друг на друга, делали страшные глаза, показывая то на небо, то на шпили собора, то на площадку, на которой и стояла…

Да–да–да.

Маленькая, невзрачная, растерянная женщина, к которой надо было очень уж внимательно и благожелательно присмотреться, чтобы узнать в ней черты знаменитой Шарончихи.

– Слушай, Игорь, мне страшно, – пробормотал Здор осевшим голосом.

– Не дрейфь, пробьемся.

– Ни фига не пробьемся.

– Значит, так, Миша, – назидательно сказал Выговский. – Я обещал познакомить тебя с Шарончихой, правильно? Больше ничего не обещал. Я тебя с ней познакомлю. А дальше устраивайте свою судьбу сами. Хотите в Москву переезжайте, в Бескудниково, хотите в Голливуде особняк снимайте… У тебя хватит денег особняк для нее снять на годик–второй?

– Хватит.

– Ну, всякие там приемы–шмиемы… Сделаешь?

– И это потяну. Я ей матрешку купил, – сказал Здор шепотом.

– Матрешку?! – Выговский готов был расхохотаться.

– Двадцать четыре вкладыша один в другом. Все расписано золотом и прочими делами… И все на нее похожи.

– На каждой портрет Шарончихи?!

– Обобщенный, – поправил Здор. – В особом, матрешечном стиле.

– Где же ты достал?

– Спецзаказ.

– Чей?!

– Мой, – Здор скромно потупил глаза.

– Ну ты, Миша, даешь, – протянул Выговский потрясенно. – Мне с тобой не тягаться… Я по убогости своей и простоватости сообразил купить только бутылку шампанского!

– Хорошего?

– Не знаю… Триста долларов. «Дом Периньон».

– Ничего, – одобрил Здор. – Не слишком хорошее, но сойдет.

– Перебьется, – проворчал Выговский.

– А на каком языке общаться будем? – спросил Здор.

– Как на каком? На русском.

– Думаешь, она знает русский язык?

– Это ее проблемы.

– Игорь, она ни фига не поймет.

– Когда Шарончиха увидит бутылку шампанского «Дом Периньон» за триста долларов, она сделается такой сообразительной, что ты даже удивишься. Ты просто руками всплеснешь от ее сообразительности.

– Это я могу, – кивнул Здор. – Руками всплескивать каждый может. И я тоже смогу, – он бормотал, повторяя одни и те же слова, чтобы хоть как–то скрыть полнейшую свою растерянность.

А Выговский тем временем, ухватив Здора за руку, тихонько, тихонько протискивался сквозь толпу, продвигаясь все ближе к съемочной площадке, и наконец они достигли цветастой ленты, которая сдерживала любопытных. Полицейские, стоявшие через каждые десять метров, убедившись, что толпа мирная, восторженная, туристическая, почти не обращали на нее внимания, наслаждаясь процессом создания очередного шедевра Шарончихи.

– Как только я шагну через ленту, – Выговский показал на пластмассовую полоску, натянутую на металлических столбиках, – ты делаешь то же самое.

– Я боюсь.

– Я тоже.

Как ни странно, но именно эти слова успокоили Здора и даже придали ему куражливую уверенность.

– В крайнем случае мы этих полицейских просто раскидаем!

– Наконец я услышал слова настоящего мужчины.

Съемка продолжалась, тощий лысый человечек метался от камеры к Шарончихе и обратно, что–то кричал, делал страшные гримасы, которые должны были изображать его горе и отчаяние, Шарончиха весело смеялась, двигались камеры, поднималось солнце, постепенно охватывая площадь, окруженную шпилями собора и островерхими домами. И наступил момент, когда Выговский решительно перешагнул цветастую ленту, так же решительно отвел в сторону полицейского, бдительно рванувшегося к нему, и, вплотную подойдя к Шарончихе, протянул шампанское, повернув бутылку этикеткой к ней, к звезде, к красавице, к актрисе. Похоже, она разбиралась в шампанском ничуть не хуже самого Выговского, потому что тут же улыбнулась и произнесла восторженно:

– О! «Дом Периньон»!

– Между прочим, уважаемая красавица, – заговорил Выговский с великолепной светской улыбкой, – это вовсе не от меня, а от моего лучшего друга Миши Здора, который в вас души не чает и даже плачет по ночам, роняя слезы в истерзанную подушку.

Шарон Стоун склонила голову набок, внимательно все выслушала, время от времени кивая своей божественной головкой в такт словам Выговского. Но улыбка на ее устах постепенно из радостной сделалась несколько растерянной. И тогда Выговский перешел на чистый иностранный язык.

– Сувенир, – сказал он, протягивая шампанское.

– О! – расцвела Шарончиха.

И в этот момент из–под мышки у Выговского вынырнул Здор, расправившись наконец с оберткой, которой была укутана матрешка чуть ли не в полметра высотой. Когда Шарончиха увидела нечто, сверкающее золотом, когда она, справившись с повисшими на ней охранниками, увидела на матрешке собственную физиономию, глаза у нее сделались совершенно потрясающими по своей красоте и выразительности. Но стоило Здору с ловкостью провинциального фокусника сорвать с матрешки верхнюю ее часть, под которой оказался новый портрет Шарончихи, еще более молодой и прекрасной, раздался уже всеобщий вопль восторга и восхищения. Вручив Шарончихе верхний колпак матрешки, Здор сорвал следующий, и там тоже, и под следующим тоже…

И, наконец, когда все вокруг держали по матрешке с портретами, сработанными лучшими московскими мастерами, а Здор продолжал извлекать все новые, несчастная Шарончиха не выдержала потрясения и бросилась ему на шею, покрывая своими поцелуями совершенно обезумевшего от счастья Здора.

Подарок действительно был невероятной красоты и неожиданности. Фотографы, которые всегда вертятся на съемочной площадке, торопились увековечить улыбки, объятия, восторг. Пожалуй, единственный, кто во всей этой суматохе сохранял спокойствие и рассудительность, был Выговский. Высмотрев в беснующейся толпе фотографов наиболее, по его мнению, достойного, с фотоаппаратом большим и глазастым, он оттащил его в сторону и заговорил на чистом русском языке:

– Нужны снимки, понял? Фото! – Выговский показал пальцами размер фотографий. – Двадцать четыре на тридцать.

– О’кей, – кивнул фотограф.

– О’кей еще впереди, – вынув из кармана, Выговский показал фотографу триста долларов. – Усек?

– Усьок, – фотограф улыбался широко и весело.

– Морроу, – сказал Выговский на чистейшем английском языке, давая понять фотографу, что снимки ждет завтра. И тут же вручил ему гостиничную визитную карточку.

– О’кей! – снова воскликнул фотограф и, спрятав карточку, унесся к Шарончихе – там снова происходили события, достойные воплощения. Отдав какие–то распоряжения на непонятном своем языке, Шарончиха уже через минуту разливала шампанское в высокие бокалы, которые притащил тот самый тощеватый, лысоватый человечек, метавшийся недавно по площадке с горестно воздетыми к небу руками.

В утренних лучах испанского солнца шампанское играло и пенилось, как никогда, радостно и празднично. Таким оно было разве что в ресторане Дома литераторов, очень давно, около трех лет назад, когда все еще были живы и ни одна затея не была обагрена кровью. Но здесь, на площади в Толедо, об этом не думалось – первая красавица мира Шарон Стоун обнимала Выговского и Здора, пила их шампанское, чокалась с ними высоким тяжелым бокалом и улыбалась так, как, наверно, ей еще не удавалось в самых любвеобильных фильмах. Потрясенная двадцатью четырьмя матрешечными своими портретами, самый маленький из которых изображал ее разве что во младенчестве, Шарончиха, наверно, и сама еще не была так счастлива, как в это толедское утро, освещенное солнечными лучами, которым наконец удалось протиснуться сквозь остроконечные шпили собора.

А наутро в гостиницу пришел фотограф и принес полтора десятка снимков, как и заказывал Выговский, размером двадцать четыре на тридцать сантиметров. Снимки сверкали глянцем, Шарончиха на них была еще краше, чем в жизни, так бывает, и не столь уж редко. Здор улыбался роскошными своими зубами, улыбался так радостно и раскованно, что никто не смог бы в нем заподозрить бывшего фиксатого зэка, фирмача и убийцу. А Выговский был просто роскошен с бутылкой, из которой лилось шампанское, сверкающее в утренних испанских лучах. Остальной толпы как бы и не было, она только чувствовалась где–то рядом, за кадром, а на снимках были эти трое – как никогда молодые, красивые, счастливые. Такими им уже не быть никогда.

Выговский расщедрился и дал фотографу не триста, а все пятьсот долларов. Тот словно ждал этого – вынул из папки и положил на стол еще полдюжины снимков – Шарончиха с Выговским, Шарончиха со Здором, Шарончиха с матрешками.

Когда фотограф ушел, Выговский достал бутылку шампанского из холодильника, наполнил хрустальные бокалы и упал в низкое глубокое кресло. Здор расположился рядом. Некоторое время он перебирал снимки, и разноцветные солнечные блики играли на его лице, создавая выражение праздничное, даже торжественное.

– Итак, – сказал Выговский, – я выполнил и второе свое обещание – с Шарончихой познакомил. Как теперь сложится ваша жизнь, меня не касается. Если вы в мою честь назовете сына…

– Она не может рожать, – печально обронил Здор.

– Решайте, ребята, решайте, – беззаботно произнес Выговский и выпил бокал шампанского одним залпом. Правда, последний, самый большой глоток, подзадержал во рту и позволил шампанскому медленно, уже легким газовым облачком впитаться в организм. И глухо простонал от наслаждения.

– Когда я буду умирать, – сказал Здор, – когда я буду умирать…

– Ну? – поторопил Выговский.

– Я улыбнусь, вспоминая Толедо.

– И Шарончиху?

– Да, Толедо, Шарончиху и себя на площади перед собором. Над нами возвышается стометровая башня, а из–за нее выглядывает испанское солнце. И когда все это вспомню, то умру спокойно и безболезненно. Умиротворенно.

– Только не торопись, ладно?

– Не буду.

– Обещаешь?

– Обещаю!

Выговский и Здор обменивались словами вроде бы пустыми и легкими, не чувствуя в них тяжести, колдовской силы, не подозревая даже, что такие слова не бывают случайными. И не спохватились, не ужаснулись их смыслу, не ощутили собственной обреченности. Кто–то заботливый и хорошо к ним относящийся заставил произнести эти слова вслух, чтобы их же устами предупредить о приближающейся опасности.

Нет, не помогло.

Может, шампанское виновато, может, снимки, полные жизни и любви, может, древний мистический город Толедо подавил в них осторожность и опасливость. Его корявые каменистые улочки, узкие, как горные ущелья, еще хранили в себе тени мавританских чародеев, способных уноситься в прошлые времена, проникать в будущие столетия, влиять на судьбы людские.

Выпив еще бокал шампанского и положив перед собой портрет Шарончихи, Выговский, не отрывая от нее взгляда, набрал московский номер своей конторы. Связь установилась легко и быстро.

– Алло! Слушаю! Говорите! – зачастил в трубке Мандрыка.

– Здравствуй, Вася! – сказал Выговский. – Как поживаешь?

– Лучше всех, да никто не завидует! Вы где?

– В Толедо!

– Где?!

– Испания, Вася, Испания! Тебе привет от Шарон Стоун!

– Как она там?

– Загорела, поправилась, похорошела…

– Похорошела?! Куда же еще?!

– Да, Вася, да. Оказывается, даже Шарон Стоун может похорошеть при виде нашего Здора!

– Привет ему! Когда вас ждать?

– Завтра, Вася. Самолет в Шереметьево прибывает около семнадцати. Встретишь?

– Не могу, Игорь, никак! На семнадцать у меня назначена встреча! Оптовики нагрянули. Я подгоню джип в Шереметьево на стоянку. Найдете?

– Найдем. Ключи у меня есть.

– Заметано. И дуйте прямо в контору. К тому времени я уже освобожусь. Что будете пить?

– Только шампанское.

– Заметано, Игорь! Жду!

– Только это… При джипе–то водитель нужен… Мы с Мишей будем слегка поддаты. Сам понимаешь – Испания.

– Понял! Будет водитель. Прилетайте! Ждем!

Выговский с некоторым недоумением посмотрел на трубку, из которой уже неслись короткие гудки, положил ее на аппарат.

– Что–то не так? – спросил Здор.

– Да, но не могу понять, что именно…

– Он встретит?

– Сказал, что пришлет машину. Переговоры у него назначены. Оптовики, говорит, нагрянули.

– Ну и отлично!

– Да, но… Оптовики – это мои заботы. Тебе он мог сказать, что у него встреча с оптовиками. Но не мне. Тем более что уже завтра я буду в Москве. И ему нет никакой надобности брать на себя груз этих переговоров.

– Да пусть он с ними треплется сколько угодно! Бумаги на подпись все равно лягут на твой стол. И ты будешь их подписывать. Или не подписывать, – Здор изо всех сил старался сохранить тот счастливый мир, в котором оказался со вчерашнего утра.

– Так–то оно так, – опять с сомнением протянул Выговский. – Но что–то здесь не так.

– Приедем – разберемся!

– Тоже верно. – Выговский взял бутылку, вылил в стакан остатки шампанского, выпил и отставил стакан в сторону, подальше отодвинул, как бы говоря себе, Здору, высшим силам – хватит, ребята, пора остановиться.

– Позвони секретарше, – посоветовал Здор, видя, что сомнения не оставляют Выговского.

– Я и звонил секретарше.

– А почему Мандрыка взял трубку?

– Не знаю.

– Наверно, случайно оказался в приемной… А Люся куда–то вышла на минутку…

– Да, скорее всего так и было, – согласился Выговский.

Встав, он подошел к холодильнику, как–то замедленно, словно колеблясь, словно без уверенности, что поступает правильно, вынул еще одну холодную бутылку шампанского и вернулся в свое кресло.