Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Намного задержится?

– На час–два.

– Уже темно будет, – не то спросил, не то утвердился в своей мысли Ваня.

– Да, вполне, – Курьянов немного странно разговаривал с Ваней – не смотрел на него, видел перед собой только лобовое стекло машины и даже, кажется, опасался повернуть голову к своему собеседнику. Срабатывало подсознательное стремление заранее отгородиться от этого человека и от всего, что с ним будет связано, начиная с завтрашнего вечера. Курьянов словно опасался заразиться от Вани, напитаться от него запахами низкими, подлыми, преступными, словно тот уже был перемазан в крови, уже его надо было сторониться, избегать встреч с ним и даже телефонных разговоров.

Ваня не был столь тонок и умен, чтобы в полной мере осознать состояние Курьянова, но общее его настроение уловил вполне. Так случалось, когда к нему приходили заказчики и, сунув деньги, даже не в руки, а вот как это сделал Курьянов – возьми, дескать, в «бардачке», там для тебя приготовлено. Он усмехнулся про себя, когда услышал о «бардачке», и понял, что Курьянов ни на секунду не задумается, если ему представится возможность как–то избавиться от Вани, отмазаться, говоря языком преступным, но в данном случае наиболее точным.

– Ну что, Толя, – усмешливо проговорил Ваня, тощеватый парнишка с наглаженными штанишками и начищенными туфельками. Все, что касалось Вани, хотелось называть уменьшительными, даже ласкательными словами – туфельки, носочки, пальчики с наколочками, скромными такими, невнятными, смазанными, но все–таки наколочками. – Ну что, Толя, – повторил он врастяжку, – опять мы с тобой покорешались?

– Вроде того, – согласился Курьянов и в то же время как бы поставил под сомнение слова Вани, как бы отодвинул его от себя подальше.

– Подбросишь к дому?

– Конечно, нет, Ваня, – усмехнулся Курьянов и быстро взглянул ему в глаза. – К остановке доставлю, а дальше доберешься сам.

– Остановка – это хорошо, – согласился Ваня.

– Когда думаешь приступать?

– Зачем вам об этом беспокоиться, Анатолий Анатольевич? – удивился Ваня. – Как–нибудь соберусь.

– Клиента запомнил?

– Поехали, Толя. Поехали, – устало проговорил Ваня, будто общение с Курьяновым лишило его всех сил, будто он до конца выложился.

Курьянов тронул машину, выбрался из металлического месива, свернул на тенистую улочку и уже через минуту был далеко от порта, от всех тех мест, которые так или иначе, но были связаны с предстоящим убийством. К троллейбусной остановке он подъехал медленно, остановился в отдалении, где бы никто не смог увидеть его, узнать, броситься приветствовать.

Выходя из машины, Ваня не сказал ни слова, будто не только силы у него кончились, но и слова оказались израсходованными. Он лишь поднял руку, как бы прощаясь, Курьянов кивнул, и оба расстались с чувством облегчения. Они уже тяготились друг другом, стремились избавиться от собеседника, который знал о другом главное. Легкой походкой зэка Ваня направился к остановке, и Курьянов просто не мог, просто не мог не обратить внимание на его зауженные книзу, наглаженные брючки. Черные Ванины туфельки посверкивали на солнце, и золотая печатка на его пальце тоже посверкивала. Он не сделал ни одного лишнего движения – не махнул рукой, даже не оглянулся. Шагнул в листву деревьев у троллейбусной остановки и скрылся с глаз.

А на следующий вечер, оставив машину у громадного грузовика, Ваня двинулся в сторону того самого дома, на воротах которого были приварены две жестяные птички. На Ване были потертые джинсы, растоптанные кеды, светлая безрукавка, на плече – сумка с инструментом. Наверно, убийство можно сравнить с выдергиванием зуба – лучше не тянуть, а сразу, без промедления, а там уж будь что будет. Какой–то анекдот есть, когда клиент у зубного врача возмутился – как, вы тянули зуб три секунды и я должен отдать вам за это уйму денег? На что врач отвечает что–то в том духе, что если настаиваете, то я могу тянуть ваш зуб полчаса, только бы вам не было жалко своих рублей.

Ваня придерживался точки зрения врача – сразу и быстро.

Гущин подъехал, как и говорил Курьянов, уже в темноте. Он остановил машину напротив своего дома и направился к калитке, чтобы открыть ворота изнутри и уже потом въехать во двор.

Все получилось в точности, как и рассчитал Ваня, – когда Гущин потянул ворота на себя, внутрь двора, и оказался совершенно открытым, со стороны улицы уже стоял Ваня. И как только ворота распахнулись и перед ним оказался Гущин, он трижды выстрелил ему в грудь. После первого выстрела Гущин рванулся было к дому, но последующие выстрелы свалили его наземь. Пистолет был с глушителем, поэтому в доме, во дворе никто не забеспокоился, никто не бросился на помощь хозяину дома, который в эти мгновения уже бился в предсмертной агонии.

Однако Ваня знал, что подобные подергивания еще не доказательство выполненного задания, – он подошел к Гущину и дважды выстрелил в голову. Пистолет не бросил, полагая, что незачем добром разбрасываться. И потом, оружие – какой–никакой, а все же след, и оставлять его ни к чему, хотя во всех криминальных телепередачах заботливые ведущие всегда подчеркивали – пистолет лучше бросить тут же, на месте преступления.

Ваня вышел из света фар оставленной Гущиным машины и сразу оказался в темноте. Случайный прохожий, который так и не понял, что произошло, впоследствии не смог даже сказать, куда делся человек, на несколько секунд мелькнувший в воротах.

А Ваня направился к своей машине, которую оставил здесь же, за ближайшим углом. Правда, номера пришлось немного изменить, на всякий случай. Открыв дверцу, бросил на заднее сиденье сумку с инструментом, завел мотор и тут же, не включая света, тронул машину с места. Лишь свернув за угол, он включил габаритные огни, подфарники, а еще через сотню метров – ближний свет. Свернув еще раз, Ваня оказался на пустоватом в это время проспекте и, не торопясь, не нарушая ни единого правила движения, чтобы никому в голову не пришло остановить его за превышение скорости, за резкий поворот, неловкий обгон, вот в таком неуязвимом режиме движения он миновал проспект, свернул в полутемную улочку, потом в переулочек и как бы растворился в большом южном городе, среди огней, среди машин и прохожих, среди обстоятельств и происшествий.

Уже в своем гараже, слепленном из ржавых листов железа, Ваня восстановил родной номер своей машины и отнес сумку с инструментом в безопасное место. У каждого наемного убийцы должно быть такое место. И лишь проделав все это, прокрутив мысленно все события вечера, все, что с ним произошло, и все, что могло произойти, Ваня вошел в маленький глинобитный домик, где жил со своей мамой, поздоровался, поцеловал женщину в щечку, посидел у телевизора, не слыша и не видя ничего, что происходило на экране, и лишь после этого прошел на кухню и выпил стакан водки.

Залпом.

Без закуски.

И лег спать.

И уснул.

Вот и октябрь.

Похолодало.

Вроде и солнце, вроде и море, теплый ветер с гор, а пляж по утрам стылый, галька холодная, ветерок на рассвете иначе, как бодрящим, не назовешь. К полудню пляж прогревается, и даже парапет становится теплым, почти как в июле, но море штормит, набегают тучи, пляжники тоскливыми глазами выискивают просветы в небе и ждут, ждут, пока солнечный зайчик, мелькнувший где–то на Карадаге, приблизится наконец к пляжу, коснется их истерзанных ожиданием бледных тел, покрытых гусиной кожей.

Но вода еще терпимая, прозрачная, и каждое утро, невзирая на ветер и дождь, я иду на пляж. Совсем недавно переполненный и шумный, он теперь почти пуст. Две–три одинокие фигурки, включая и мою собственную, можно увидеть и в восемь утра, и в десять.

Набережная тоже пуста.

Там, где недавно еще гремели оркестры южных ресторанов, теперь пустые проплешины – ни столиков, ни навесов, ни пестрых баров, предлагающих все напитки, которые только можно себе вообразить. Но и осталось ресторанчиков достаточно. Действуют «Кипарис», который мне почему–то все время хочется называть «Казимиром», гудит «Зодиак», тасуются «Бубны», салон Славы Ложко тоже не думает сворачиваться, и замечательный ансамбль из города Днепродзержинска продолжает сотрясать ночной воздух побережья. Моя любимая столовая «Восток» в самом конце набережной, у начала нудистского пляжа, закрылась, и ее директор Виктор Степанович, почти Черномырдин, единственное, что мог сделать для постоянного посетителя, это пригласить на прощальный обед сотрудников столовой.

Резко поубавилось киосков на набережной. Но, как и прежде, рослая красавица предлагает турецкую джинсу, маленькая красавица все еще надеялась продать «кодаковские» пленки, просто красавица сидела у витрины выгоревших газет и журналов, которые еще с июня, еще с июля лежали на южном солнце, и постепенно краски их выгорели настолько, что уже невозможно было отличить «Московский комсомолец» от «Комсомольской правды» ни по внешнему виду, ни по внутреннему содержанию. Впрочем, вполне возможно, что южное солнце здесь ни при чем, скорее причину нужно искать среди северных олигархов – раскаты битв этих титанов докатывались и до коктебельских скал. Обе эти газеты, продолжая материть коммунистическое прошлое, тем не менее корыстолюбиво не торопились отказываться от прежних названий.

И пляж нудистов тоже померк. Теперь мой лучший друг днепропетровский полубанкир–полукиллер Андрей уже вряд ли нашел бы для морской прогулки девушек с волосенками семи цветов радуги, тут ему пришлось бы умерить художественные капризы. Голые девицы еще оставались, но были печальны, их голые мужики пили уже не красное каберне, нет, они уже пили перцовую водку, а их голые отпрыски, прижав коленки к подбородкам, кутались в материнские юбки и стучали зубами.

Жору я нашел на его обычном месте – у пня за чайным домиком. Он ваял новое произведение. Опять все тот же мужской орган, но какой–то маленький, скрюченный – в полном соответствии с тем, что творилось на набережной, на пляже, что творилось в природе. Рядом на земле стояла початая бутылка мадеры, и Жора вместо приветствия протянул мне не руку, а эту самую бутылку, к которой я и приник охотно и даже с чувством какой–то свершенности.

– Жизнь продолжается? – спросил я, показывая на изваяние в его руках.

– И будет продолжаться еще некоторое время, – ответил Жора привычными своими словами.

– Что нового в большом коктебельском мире?

– Какой–то водила, вроде из Феодосии, обидел Славу Ложко. Он не виноват, он просто не знал, кто такой Слава Ложко.

– И что? – спросил я.

– Увезли.

– Славу?

– Нет, водилу увезли. Швы накладывают, гипс… Говорят, будет жить, – пояснил Жора, не отрываясь от работы.

– Слушай, а зимой ты тоже здесь работаешь, на этом пне?

– А где же? – удивился Жора.

– Так ведь снег!

– Какой снег в Коктебеле… Хочешь стихи почитаю… Сегодня утром меня посетили.

– Хочу.

Живу от пьянки и до пьянки…

И больше уж не на что жить…

Подайте хоть бледной поганки —

Бесплатно разок закусить!

– Ничего, – сказал я. – Жизненно. Спиши слова.

– Вечером. Кстати… Приглашаю… Слава Ложко в своем литературно–музыкальном салоне «Богдан»… – Все эти слова Жора проговорил старательно, медленно, чтобы не сбиться, но пока произносил, забыл, что именно хотел сказать.

– Меня приглашаешь?

– Угу.

– Куда?

– Так в салон же… Слава устраивает мой поэтический вечер. Карадагский поэт Георгий Сергеевич Мельник. Прошу любить и жаловать. Публику просим не бесноваться.

– Сегодня?

– Да, в восемь. Слава позволил мне пригласить друзей. Вот я тебя и приглашаю.

– Будет банкет?

– Во всяком случае, стол. Для героя вечера. Хочешь еще несколько строк?

– Хочу.

Не упрекай меня в холодности моей…

Я избегаю близкого свиданья…

Лишь потому, что чувства тем сильней…

Чем больше между нами расстоянье.

– Красиво. Но не верю.

– Я тоже, – сказал Жора. – Это преждевременные стихи.

– В каком смысле?

– Видишь ли… Они будут уместны лет через десять, когда мне стукнет… Когда мне стукнет на десять лет больше. Тогда я смогу их произносить в интимные моменты, сохраняя на лице хоть какую–то искренность. А сейчас…

Не мысля и дня без тебя,

Не выдержал долгой разлуки

И, душу на части дробя,

К другим стал протягивать руки.

В это верится?

– Легко и охотно.

– Слушай окончание…

Прости мой безнравственный путь,

Прими покаянные муки…

Не то что какие–то руки,

Я ноги готов протянуть.

– Нормально, – сказал я.

Жора читал стихи, будто рассказывал какую–то жуткую историю, которую не каждому можно доверить, – время от времени переходил на шепот, приближался к самому моему уху, словно боясь, что вот эту самую рифму, полную двусмысленности, услышит чужой человек и что–то такое сделает не только с рифмой, но и с самим поэтом. Потом он снова отдалялся и некоторые слова произносил громко и вызывающе, невзирая на тех хитрых и невидимых, которые спрятались в кустах, установили микрофончики, засели в чайном домике и подслушивают, подслушивают. Выкрикнув последние слова, Жора даже оглянулся с дерзостью во взоре – дескать, плевать я хотел на всех вас, ловящих каждое мое слово. Да–да–да! Я ноги готов протянуть!

– А стихи–то хорошие, – сказал я.

– Я знаю, – ответил Жора легко и беззаботно.

– А откуда знаешь?

– Уж если московские поэты, которым я иногда их читаю, могут под своими именами публиковать в столичных журналах… То, наверно, не так уж они и плохи.

– Было и такое?

– Случалось. Они, глупые, не понимали, что я им для этого и читал! – рассмеялся Жора и приник на несколько секунд к горлышку бутылки, из которой в него влился щедрый глоток золотистой мадеры.

– Для чего? – не понял я.

– Для меня ведь неважно застолбиться, прославиться… Главное – мысль на волю выпустить. Вот в этом они мне и помогают. Несколько раз слышал свои стихи по телевидению – какой–то питерский поэт так красиво их исполнял, с таким выражением, с таким чувством… Он, бедолага, даже прослезился, когда зал взорвался аплодисментами – любит зрительское признание.

Все это Жора произнес, не прекращая творить свое изделие, которое прямо на моих глазах приобретало вид совершенно неприличный. Жоре неизменно удавались те подробности, которые и делают обычную подделку произведением искусства. А все эти мелочи он, видимо, знал досконально, поскольку не было рядом никаких зарисовок, фотографий, медицинских атласов. Наверное, так и должно быть, иначе он делал бы не обобщенный образ, способный воспламенить угасающую человеческую плоть, как мужскую, так и женскую, а некое пособие для людей пустых и бестолковых, для людей, которые ничего не понимают ни в утренней мадере, ни в вечерней текиле.

Литературно–музыкальный салон Славы Ложко представлял собой несколько мрачноватое помещение на самом берегу моря. Собственно, при обилии солнца эта мрачноватость воспринималась как желанная, как спасительная. Салон вплотную примыкал к главной площади у писательской столовой и как бы отгораживал набережную от моря, благодаря чему люди, проходя мимо, могли свободно рассматривать, кто сидит в салоне, с кем, что пьет и чем закусывает. А дальше простиралось море, Карадаг с профилем Волошина или, уж во всяком случае, с профилем бородатого мужика – Волошину нравилось, когда говорили, что мужик похож на него, на Максимилиана. Он частенько воспевал свой профиль, правда, стихи его были не столь хороши, как у Жоры, не столь брали за душу.

К восьми вечера почти все столики были заняты, толпа менее обеспеченных граждан, тех, кто не в состоянии был оплатить ужин со стихами, толпилась у входа, чтобы хоть глазком взглянуть на живого поэта, хоть строчку услышать и тем утолить духовный голод. Внутри грохотал днепродзержинский ансамбль, вооруженный громадными динамиками. От чарующих звуков оркестра подпрыгивали столики, скользили по скатертям пустые фужеры, правда, полные стояли более устойчиво, и потому посетители не спешили их опорожнять.

Салон хорош был еще и тем, что Слава предусмотрел самостоятельный выход на пляж, и человек, войдя с набережной, мог спокойно уйти незамеченным по узкой железной лестнице, спускающейся к морю. Однажды я уже воспользовался этой лестницей, и все получилось как нельзя лучше.

На стенах висели фотографии, на которых Слава Ложко был запечатлен с выдающимися отдыхающими: писатели, местные власти, редакторы журналов, печатавшие его стихи. Столик для героя вечера был установлен недалеко от сцены, но сидеть там не было никакой возможности – звуки оркестра, тысячекратно усиленные динамиками, создавали ощущение откровенного истязания.

Жора пришел прямо от парапета – отряхнул руки от каменной пыли, он как раз заканчивал очередное произведение, сложил в черную свою клеенчатую сумку головки женские, мужские, прочие головки и через две минуты был в салоне.

Место, где Слава накрыл стол, меня вполне устраивало – за спиной стояла кирпичная стена, отделяющая меня от тех, кто в данный момент прогуливался по набережной. Среди гостей за нашим столом оказался и рыжий лейтенант – он чуть запоздал и, увидев меня, так радостно рванулся к столику, что, казалось, мечтал об этой встрече не один год.

– Приветствую! – Он пожал мне руку и уселся рядом.

– И я очень рад вас видеть! Как продвигается расследование?

– А! – Он небрежно махнул веснушчатой ладошкой. – Все остановилось. Никакого движения вперед.

– Неужели так чисто сработано?

– Сработано не очень чисто… Но ведь вы знаете, что Коктебель – проходной двор.

– В каком смысле? – вежливо поинтересовался я, стараясь перекричать хитроумный музыкальный инструмент, который гудел трубой, скрипел скрипкой, потом вдруг заблажил аккордеоном и под конец вообще ударился в какой–то бандитский присвист.

– Скорее всего, убийца умотал отсюда в тот же вечер.

– Вполне возможно. Во всяком случае, я бы на его месте поступил точно так же.

– Да? – удивился лейтенант в какой–то невероятной тишине – оркестр замолк, и девушка, которая только что сотрясала воздух львиными рыками, волчьими воями, слоновьим трубным ревом и еще черт знает чем, отложила наконец свой микрофон в сторону и так легко спрыгнула с эстрады, будто не она исторгала из себя все эти чудовищные звуки. – Вы хотите сказать, что вполне могли оказаться на его месте? Я правильно понял?

– Нет, неправильно. Я сказал предположительно. А вы, видимо, приняли мои слова за признательные. Как вы относитесь к сухому вину?

– Прекрасно! – воскликнул лейтенант. – Тем более что на столе, кроме алиготе, ничего нет.

– Жора, а ты как?

– Нет–нет, я потом наверстаю. А то все стихи перезабуду… – Он сидел, подперев щеку кулаком и отсутствующе глядя в зал.

– Печально, когда смерть настигает человека в таком прекрасном месте, – проговорил лейтенант, залпом выпив стакан.

– А что, есть места, где смерть не столь печальна? – спросил Жора с прежней отрешенностью.

– Не знаю, не думал… Наверно, везде это все–таки нежелательное явление.

– Знаешь, как я бы хотел умереть? – спросил Жора, почему–то оживившись. – Чтобы без следов.

– Без следов? – дернулся лейтенант. – Без следов ничего не бывает. Ничего.

– Умереть так, – продолжал Жора, как бы не слыша лейтенанта, – чтобы не осталось от меня ни трупа, ни отдельных частей. Был я – нет меня. Где я, что со мной, куда пропал, надолго ли… Чтобы ни у кого не нашлось ответов на эти вопросы. Был – нету. Все. Ветер в ветвях прошумел, где–то на Карадаге гром прогремел, упали редкие капли дождя… И все.

– Сесть в лодку, – заговорил рыжий лейтенант, – отплыть в море, привязать камень к ногам и перевалиться за борт. Ничего не останется.

– Не годится, – Жора отрицательно покачал головой. – Все равно волны вытолкнут на берег нечто кошмарное… Кстати… А знаешь, как я поступил с первой сотней камней, которым придал форму женских головок, чудищ морских, улиток, ящериц?.. Я все их выбросил в море. Сто камней.

– Зачем?

– Глупость, конечно… Я подумал так… Вот море во время шторма выбросит их на берег, люди будут находить и удивляться – надо же, что море может сделать из обыкновенной гальки.

– Подлог! – заявил лейтенант.

– Не понял? – Жора повернулся наконец в его сторону.

– Собственные деяния пытался приписать другому.

– Кому?

– Морю. – Лейтенант так же залпом опрокинул второй стакан алиготе.

– Да, за мной это водится, – кивнул Жора и опять уставился в сторону Карадага.

Подошел Слава Ложко – большой, розовый, как сердолик из Лисьей бухты, с короткими седыми волосами, взором веселым и наглым. И сразу, едва он только появился в зале, забегали официантки, снова рванулись было на сцену музыканты, но Слава мановением сильной руки вернул их на место, за столик в углу.

– Жора! – сказал он властно и положил кулак на стол. – Если опять начнешь шептать в микрофон – выгоню.

– Понял, – кивнул Жора.

– Чтоб с чувством, с толком, с расстановкой.

– Понял.

– Микрофон держи у самых губ. И это… Без мата. У меня заведение приличное, и некоторых твоих произведений публика не потерпит. И я не потерплю.

– Понял.

Слава поднял обнаженную загорелую руку и щелкнул в воздухе пальцами. И тут же рядом возникла, словно сгустившись из жаркого ресторанного воздуха, Аллочка, с которой мы иногда обмениваемся взглядами пристальными, но совершенно невинными.

– Коньяк, – сказал Слава.

И Аллочки не стало.

Через доли секунды я увидел ее уже возле стойки бара.

– Как тебе это удается? – спросил я.

– Они все меня любят, – ответил Слава.

– Любовью брата?

– Ни фига! Понял? Они меня любят настоящей любовью. Понял? Самой настоящей. С кровью и страстью, с гневом и восторгом!

– Все?

– Без исключения.

– И тебя хватает?

– Еще остается.

– А куда деваешь остатки?

– Переплавляю в стихи. Видишь диплом? – Слава ткнул мощным указательным пальцем в цветастую бумагу на стене. – Международная премия за достижения в области поэзии.

– Круто, – сказал я со всем уважением, какое только мог изобразить. – Говорят, вчера тебя кто–то хотел обидеть?

– Вчера?

– Возле базара.

– А, – Слава счастливо рассмеялся. – Он больше никого не обидит. А его теперь может обидеть кто угодно.

– Круто, – повторил я.

Славе понравилось мое одобрение, и он несколько мгновений смотрел в упор, как бы проверяя мою искренность. Видимо, я выдержал испытание, потому что он, чуть наклонившись ко мне, но не снижая голоса, сказал:

– Этот тип подозревает тебя в убийстве, – и указал на лейтенанта. – Ты поосторожней с ним.

– Я? – возмутился лейтенант, но была, все–таки была в его возгласе легкая сконфуженность.

– Знаю, – сказал я.

– Откуда? – требовательно спросил Слава.

– Он сам мне сказал.

– Дурак потому что, – подвел итог нашему разговору Слава и, встав, решительно подошел к микрофону. Как он представлял Жору Мельника, я не помню, поскольку у входа со стороны набережной появилась Жанна. Она помахала мне рукой, я ответил. Легко проскользнув между посетителями, Жанна подошла к нашему столику и села на стул, с которого только что поднялся Слава.

– По какому случаю пьянка?

– Георгий Сергеевич Мельник сегодня будет читать свои потрясающие стихи. Коктебельский цикл.

– А, знаю! Если ты в чужой постели и, конечно, не один, значит, точно в Коктебеле… Дальше забыла.

– Извините, мне пора, – сказал Жора и покорно, даже как–то подневольно направился к микрофону. Раздались жидкие, пьяные аплодисменты.

Жора стоял у сцены с таким выражением, будто не совсем понимал, зачем здесь оказался и как ему дальше быть, чтобы ответить на обращенные к нему взгляды.

– Ладно, прочту, – сказал он. – Так и быть… Авось что–нибудь из этого получится… Поехали, – сказал он самому себе.

Пьем за здоровье, пьем за встречу,

За одоленье всех преград!

И льются пламенные речи,

И я тебе, и ты мне рад…

Но, помня горькие примеры,

Свои помятые бока,

Вот главный тост – за чувство меры,

Мне незнакомое пока.

Жора неловко поклонился, помолчал.

– А знаешь, стихи–то – ничего, – сказала Жанна.

– Обалденные стихи.

Жора снова заговорил в микрофон:

На берегу, на пляже, из бокала

Мы пили крепкое вино.

А возле нас волна ласкала

Песочно–галечное дно.

К закату солнечного света,

Почуяв бодрости приток,

Я начал говорить про ЭТО,

Ты ж стала говорить про то,

Что я тебя совсем не знаю,

Еще бы надо закусить,

Что мужу, мол, не изменяю,

Неплохо бы еще испить…

Я взял еще. А к ночи где–то

Вино дает обратный ток —

Ты стала говорить про ЭТО,

Я ж – ни про ЭТО, ни про ТО.

Жора продолжал читать стихи, захмелевший лейтенант смотрел на меня с пьяной пристальностью, как смотрят на человека, который двоится в глазах, и ты не знаешь, какой из двух сидящих перед тобой – настоящий. Я понимал, что раздваиваюсь у него не только после алиготе, на которое лег коньяк, но и в его уголовных папках. У меня тоже было не все в порядке со зрением и по той же причине – алиготе плюс коньяк. Рядом сидела Жанна, в полумраке светилось ее загорелое плечо. А потом я вдруг осознал, что Жора давно рядом, гремит оркестр, и Слава, слушая звериные рыки из динамиков, получает неизъяснимое наслаждение. Видимо, он был человеком более современным.

А потом Жора пригласил Жанну танцевать.

И здесь произошло маленькое событие, почти неуловимое, почти незаметное. Когда поэт склонился в полупоклоне перед Жанной, а это было для нее полной неожиданностью, она дернулась было оставить сумочку на месте, но тут же, спохватившись, снова ее взяла, хотя лучше будет сказать – схватила. И пошла танцевать с сумочкой. Но Жора привык к другим манерам. Спокойно и твердо он взял сумочку из рук Жанны и, поскольку она была на длинном ремешке, повесил ее на спинку стула.

И повел женщину в танцующий круг.

Я сидел, отодвинувшись от стола, закинув ногу на ногу, и руки мои лежали на коленях. Но что–то меня зацепило, что–то ворвалось внутрь хмельного моего сознания, и прошло несколько минут, пока я сообразил, в чем дело.

Сумочка!

Когда я это осознал, у меня не осталось никаких сомнений, я твердо знал, что делать. Опустив руки, я в полумраке ресторана нащупал сумочку. Она висела совсем рядом, и открыть ее не составляло труда. Я смотрел на Жанну, она смотрела на меня, мы были едины, пальцы мои в эти же самые секунды, нащупав несложный замочек, спокойно отодвинули один шарик относительно другого и скользнули в сумочку.

У меня не было никаких ожиданий или предчувствий. Просто сработало нечто криминальное, тем более что рядом, с другой стороны стола, сидел бдительно–рыжий лейтенант и что–то говорил мне о своей опасной работе.

Едва пальцы мои погрузились внутрь сумочки, я сразу нащупал, сразу узнал, сразу протрезвел – у меня в руке был холодный ствол пистолета. Я нащупал даже насечку рукоятки, кнопку предохранителя.

Танец кончился, Жанна, счастливо улыбаясь, шла к столику, за ней, поддерживая ее под локоток, шел не менее счастливый Жора. И я счастливо улыбался, глядя на них. А пальцы мои в это время, покинув криминальные внутренности сумочки, легонько соединили два шарика. И я не столько услышал, сколько почувствовал – замочек легонько щелкнул.

Чтобы оправдать свои опущенные вниз руки, я подхватил стул снизу и чуть сдвинулся в сторону, чтобы Жанне было легче пройти на свое место.

Она пытливо посмотрела мне в глаза – то ли там выражение, которое она оставила несколько минут назад? Выражение оказалось точно таким же, и она успокоилась. Тем более что сумочка опять лежала у нее на коленях, на загорелых коленях, по форме чем–то напоминающих большие, зрелые яблоки.

Может быть, даже антоновку.

– Твои колени напоминают большие спелые яблоки, – сказал я, наклонившись к Жанне. – Может быть, даже антоновку, – иногда совсем неплохо озвучивать свои мысли – это создает ощущение искренности.

– Неплохо, – зарделась Жанна. – Мне нравится. Продолжай.

– Здесь?!

– А ты что имеешь в виду?

– А ты? – спросил я.

Она некоторое время молча смотрела мне в глаза, потом положила легкую свою ладошку мне на колено и чуть сжала. И я понял – будет ночь и будет утро.

– Хотите для вас двоих прочитаю стихи? – Жора все видел, все понимал.

– Да, – сказала Жанна.

Я на юге, я у моря —

Восхитительный обман!

Груз семейный на просторе

Растворился, как туман.

У брегов волна седая

Прерывает свой напев,

Рядом, бедрами играя,

Ходят стаи юных дев.

Слово за слово – общенье,

Начинается роман.

И для полного сближенья —

Славы Ложко ресторан.

А наутро, изможденный,

Просыпаюсь, чуть дыша,

Голый, неопохмеленный

И к тому же без гроша…

Что вы на это скажете?

– После таких стихов… нам пора уходить, – добавил я.

– Как я вас понимаю, – простонал Жора.

Выговский не жалел денег на обустройство фирмы. Приобретение и ремонт старого особняка обошелся ему в миллион долларов, даже чуть побольше. Теперь он мог приглашать в свой кабинет людей любого пошиба, просто любого. Если бы вдруг у него в гостях оказался президент страны, Выговский все равно выглядел бы достойно. Его ближайшие соратники тоже сидели в кабинетах, ничуть не уступающих министерским. Ему удалось даже отвоевать у городских властей небольшую площадку перед домом под стоянку машин. Он велел мастерам замостить ее фигурными плитками, поставить невысокий забор из кованых кружев, на новые дубовые двери прикрепить роскошные медные ручки. На решетки для окон Выговский тоже не поскупился. Как и на камеры кругового обзора – охрана внутри здания прекрасно видела все, что происходит снаружи. Сразу было видно – здесь расположена фирма богатая, процветающая, могущественная.

По стране открывались все новые магазины «Нордлеса», работали пилорамы, уходили через Босфор суда с лесом, брусом, досками – все международных стандартов. Новый сотрудник фирмы Курьянов обеспечивал бесперебойную отправку грузов в самом щадящем режиме.

Но и аппетиты его росли.

А не надо бы ему жадничать, не надо бы…

Жадность фраера погубит.

Как и прежде, правой рукой Выговского был Здор – он единственный имел право входить к нему без предупреждения. Но пользовался этим своим преимуществом чрезвычайно редко, прекрасно понимая – не надо злоупотреблять, не надо.

Охрана особняка на внутренних мониторах давно заметила странного человека, который вот уже несколько раз проходил мимо, но не останавливался, хотя на окна смотрел пристально, поворачивая голову, насколько позволяли шейные позвонки. И когда, появившись в очередной раз, он направился к входу, его уже ждали.

Раздался звонок – человек нашел нужную кнопку.

– Слушаю вас, – проскрежетало из встроенного динамика.

– Мне к руководству.

– Вы договаривались?

– Нет.

– В таком случае руководство не может вас принять.

– Речь идет о миллионах долларов. Доложите, пожалуйста.

Сначала охранник доложил о посетителе Здору, тот выслушал, подумал и отправился к Выговскому.

– Игорь… Какой–то тип говорит о миллионах долларов.

– Где он? – спросил Выговский.

– На пороге.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Кого он спрашивает?

– Руководство. Не называя фамилий.