Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Может, и сталкивались, но запомнить… – я беспомощно развел руками. – Не запомнил. Может, он одет был иначе, встретил, к примеру, но в плавках, в трусах, шортах… Когда человек умирает, он всегда меняется. Мы же сталкиваемся друг с другом в основном на пляже, а голые… Голые все одинаковы.

– И в постели тоже, – на какие–то свои мысли откликнулся лейтенант.

– Когда как.

– Да–да, я понимаю. Извиняюсь, конечно. Ведь он был вооружен… Пистолет с глушителем… Оружие киллера. На кого–то охотился, – произнес наконец лейтенант слова, к которым пробирался долго, но безошибочно. – Да, он охотился. Но нарвался на отпор. Кто–то оказался хитрее и ловчее. Профессиональнее.

– Удачливее, – подсказал я, не заметив, как произнес это слово.

Лейтенант внимательно посмотрел на меня, склонил голову вперед, как бы упершись в невидимую преграду, которая мешала ему все понять и все увидеть.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, – я пожал плечами. – Просто поддержал вашу мысль. Вы перечислили факторы, которые позволили в той ночной схватке, если она, конечно, была… победить тому, а не этому. Вот и все. Как я понимаю, удача в таких делах может оказаться решающим фактором.

– Значит, удачливость, говорите, – продолжал лейтенант, не обратив внимания на мою словесную дымовую защиту. – Можно было бы предположить, что пистолет, оказавшийся при нем, как раз и был орудием убийства. Но нет! Застрелили его из другого пистолета. А поскольку выстрелов никто не слышал, то он тоже был с глушителем. То есть встретились в ненастную ночь два крутых мужика.

– Я читал в газетах, что киллеры бросают на месте преступления использованное оружие… Может быть, тот пистолет, который был при нем… и есть орудие убийства.

– Не надо, – лейтенант поднял вверх указательный палец. – В его пистолете не хватает одного патрона. Мы его нашли. Он успел выстрелить один раз. А в трупе – четыре дырки. Две пули в животе, одна в груди и, конечно, контрольный выстрел в голову. Визитная карточка любого приличного киллера. Значит, тот, в кого он успел выстрелить… Ушел. Может быть, даже с пулей. Дождь, – неожиданно закончил лейтенант.

– Не понял?

– Дождь смывает все следы. Детектив такой есть. Допускаю, что второй участник полуночной схватки тоже был ранен, из него тоже хлестала кровь… Но этого мы уже доказать не можем.

– Вывод напрашивается сам собой, – сказал я.

– Ну?

– Поликлиники, больницы, аптеки, частные врачи… Их всех надо обойти.

– Правильно, – кивнул лейтенант. – Уже.

– Быстро работаете.

– Стараемся. Но кто второй? Кто смог завалить такую махину? Вы видели этого мужика? Кошмар. А его, как теленка. С пистолетом в руке. Выстрелить успел. Такие не промахиваются. Где этот подранок? Где прячется и зализывает свои раны? Не верю я, что этот тип промахнулся. Мне уже некоторые говорили – видели его на набережной. Многие видели. Ни с кем в контакт не вступал. Шашлык ел в одиночку, коньяк пил в одиночку, на пляже лежал в одиночку. Кого он ждал?

– Ждал? – переспросил я, подталкивая лейтенанта к следующим его выводам, неплохим, между прочим, выводам. Грамотно у него все выстраивалось.

– И дождался! – указательный палец лейтенанта, как некое предупреждение, снова замер передо мной. – Он ведь его дождался!

– Действительно, – пробормотал я.

– И где?! – Лейтенант уставился мне в глаза с такой пристальностью, что у меня мурашки пробежали по спине.

– Как где? – это единственное, что я сообразил спросить.

– Где он дождался свою жертву? Под вашими окнами. – Лейтенант откинулся назад и в упор, с торжеством посмотрел мне в глаза. Будто уличил меня в ночном убийстве.

– Вывод убедительный.

– Я еще не все сказал. – Лейтенант снова уставился зелеными своими глазами в пространство, которое простиралось перед ним. И ни замызганные обои, ни торчавшие из них гвозди, на которых когда–то висели картины, – ничто не могло остановить его пронизывающего взгляда. – Ночь, дождь, гроза. Правильно?

– Да, все так и было, – подтвердил я.

– А он в белом костюме и при галстуке тащится в парк Дома творчества… Вы видели, какая лужа при входе сюда с площади? Десять на десять метров. Глубина – до сорока сантиметров. У этой лужи своя история, я помню ее с детства. Она всегда там образуется после хорошего дождя. Потом медленно куда–то впитывается, куда–то уходит. К обеду ее не будет. Так вот этот тип, – лейтенант снова кивнул в сторону моего окна, – полез в эту лужу, не боясь запачкать штанишки, промочить носочки… У него ноги насквозь мокрые.

– Так ведь дождь?

– Не надо, – лейтенант опять поводил рыжим веснушчатым пальцем перед моим носом. – По этой луже он прошел перед самой своей смертью. У него туфли, полные воды до сих пор. Дождь не наполнит туфли водой. Пальцы все равно останутся сухими. Значит, он все–таки прошел по этой луже. За кем? К кому так торопился? Что гнало его в эту грозовую ночь?

– Действительно.

– И с пистолетом в руке, – добавил лейтенант многозначительно. – С навинченным глушителем. Со снятым предохранителем. Кого он выследил? И кто, в конце концов, оказался удачливее, на чем вы все время настаиваете?

– Да я вроде не очень–то и настаиваю…

– Не надо! – На этот раз лейтенант выставил вперед розовую свою ладошку. – Коктебель – поселок небольшой, отдыхающих в сентябре остается немного, все на виду… Найдем. Кстати, когда собираетесь уезжать?

– Побуду пока.

– Паспорт с собой?

– По–моему, остался в администрации. Они взяли у меня в самом начале… Там что–то с пропиской, с выпиской…

– Да–да, так обычно делается. Значит, в ближайшую неделю никуда не собираетесь?

– Пока Жанна здесь… – начал я с улыбкой и замолчал.

– Прекрасно вас понимаю. Ну что ж, – лейтенант поднялся, – приятного отдыха. В Коктебель заглянуло бабье лето. Вам повезло. И с девушкой тоже. У меня такое ощущение, что она тоже кого–то ждала… Не вас ли, случайно?

– Я же говорил, мы здесь познакомились. На пляже.

– Да, я помню, вы именно так и сказали. Чем меня немало удивили. Да, это вам удалось.

– Чем же я вас удивил?

– Эта девушка не знакомится на пляже.

– Видимо, я – редкое исключение?

– Очень редкое. Мы еще увидимся, да?

– Всегда к вашим услугам.

– С вами приятно разговаривать.

– А я, честно говоря, вообще первый раз присутствовал при анализе происшествия, причем анализе профессиональном.

– Спасибо, – зарделся лейтенант – рыжие краснеют яростно, сразу всем лицом и, зная об этом, смущаются еще больше. – Мне кажется, что если я и допустил какие–то ошибки, то незначительные, а?

– Великие произведения всегда имеют некоторые погрешности, но они только украшают их, – ответил я со всей галантностью, на которую был только способен.

– Мне кажется, это не касается следствия. Ошибка, она и есть ошибка, – он обвел взглядом мою комнату. И я, кажется, даже физически почувствовал, как хочется ему, как нестерпимо хочется прямо сейчас, сию минуту все здесь перевернуть вверх дном и осмотреть каждую тряпку – нет ли на ней крови, каждую железку – не пистолет ли это с глушителем, каждую бумажку – не документы ли это Мясистого. Но к подобным устремлениям я уже был готов. – Хороший номер, – сказал рыжий, чтобы хоть как–то объяснить свое затянувшееся молчание.

– Я не выбирал. Мне предложили, пришлось взять.

– Первый раз в Коктебеле?

– Нет, бывал и раньше, – наконец–то я получил возможность искренне и правдиво ответить хоть на один вопрос.

– Да, побывав здесь хоть раз, уже нельзя забыть коктебельского моря. Особенно если это связано с хорошими впечатлениями.

– За плохими впечатлениями в отпуск не едут, – слова сами собой получились такими светскими и обтекаемыми, что я даже испугался – не сказал ли какую глупость.

– Что это у вас? – неожиданно спросил лейтенант, показывая на содранный мой локоть – все–таки он высмотрел небольшую травму, след ночных похождений, все–таки высмотрел.

– Да так, – небрежно махнул я рукой, провоцируя, сознательно подталкивая его к следующим вопросам. И, конечно, он клюнул на эту наживку, конечно, захотел уточнить.

– Ну а все–таки? – Лейтенант даже подошел поближе, чтобы рассмотреть содранный локоть во всех подробностях.

– Вражеская пуля, – ответил я словами из анекдота.

– Пуля? – он услышал только это слово. Анекдот не пришел ему в голову, да и шутки он не пожелал услышать. Все правильно – нельзя совершать ошибок. Но дело в том, что большие промахи всегда прикрываются маленькими ошибками. Промахи посылают их вперед, как живой щит из мирных жителей, а сами просачиваются, проникают и захватывают самые важные участки разума – для красоты слога можно выразиться и так.

– Да какая пуля, что вы! – рассмеялся я. – Пуля разве такие следы оставляет?

– А что оставляет такие следы? – бдительно спросил он.

– Галька на пляже, если приземлиться не слишком мягко, доска забора, дверной косяк при неосторожном с ним обращении…

– Угол дома?

– Угол дома, – подтвердил я.

– Или какого–нибудь киоска, ларька, будки?

– Совершенно верно.

– В том числе трансформаторной будки? – Два зеленоватых глаза уставились на меня с такой пристальностью, что не рассмеяться было просто невозможно.

И я рассмеялся, насколько мне это удалось.

– Вам виднее.

– Хорошо, – он кивнул головой, как бы проглатывая свои доводы и подозрения, чтобы лучше их сохранить, – так проглатывают важные записи опытные подпольщики. – Тогда такой вопрос… Вы сказали, что пули оставляют не такие следы… Сказали?

– Наверно, – я пожал плечами. – Уж если мы с вами говорим об этом, то… Вполне возможно.

– Ну как же, как же! – зачастил лейтенант. – Вы как бы пошутили, сказав, что это след вражеской пули. Но потом спохватились и стали утверждать, что пули таких следов оставлять не могут. Было?

– Видите ли, товарищ лейтенант, – обратился я к рыжему как можно уважительнее, помня, что именно уважительность подобные люди ценят больше всего, очень им нравится, когда их чтут искренне и глубоко. – Я преклоняюсь перед вашим профессиональным мастерством. И потому ни от одного своего слова не отрекаюсь. Если вы утверждаете, что я так сказал, значит, я так сказал. Но дословно своего выражения не помню.

– Зато я помню! – горделиво произнес рыжий.

– Значит, мы не пропадем! – заверил я его.

– Так вот вопрос… Откуда вам известно, какие следы на живом человеческом теле оставляет пуля? Может быть, у вас есть опыт войны, опыт охраны порядка, опыт…

– Бандитский, – подсказал я и тут же пожалел – рыжий все воспринимал всерьез. – Шучу, – заверил я его, прижав обе свои ладошки к груди. – А что касается опыта… Да никакого опыта. Просто в кино видел. Сейчас в кино столько всего показывают, что у людей, даже очень далеких от криминальной жизни, складывается достаточно полное представление о том, чего они в жизни никогда не видели.

– Возможно, – холодновато ответил рыжий.

Его, видимо, огорчило, что на заковыристый, уличающий вопрос можно ответить так легко и просто. Я давно для себя решил, что на самые убойные вопросы надо отвечать как можно примитивнее, проще, глупее. И действует, убеждает больше, чем ответ обстоятельный, со знанием всех тонкостей дела. Что получается – ученость стала выглядеть глуповато, а глупость приобрела черты некой жизненной умудренности. Это все телевидение – картинка убеждает, а что при этом говорит человек с экрана, его личное дело.

Выходя из номера, лейтенант на секунду задержался в прихожей, наткнувшись взглядом на мои грязные туфли, чуть повернулся ко мне, видимо, хотел о чем–то спросить, но сам нашел ответ и промолчал, хотя далось ему это нелегко. На площадке он подергал ручку двери соседнего номера, вопросительно посмотрел на меня.

– Вы знакомы с этим жильцом?

– По–моему, там нет никакого жильца. Почти все номера пустые. Сентябрь – вы сами говорите.

– Я говорю? – удивился рыжий.

– Все говорят, – усмехнулся я. – Ведь действительно наступил сентябрь.

– Вот здесь вы правы, – значительно произнес лейтенант и, пожав мне руку, сбежал по лестнице вниз. Оглянувшись на прощание, дружески махнул рукой и скрылся в слепящем солнечном свете, которого уже никогда не увидит несчастный Мясистый.

А я этот свет видел.

И буду видеть еще некоторое время.

В самом конце второго тысячелетия получила неожиданное развитие странноватая область человеческой деятельности – заказные убийства. Вроде и раньше все это было, мысль человеческая не дремала, развивалась и в этом направлении, изумляя время от времени простодушных обывателей изобретательностью и необычайностью результатов. Но все это было от случая к случаю, и каждый раз, когда происходило очередное заказное убийство, люди успевали забыть о предыдущем и удивлялись, ужасались с обновленной искренностью. Назвать все это областью деятельности, мощным ответвлением человеческой цивилизации, как это случилось в последние годы тысячелетия, конечно, было нельзя. Но даже единичные случаи сделали свое дело. Они дали толчок мысли ищущей и нетерпеливой, всколыхнули натуры непоседливые и дерзкие, создали характеры, жаждущие справедливости немедленной и окончательной.

И, как говорили мыслители всех времен и народов, потребовались общественные условия, потребовался спрос на заказные убийства и на их исполнителей. А спрос, естественно, рождает предложение. И нашлись, нашлись люди, повылезали из каких–то неприметных щелей, где они, возможно, десятилетиями вытачивали бы гайки, сверлили дырки, развинчивали и завинчивали, заполняли бы ведомости, подшивали бумаги, стояли бы перед начальством, вытянув ручки вдоль туловища и покорно склонив свои головки, достаточно бестолковые, между прочим, головки.

А тут вдруг – спрос!

Как гром среди ясного неба! Представляете – гром среди ясного неба!

И потянулись, потянулись их руки к делам большим и судьбоносным, решительным и быстрым, потянулись к инструментам совершенно другим – к пистолетам, автоматам, гранатометам, к минам и фугасам, к взрывчатке, которая по внешнему виду напоминает такие мирные, такие невинные вещи вроде сахара, сырого теста или хозяйственного мыла.

И пошло, пошло, сдвинулось дело, результаты с самого начала оказались просто прекрасными, убийства удавались, и неплохо – найти исполнителей было совершенно невозможно. Человек, который взял бы на себя труд систематизировать, описать, создать некую классификацию заказных убийств последнего десятилетия века, наверняка вошел бы в историю криминалистики, надолго прославил бы свое имя. Найдется такой человек, наверняка найдется, есть уже робкие попытки, есть первые успехи.

Мысль человеческая ни в чем на месте не стоит, и умы пытливые, стремящиеся к новому, неизведанному, и здесь нашли свое применение. Наверно, не осталось ни одного способа исполнить задуманное, который бы не опробовался, не испытывался. Применялись различные яды – от химических и растительных до змеиных и радиационных, в пищу клиентам подмешивалось толченое стекло, в котлеты впрыскивалась ртуть, а уж что вливалось в спиртные напитки – требует отдельного исследования. Отдельного исследования наверняка требует взрывчатка. Взрывались машины, канцелярские столы, взрывались портфели и мобильные телефоны, авторучки и бутылки, прекрасно показала себя взрывчатка, заложенная в торты, почтовые посылки, детские игрушки.

Но, наверное, наибольшее применение получил способ обычного, без всяких премудростей расстрела. При стрельбе из снайперской винтовки целая толпа телохранителей, окружившая клиента плотным кольцом, ничего не сможет поделать. Если стрелок расположен на чердаке, в квартире на третьем или тринадцатом этаже – успех почти стопроцентный. Некоторые предпочитали стрелять в упор, иные – в кабинетах и на лестничных площадках. Удобно стрелять в пловца, который, ничего не подозревая, простодушно плещется в теплой воде, под летним солнцем, а красивая девушка призывно машет ему с берега и зовет, зовет к себе, а он плывет, выбрасывая руки вперед широко и устремленно. В этот момент происходил выстрел, неслышный и невидимый. Человек как бы случайно нырял, голова его скрывалась в воде, а девушка продолжала махать своей трепетной ладошкой.

Но он больше уж и не выныривал.

Это красиво смотрелось со стороны, даже как–то гигиенично. Клиент никого не удручал безобразной своей простреленной головой или еще чем–то простреленным. А через несколько дней, когда труп обнаруживали мальчишки из соседней деревни, все уже успевали смириться с безвременной кончиной и слишком уж больших душевных терзаний находка ни у кого не вызывала.

Но наибольшее распространение получило заказное убийство клиента на пороге собственного дома. В этом была даже некоторая гуманность, потому что клиент сразу же после кончины попадал в руки родных и близких, в руки соседей и ближайших друзей. Дело в том, что у своего дома, при виде светящихся окон своей квартиры, клиент расслабляется, теряет бдительность, чувствует себя в безопасности и уже не столь внимательно смотрит по сторонам.

Причем убийца может войти в дом, постоять в подъезде, выкурить сигаретку, перемолвиться словцом–другим с соседями, дескать, задерживается ваш–то. Его успокаивают, заверяют, что все равно придет нужный человек, некуда ему больше идти, а если и задерживается, то от бесконечности забот, трудов и волнений. И наступает момент, когда кто–то говорит убийце – а вот, мол, и он, вот вы и дождались. Убийца сбегает по лестнице, на ходу передергивая затвор пистолета, торопится навстречу клиенту, тот тоже торопится, и, наконец, на одном из пролетов лестницы они встречаются…

Именно такой способ решения жизненных своих проблем выбрал Курьянов – человек обстоятельный, в делах неторопливый, но надежный. Мешал ему Гущин последнее время, мешал и вел себя непростительно дерзко, с оскорбительной самостоятельностью.

А кого это не заденет?

Курьянов вдруг остро ощутил пренебрежение к себе. Он многое мог перенести в жизни, многое переносил. Его можно было материть, понижать в должности и вообще выгонять со службы, что и случалось не единожды, но пренебрежения… Что–то в его глубинах, в непознаваемой части организма напрягалось, и Курьянов уже не мог ничего с собой поделать, во власть вступал инстинкт – древний, почти первобытный.

А тут произошел случай, когда к инстинкту в качестве мощной поддержки подключился и расчет, обыкновенная корысть заявила о себе во весь голос. И Курьянов не стал сопротивляться, да что там сопротивляться – рванулся в новую, рисковую жизнь со всей энергией, которая таилась в его большом розовом теле, наполненном страстями и желаниями.

Пришел день, пришел час, когда надо было принимать решение. Курьянов узнал, что удалось, удалось все–таки Гущину отправить еще одно судно с лесом без его, курьяновского, ведома. Сумел обойти, кинуть, проявив непростительное пренебрежение.

– Очень хорошо, – сказал Курьянов, и даже сквозь обильные щеки видно было, как дрогнули, напрягшись, его желваки. – Очень хорошо, – повторил он уже с облегчением – все решилось как бы само собой, и теперь его решения просто вынужденны. Гущин сам снял с него груз колебаний, сомнений, неуверенности. – Очень хорошо, – повторял Курьянов весь день.

Он проводил какие–то совещания, летучки, диспетчерские разборки, звонил и сам отвечал на звонки, что–то поручал секретарше, гневался и радовался, но главное, самое главное не оставляло его ни на секунду. Время от времени, среди разговора, среди людей, сам того не замечая, он произносил вслух одни и те же слова:

– Очень хорошо. Очень хорошо, дорогие товарищи.

Где–то глубоко в его сознании шла напряженная работа, просчитывались варианты, тасовались люди, мелькали деньги, которые он потратит, которые получит. Его тревожила непредсказуемая опасность, но подстегивала обида и допущенное по отношению к нему все то же пренебрежение.

– Очень хорошо, – произнес Курьянов в очередной раз уже на закате, в конце рабочего дня, когда опустели коридоры управления порта и ушла по его же настоянию секретарша Наденька, ушла несколько озадаченная, поскольку больше привыкла задерживаться, нежели уходить до окончания рабочего дня. Так вот, когда солнце красными бликами озарило летнее море, он набрал телефон, который вертелся у него на кончике указательного пальца всю последнюю неделю. – Ваня? – вкрадчиво спросил Курьянов.

– Ну?

– Это я… Узнаешь?

– С трудом, – ответил голос с едва уловимой приблатненностью.

– Повидаться бы, Ваня.

– Вот теперь узнаю.

– Ты как сегодня?

– Нет проблем.

– Есть такая кафешка поганенькая… «Аэлита» называется.

– Знаю.

– Ровно через час я буду проезжать мимо. Ровно через час, – повторил Курьянов.

– Усек.

– Я остановлюсь… Ты знаешь где…

– Знаю.

– Я остановлюсь ровно на десять секунд.

– Мне этого хватит, – голос собеседника сделался улыбчивым, он уже наверняка знал, с кем говорит, догадывался и о цели предстоящей встречи. – Затевается что–то серьезное? – спросил Ваня как бы между прочим.

– Посмотрим, – уклонился от телефонных подробностей Курьянов.

Через час солнце зашло, улицы южного города наполнились отдыхающими, прибавилось и машин – люди устремлялись в гости, на пьянки, свидания. Днем стояла жара, и машины раскалялись на солнце так, что ни притронуться к ним, ни забраться внутрь было невозможно. Теперь, при вечерней прохладе, все в городе стало доступным и желанным.

Курьянов сидел в своей машине в нескольких кварталах от кафе «Аэлита», посматривал на прохожих и, казалось, был совершенно безмятежен. Но это было лишь внешнее, ложное впечатление. В нем шла напряженная работа. Уже назначив встречу с нужным человеком, он не был окончательно уверен в правильности тех решений, которые зрели в нем. Но как только сомнения начинали слишком уж донимать, он вспоминал о пренебрежении, которое было к нему проявлено, и мгновенно все колебания исчезали, как сигаретный дым в морском вечернем воздухе.

Ровно за три минуты до назначенного времени он тронул машину, медленно проехал несколько кварталов и в назначенном месте притормозил. В ту же секунду со скамейки в сквере поднялся парень в белой рубашке и наглаженных серых брюках. Невысокий поджарый парнишка с сероватым лицом, подойдя к машине, открыл переднюю дверцу, сел, и машина тут же тронулась вдоль тротуара, заполненного полуобнаженными южными прохожими.

– Вот и встретились, – сказал Ваня.

– Очень хорошо. – Курьянов настолько привык к этим словам, что уже перестал их замечать.

– Не прошло и года, не прошло и года, – пропел Ваня. – Куда путь держим?

– Покатаемся, – неопределенно ответил Курьянов. – Ты как, не торопишься?

– Тороплюсь, но ради хорошего человека готов бросить все, готов даже бросить навсегда.

– Рановато бросать навсегда.

– Как скажете, Анатолий Анатольевич.

– Кончай, – ответил тот.

– Понял. Больше не буду, Толя.

– Дело есть.

– Догадываюсь.

– Не слишком сложное…

– Для кого? – усмехнулся Ваня.

Курьянов не ответил. Он спокойно вел машину, не стремясь никого обогнать. Правый ряд его вполне устраивал, и, видимо, тому были причины.

– Запомни эту улицу… Запомнил?

– Более–менее.

– И вот этот дом запомни… Частный дом, во дворе небольшая стройка… Зеленая калитка из железного листа… Видишь, да?

– Вижу.

– Над воротами приварены железные птички, видишь?

– Вижу, – кивнул Ваня.

– Знаешь, как я узнаю бывших зэков? – неожиданно спросил Курьянов, когда машина миновала дом Гущина.

– Ну? – сразу насторожился Ваня.

– По наглаженной складке на брюках.

– И какой же в этом знак?

– Посмотри на прохожих… Если из ста мужиков ты хоть на одном увидишь наглаженную складку… Как у тебя… Готов спорить – он сидел.

– Что же, все остальные ходят в чем попало?

– Они могут ходить в чем угодно… Вообще нагишом… Но на юге, в курортной зоне, в нашем городе… Ваня, я сказал то, что сказал.

– Не верю.

– Твои дела. Мне открылась истина – я честно с тобой поделился. Как ты с ней поступишь – меня уже не касается.

– А если я еще и чистую сорочку надену? То вообще буду меченым? Вообще как дурак?

Разговор между Курьяновым и его давним приятелем Ваней продолжался. Они ни слова не говорили о деле, из–за которого встретились. Это напоминало покупку водки в магазине. Мужичок, подошедший к прилавку, никогда не скажет: «Дайте водки». Он вообще не произнесет слово «водка», это слово покажется и ему самому, и продавцу, и окружающим каким–то нагловатым, почти хамским. Если он скажет: «Дайте водки», все в магазине обернутся с удивлением, почти с осуждением. Он должен сказать все, что угодно, любые подвернувшиеся слова, главное, чтобы среди них не было слова «водка». «Девушка, мне за шесть семьдесят!» Или: «Вон ту, с зеленой этикеточкой», или: «Литровую».

И еще могут быть сотни вариантов.

Вот так же разговаривали в машине Курьянов с Ваней.

– Что за тип? – спросил Ваня таким тоном, будто все остальное было уже сказано, согласовано, обсуждено.

– Хмырь, – коротко ответил Курьянов.

– Нехороший, значит, человек? – усмехнулся Ваня.

– Хорошие ведут себя пристойно.

– Покажешь?

– Покажу.

– Он что–то чует?

– Ни фига он не чует! – Курьянов ответил таким тоном, будто ему даже говорить о Гущине было неприятно.

– Почему?

– Дурак потому что.

– Дурак – это хорошо, – кивнул Ваня. – У него охрана?

– Говорю же – хмырь! Какая у хмырей может быть охрана? На фиг им, хмырям, охрана? Жлоб он, понял? Жлоб.

– Жлоб – это плохо, – произнес Ваня, словно именно этого объяснения и дожидался. – Когда?

– Недели хватит?

– Вполне. Сколько?

– Десять.

Ваня молча смотрел в окно, вертел головой, оглядывался и вел себя как обычный простодушный пассажир, которому показывают город, а он этим городом восхищается, все ему интересно, все его волнует и радует.

– Ты слышал, что я сказал? – не выдержал молчания Курьянов.

– Ага, – ответил Ваня, продолжая что–то высматривать через боковое стекло. – И в самом деле, – наконец произнес он с некоторой озадаченностью. – Сплошь мятые штаны. А я по простоте душевной думал, что если складки наглажу, так вроде порядочным стану, к девушкам могу подкатываться.

– Мы договорились? – спросил Курьянов, как бы не слыша Ваню.

– Нет.

– Слушаю.

– Видите ли, Анатолий Анатольевич, – с некоторой церемонностью произнес Ваня, одним только обращением показав, что хотя человек он и невысокого пошиба, может быть, даже сидел какое–то количество лет, но все понимает и сделать из него дурачка никому не удастся. – Так вот, Анатолий Анатольевич…

– Мы же договорились, – недовольно поморщился Курьянов. – Какое, к черту, имя–отчество, если мы знакомы тыщу лет!

– Ты сказал – слушаю? Слушай.

– Хорошо, говори.

– Так вот, Анатолий Анатольевич, – неуклонно вел свое Ваня. – Человек вы большой, значительный, влиятельный. У вас под началом сотни людей. Тоже значительных и влиятельных. Я правильно понимаю положение?

– Продолжай, Ваня, я слушаю.

– И вот я что подумал, Анатолий Анатольевич… Со всякой шелупонью вы связываться не станете. Хмырь, который вам поперек горла стал… Он кто – водила, подметала, подносила?

Курьянов промолчал.

– Я думаю, что он тоже большой человек. Но мне это по барабану. Вернее, меня это касается, но только по части цифирек, ноликов… А уж с крестиками я разберусь сам.

– Сколько? – спросил Курьянов.

– Двадцать пять. Видел, какая девушка пошла? – живо обернулся Ваня к Курьянову. – Обалдеть и не встать!

– Двадцать.

– Заметано. Теперь вот еще что…

– Возьми в «бардачке».

Ваня с удивлением посмотрел на Курьянова, будто тот неожиданно показал ему забавный фокус. Открыв дверцу «бардачка», он увидел там пачку долларов в банковской упаковке.

– Там десять, – сказал Курьянов.

– Толя! – восхищенно воскликнул Ваня. – А как ты догадался о заветных моих желаниях?

– Когда я увидел складку на твоих штанах, мне сразу все стало ясно.

– Ты очень проницательный человек, Толя. Я искренне восхищаюсь тобой. Мне таким никогда не стать. Я даже пытаться не буду.

– Остальные после, – ответил Курьянов на Ванино многословие.

– Прямо на следующий день?!

– Скажем так… Через несколько дней. После этого… После того как… Ты меня понимаешь… Наступят хлопотные дни, будет много суеты, всякой бестолковщины… Как это всегда бывает… Поэтому я не уверен, что у меня будет свободная минута повидаться с тобой. Да и не надо нам с тобой тут же к встрече стремиться.

– Заметано, – кивнул Ваня.

Курьянов, не торопясь, проехал по вечернему городу и свернул к управлению портом. На площади, забитой машинами, он нашел небольшой просвет, втиснулся между машинами и как бы перестал существовать вместе с Ваней, вместе со своим «жигуленком». Даже человек, наверняка знающий, что он здесь, на площади, никогда бы не заметил его.

– Мне выходить? – спросил Ваня.

– Сиди.

– Кого–то ждем?

– Клиента.

– Он поедет с нами?

– Тебе это нужно?

– Ни в коем случае. Я ничего не хочу о нем знать. Мне так лучше. Проще.

– Прекрасно тебя понимаю.

– Мне достаточно того, что ты сказал – он поганый жлоб. Мешает жить хорошим людям. Пакостит, портит воздух, и все, кто находится рядом, испытывают настоящие муки. Когда он уйдет, все вздохнут облегченно, выпьют чего–нибудь хорошего и начнут новую жизнь – светлую, радостную, счастливую.

– Ты все понимаешь правильно, – кивнул Курьянов, не сводя взгляда с проходной. – А вот и он, – сказал Курьянов каким–то будничным голосом, словно говорил о вещах скучных и необязательных.

Действительно, по освещенному пространству площади не спеша шел Гущин. В руках у него была тоненькая пластмассовая папочка, лицо, освещенное солнцем, казалось розовым, прижмуренные глаза ничего не видели далее двух шагов. На секунду замедлив шаг, Гущин вынул из бокового кармана рубашки темные очки, надел их и дальше пошел уже увереннее. Он быстро нашел свою машину, не доходя до нее метров двадцать, нажал кнопку сигнализации, и машина тут же откликнулась радостным повизгиванием, как истосковавшийся щенок, мигнула два раза фарами и замерла в ожидании, когда хозяин откроет дверь, усядется, заведет мотор и… И начнется для машины настоящая, полная смысла жизнь.

– Запомни эту машину, – сказал Курьянов. – Пригодится.

– Уже, – негромко отозвался Ваня. – Кстати, штанишки–то у него со стрелкой. Он что, тоже сидел?

– Он из прежних руководителей, из бывших. У них тоже были зэковские замашки – темные пиджаки, глаженые штаны, начищенные туфли, тусклые галстуки… Ваш брат именно от этой публики поднабрался хороших манер.

– Если манеры хорошие, – рассудительно проговорил Ваня, – так ли уж важно, где я их набрался.

– Важно, – ответил Курьянов. Но мысль свою пояснять не стал, решив, видимо, что для Вани она будет слишком сложна и отвлечет от главного – запоминания Гущина, его одежды, номера машины и прочих подробностей, которые всегда важны в таком рисковом и небезопасном деле, как…

– Он всегда в это время уходит со службы?

– Завтра задержится. Совещание у руководства.