Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Ладно, проехали. Клиент живет в гостинице «Россия». Третий этаж. Вот номер, – Мандрыка лишь показал цифры на бумажке. – Вы должны подойти в половине седьмого… Повторяю – в восемнадцать тридцать. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Постучать четко, раздельно три раза. Вам откроют. Дверь будет заперта, но если вы в восемнадцать тридцать подойдете к двери и постучите три раза, – Мандрыка постучал костяшками пальцев по приборному щитку, показывая, как это надо сделать, – вам откроет человек высокого роста. Это и будет ваш клиент. Вы делаете свое дело, вынимаете из дверей гостиничный ключ, кладете его в карман и уходите, плотно закрыв за собой дверь. Там срабатывает защелка. И до следующего дня в номер никто не сунется. Ни горничная, ни дежурная, никто. Дверь будет заперта. Всевозможные обходы, уборки и прочее – утром. Когда его обнаружат, вы будете уже в Днепропетровске.

– Неплохо, – Гриша вопросительно посмотрел на Валеру. Тот лишь молча кивнул, опять не произнеся ни слова.

– Спокойно, не торопясь выходите из гостиницы, спускаетесь по улице Разина к метро «Китай–город» и с одной пересадкой добираетесь до Курского вокзала. Дальше сами знаете. Если все будет по плану, вы окажетесь на вокзале минут за пятнадцать до отхода поезда. Поезд отходит с третьей платформы. Вопросы есть?

– Ты уверен, что клиент будет на месте? – спросил Гриша уже совершенно другим голосом – негромким, озабоченным, даже какая–то опасливость появилась в его тоне.

– Я сам с ним так договорюсь.

– А ты где будешь в это время?

– Совсем в другом городе. Сейчас мы расстаемся, и я мчусь в аэропорт.

– Где именно ты будешь, нам ведь знать необязательно?

– Полностью с тобой согласен, – усмехнулся Мандрыка.

– Как звать клиента?

– Зачем это тебе нужно?

– Вообще–то да, – пожал плечами Гриша. – Зачем это мне нужно? Совершенно незачем. Клиент – он и есть клиент. Согласен – вопрос глупый. Но есть вопрос и получше.

– Слушаю, – сказал Мандрыка с легким нетерпением.

– Деньги.

– По пятерке до, по десятке после, – слукавил Мандрыка.

Гриша молча посмотрел на Валеру, и некоторое время оба молчали, уставясь друг другу в глаза. Чувствовалось, что в эти мгновения они производили сложные расчеты и как бы невидимо, на уровне подсознания советовались, пытаясь понять друг друга по движениям бровей, зрачков и даже, наверное, ушей.

– Всего тридцать? – наконец спросил Валера.

– Да. На двоих тридцать, – уточнил Мандрыка.

– Плюс накладные расходы – билеты, инструмент…

– И ужин в поезде, – прервал перечисление Мандрыка.

– Годится, – сказал Валера.

– Годится, – повторил Гриша.

Мандрыка открыл «бардачок» и, вынув пачку долларов в банковской упаковке, протянул Грише.

– Здесь десятка. По пятерке каждому.

– Когда остальные?

– В любой момент. Вы приедете сюда, я приеду в Днепр – не имеет никакого значения.

– Но это надежно?

– Ребята… Куда я от вас денусь, – со вздохом проговорил Мандрыка. – Вы же меня на краю света достанете.

– Достанем, – кивнул Гриша. – И потом, у нас есть общий друг… Николай Иванович Усошин. Верно говорю?

– Куда вас подбросить? – спросил Мандрыка, трогая машину с места и разворачиваясь опять в сторону Садового кольца вверх по улице Казакова.

– К любому метро, – ответил Гриша. – У нас впереди почти весь день. Пошатаемся по Москве.

– Предупреждаю – ни грамма водки, ни кружки пива.

– О, Вася! – весело рассмеялся Гриша. – Это уже не твои проблемы, это уже наши проблемы. А если всерьез… хочешь признаюсь… Я даже поесть не смогу. Валера вот сможет, а я – нет.

Машина выехала к Садовому кольцу, Мандрыка дождался паузы и, свернув направо, продолжал ехать в крайнем правом ряду. Через несколько сот метров он остановился – ему не терпелось избавиться от пассажиров.

– Через дорогу – метро «Красные ворота». Схемы на каждом углу – разберетесь. Завтра в середине дня буду звонить в Днепр. По твоему телефону, – он в упор посмотрел на Гришу. – К тому времени вы должны быть дома.

– Будем, Вася, не переживай. Все обойдется, все будет наилучшим образом.

– Ни пуха, ребята, – сказал Мандрыка.

– К черту! – ответил Гриша. И, бросив ремень сумки на плечо, повернулся к Валере. О Мандрыке, о его дальнейших перемещениях он уже как бы и забыл.

Мандрыка тронул машину и влился в общий поток. Через три километра ему предстояло свернуть на Тверскую и рвануть в Шереметьево. Напротив Института Склифосовского, как обычно, его подстерегала большая пробка, и, пока машина медленно, по два–три метра, продвигалась вперед, Мандрыка связался по телефону с нужным человеком.

– Олег Витальевич? Добрый день. Я все подготовил. Буду, как и договаривались – ровно в половине седьмого. Да, с документами. И мы все расставим по своим местам. До скорой встречи.

Не надо бы ему произносить последних слов, не надо бы. Скорая встреча в делах, которые он сам же и затеял… Опасные слова, ох, опасные. Ведь состоялась их встреча, состоялась. Правда, чуть попозже.

Гриша и Валера подошли к гостинице «Россия» около шести часов вечера. Со стороны Красной площади подошли. Солнце уже садилось, и стеклянный фасад гостиницы сверкал закатными бликами, создавая в душе настроение праздничное, приподнятое. Блики отражались на лицах постояльцев, и они тоже проникались радостными чувствами, словно в преддверии события, которого давно с нетерпением ждали.

Лица и у Гриши, и у Валеры были простоватыми, в них таилась как бы даже беззащитность. Они подошли к швейцару, он, естественно, спросил карточку гостя, у них ее не оказалось, они начали канючить, проситься хотя бы в вестибюль, купить каких–то там журналов с красивыми картинками, швейцар упирался, но не слишком уж неприступно. А когда Гриша с явно глуповатой улыбкой сунул ему сотню рублей, тот все с тем же недовольным выражением лица отступил от прохода и даже подтолкнул ребят, дескать, проходите быстрей, не задерживайте, тут вон сколько людей скопилось и все торопятся, все торопятся.

Действительно, потолкавшись у газетных, журнальных киосков, ребята отошли в сторонку и сели в кресла. Вид у них был самый что ни на есть простецкий, и ни одна живая душа не заинтересовалась ими. И так все ясно – провинциалы приехали и балдеют от одного только вида столицы.

Стрелки показывали десять минут седьмого, когда они поднялись и, робея, стесняясь собственного вида, направились к лифтовой площадке. Подошел лифт, опять же от стеснительности они пропустили вперед торопящихся деловых людей, потом вошли сами. Они вышли первыми. Лифт унесся дальше, ввысь, в поднебесье – им туда не нужно было.

– Номер помнишь? – спросил Гриша.

– Помню.

– Кажется, нам в ту сторону.

– Какая разница… Коридоры по кругу идут… Все равно выйдем куда надо.

Часы показывали двадцать минут седьмого. Времени было достаточно, чтобы пройти по бесконечным коридорам гостиницы и найти нужный номер. Когда ребята остановились у нужной двери, до срока оставалось еще три минуты. Решили не нарушать мандрыковские инструкции и прошли вперед, развернулись, не доходя до столика дежурной. Она уже поглядывала на них с интересом. Но, увидев, что они остановились, успокоилась – гости нашли наконец номер, который искали.

Ровно в восемнадцать часов тридцать минут Гриша постучал в дверь. Три раза, с паузами, как и наставлял Мандрыка.

– Кто? – раздался из номера веселый голос.

– Свои, – так же весело ответил Гриша.

Дверь распахнулась, и ребята резко, выставив вперед пистолеты с глушителями, прошли в номер и тут же захлопнули за собой дверь. Мгновенно побледневший мужик в спортивном костюме отшатнулся в глубину. Гриша и Валера быстро шагнули за ним. И тут их ожидала самая большая неожиданность – вокруг журнального столика сидели четыре человека. В этот момент раскрылась дверь из туалета, и вышел пятый – слегка поддавший, розовый, с улыбкой до ушей. Гриша пистолетом подтолкнул его в общую кучу.

– Ни фига себе, – пробормотал он.

– Ничего не поделаешь, – ответил Валера и выстрелил первым в ближайшего, Гриша тут же начал стрелять в остальных. Старались попасть в грудь, в легкие, чтобы не было криков. Щелчки выстрелов раздавались часто и сухо. Через двадцать–тридцать секунд все было кончено. Тогда Валера перезарядил обойму и, обойдя все трупы, выстрелил каждому в голову – между ухом и виском. До этих выстрелов еще слышались стоны, люди бились в агонии, теперь же все были совершенно неподвижны.

– Уходим, – сказал Гриша.

– Подожди, – Валера обошел все трупы, вывернул у каждого карманы, сбросил в свою сумку кошельки, бумажники, деньги, снял с рук часы, заглянул на вешалку – там тоже обшарил карманы нескольких пиджаков. – Все, – сказал он. – Пошли.

– Ключ, – сказал Гриша.

– Я возьму. Медленно в сторону дежурной. Там лифт.

– Понял.

Едва они вышли и защелкнули дверь, к ним подошла горничная.

– Там еще кто–нибудь остался? – спросила она.

– Пьяные вусмерть, – спокойно ответил Валера. – Раньше утра вы от них ничего не добьетесь.

– Может, попробовать? Они немного задолжали…

– Не советую, – равнодушно проговорил Валера.

– Завтра так завтра, – пробормотала горничная и тоже направилась к столику дежурной.

Ребята прошли вслед за ней, вызвали лифт, вошли в него, не торопясь вошли, даже несколько замешкавшись. Говорили вполголоса, о чем–то совершенно невинном, на дежурную не смотрели, видели ее только в отражении стекла – дескать, у них своих забот полон рот. Нажали кнопку первого этажа, вышли из лифта, осмотрелись и направились к выходу из гостиницы.

Им повезло – они оказались как раз перед улицей Разина. Спустились к метро, купили свежих газет, заметили, что милиционер у входа смотрит на них если не с подозрением, то как–то неприятно, со вниманием. Потому и остановились у газетного киоска. Приезжие газет не покупают. Увидев, что люди, которые заинтересовали его, берут газеты, успокоился и милиционер.

На Курский вокзал прибыли за пятнадцать минут до отхода поезда. Мандрыка все рассчитал правильно. В вагоне почти никого не было: в купе они оказались вдвоем. Бросив сумки на вторые полки, сели за столик напротив друг друга и впервые за последний час посмотрели друг другу в глаза.

– Ну что? – спросил Гриша.

– Вроде обошлось, – ответил Валера.

– Сглупили мы, крепко сглупили.

– В чем?

– Нельзя было с этими сумками идти по городу. Такая улика, такая улика…

– Все правильно, – ответил Валера. – Я бы уложил каждого, кто попытался бы остановить меня.

– Постель берете? – спросила проводница, заглянув в купе.

– Берем, – ответил Гриша.

В этот только момент оба заметили, что поезд тронулся. Медленно поплыл мимо перрон, редкие провожающие, носильщики, киоски с водой, два милиционера, мирно покуривающие у спуска в подземный переход.

– Неужели обошлось? – пробормотал Гриша.

Вместо ответа Валера поднялся, опустил на сиденье свою сумку, вынул бутылку водки «Гжелка», которую купили, блуждая целый день по Москве.

– Принеси стаканы, – сказал он, и только по этим словам можно было догадаться, кто у них главный. Когда Гриша поставил на столик два стакана, Валера разлил в них водку, граммов по сто пятьдесят, и, не дожидаясь, пока поднимет свой стакан Гриша, молча чокнулся и в три глотка выпил.

– С Васи причитается больше, чем он думает, – сказал Гриша.

– С Васи хорошо причитается.

А поезд набирал скорость, унося ребят все дальше от Москвы, от того опасного места, которое оставалось в гостинице «Россия». Когда совсем стемнело, Валера вынул из сумки свой пистолет и, убедившись, что в коридоре никого нет, с силой запустил самую страшную улику в приспущенное окно.

– Давай и свой, – сказал он.

Взяв из рук Гриши второй пистолет, поступил с ним точно так же. Упали пистолеты в какой–то лесной кустарник, в воду или просто в траву на расстояние не менее километра друг от друга. Когда–нибудь их, наверно, найдут, но не сразу и не один человек – это уж точно.

Валера вернулся в купе, закрыл дверь, повернул рычаг запора, поднял щеколду у второй полки, чтобы никто не мог войти в эти опасные минуты. И вытряхнул из своей сумки на нижнюю полку все бумажники и кошельки, которые успел собрать в номере. Освободив их от денег – а набралось около восьми тысяч долларов, – он взял стопку кошельков и, выйдя в коридор, с паузами, один за другим выбросил их все в окно. Вернувшись, половину денег отсчитал Грише.

– Кажется, все, – сказал он устало.

– Осталось таможню пройти.

– Авось.

В середине следующего дня позвонил Мандрыка.

– Вы уже дома? – Даже на расстоянии в несколько тысяч километров в его голосе чувствовалось облегчение.

– Добрались, – ответил Гриша.

– Все в порядке?

– Даже более того.

– Не понял?

– Их было пятеро.

– И вы…

– Да, Вася, да. Нам ничего не оставалось. Не могли же мы просто уйти. Тебя бы подвели. Вошли, как ты и велел, – в половине седьмого. Ты знал, что их будет пятеро?

– Значит, вы… – проговорил Мандрыка мертвым голосом.

– Да. Но мы дома, у нас все в порядке. И это… Нужно поговорить о деньгах. С тебя крутовато причитается.

– Поговорим, – обронил Мандрыка и повесил трубку в каком–то далеком городе. Говорить дальше у него попросту не было сил.

При въезде в Коктебель со стороны Феодосии стоит громадный щит, на котором перечислены писатели, славно здесь потрудившиеся в разные годы, – Максимилиан Волошин, Марина Цветаева, Александр Грин, Вячеслав Ложко, еще кто–то из великих. Каждый приезжающий сюда мог сразу проникнуться необыкновенностью этих мест, этих волн, этих гор.

А что, и проникаются.

Солнце только что опустилось за два пологих холма, напоминающих юные женские груди. Кажется, их здесь так и называют, разве что без слова «юные». Приближались сумерки, приближался вечер, оживала площадь перед столовой Дома творчества.

Мне пора было туда.

Жора уже выставил на парапете потрясающие свои изделия, в черной его сумке наверняка затаилась бутылка мадеры. Слава Ложко уже расхаживает среди торговцев, призывая их внести лепту на поддержание порядка на знаменитом побережье.

Я развернулся и пошел в обратную сторону, в Коктебель. По обочинам сидели бабки, лузгали семечки и судачили о наступивших тягостных временах. Прямо на асфальте стояли плакатики, бабки предлагали жилье – у моря, под ключ, вас могли принять с семьей, в одиночку, с девушкой и с другом, с собакой и крокодилом. И документов не спросят, хотя, конечно, и поворчат, пожалуются на строгость порядков – все–таки другое государство.

В безлюдные места я пришел сознательно, проверить – не идет ли кто за мной, не вызываю ли я у кого интереса болезненного и пристального.

Вроде обошлось, вроде никто не устремился за мной следом. Мимо проносились машины на Феодосию, на Судак, в Симферополь, Джанкой – бойкая дорога шла через Коктебель, куда угодно можно было рвануть, хоть в Керчь и дальше на Кавказ, хоть на Азовское море и дальше на Украину.

Южный базар раскинулся по обе стороны дороги и не закрывался, кажется, всю ночь – при фонарях торговали, спали тут же в машинах, отдавали за бесценок персики, груши, дыни, арбузы, домашнее вино, поддельный коньяк, жареную осетрину.

Жора оказался на месте. Рядом две девицы похотливо хихикали, показывая юными своими пальчиками на очередной шедевр.

– А можно, мы сфотографируемся с… с ним? – спросила девушка побойчее.

– Можно, – кивнул Жора равнодушно – с подобными просьбами к нему обращались постоянно.

Что тут началось! Девушки попеременно брали изваяние в руки, прижимали к обнаженным грудям, засовывали в волосы, целовали и заталкивали себе в рот! Пока одна все это проделывала, возбужденно сверкая глазками, вторая беспрестанно щелкала «мыльницей». Не выдержав этой каменной оргии, Жора отвернулся к парапету, налил в стакан мадеры и выпил, не закусывая. Обернулся он от моря, когда изваяние уже стояло на месте, а девицы, толкая друг дружку локтями, удалялись по набережной.

– Во дают, а! – озадаченно проговорил Жора. – Ужас и кошмар! Можно представить, как они ведут себя с более естественными приспособлениями! Все произведение заслюнявили!

– Если спишь в чужой постели, – проговорил я бессмертные Жорины строки, – значит… Сам понимаешь, где находишься!

«Мыльница», которой только что орудовали несозревшие еще красавицы, напомнила мне об одном незавершенном деле. В вестибюле столовой Дома творчества расположился киоск фотоуслуг, украшенный красно–золотистой «кодаковской» рекламой. Два дня назад я сдал пленку, и уже, наверно, были готовы снимки со следами, оставленными каким–то придурком в моем номере.

Снимки получились отличными – четкими, резкими, и все особенности преступной подошвы отпечатались даже в цвете.

– Любимая женщина? – спросил Жора, увидев меня со снимками.

– Вроде того, – я сунул снимки в карман. – Кстати, о любимой женщине… Жанна не появлялась?

– Третий день не вижу. Может, уехала? Загорела она достаточно, пора и честь знать, а?

– А ручкой помахать? – спросил я. – А бутылку поставить отвальную? А в щечку поцеловать?

– Она ничего этого не сделала? – ужаснулся Жора. – В Коктебеле так себя не ведут. Что–то мне этот мужик все на глаза попадается. – Жора пристально всмотрелся в толпу. – Загорать не загорает, мадеру не пьет, к каберне тоже равнодушен. И к бабам не пристает. Ходит туда–сюда и глазами зыркает. Не наш это человек. Поганый он.

– Где? Покажи!

– Прошел только что… Как только появится, прямо пальцем в него ткну. И одет как–то…

– Как?

– Слишком серьезно. Здесь так не одеваются, если вообще одеваются. Брюки, видишь ли, на нем, туфли… Как–то даже при галстуке появился. Правда, дождь шел. Для меня ясно – или дурак, или больной. Как хохлы говорят… Якщо людина не пье, то або вона хвора, або падлюка. Как насчет мадеры?

– Глоточек можно.

Жора щедро налил в стакан золотистого вина.

– Грушей закусишь?

– Давай грушу.

На набережной явно было заметно наступление бархатного сезона – среди гуляющих зачастили старички и старушки, исчезли юные мамаши с детишками. Глупые отцы семейств, отправляя жен с детьми в Коктебель, видимо, простодушно полагали, что присутствие дитяти убережет бабу от поведения рискового и безнравственного. Простодушные люди! Дите не уберегает, оно способствует.

Постепенно стемнело.

Площадь осветилась многочисленными огнями, свечами, какими–то странными приспособлениями, которые горели сами по себе и даже давали какой–то свет. У Жоры не было фонаря, и он не мог осветить тусклые в полумраке свои произведения. И потому, едва сгущались сумерки, молча и даже с какой–то обреченностью складывал нераскупленные поделки в черную клеенчатую сумку.

– Тебе надо больше внимания уделить изображению человеческих гениталий, – сказал я ему. – Видел, как радовались эти лишенные мужского внимания юные девочки!

– Знаю я этих девочек, – проворчал Жора. – Они здесь с мая по октябрь шастают. Потом перебираются в Феодосию к мясокомбинату.

– А почему к мясокомбинату?

– Место встречи, которое изменить нельзя. И цены возле мясокомбината самые доступные. Клиенты туда на машинах не приезжают, на автобусах в основном. Остановка так и называется – «Мясокомбинат», – продолжал ворчать Жора.

– И какова же цена?

– Десять гривен. Если трезвый, можешь и за пять уговорить.

– Но над моим предложением ты все–таки подумай.

– Уже подумал. Три изделия в работе. В разной степени готовности. С различными психологическими характеристиками.

– Ты считаешь, что у этих изделий есть психология?! – ошарашенно спросил я.

– Обязательно. Вот с предыдущим членом никто не хотел фотографироваться. А от этого людей оторвать невозможно. Особенно женщин. Мужчины стыдятся.

– Почему?

– Рядом с ним они чувствуют себя неполноценными. И понимают – ничего изменить нельзя, это уже навсегда. Слушай, пошли в «Икс».

– А что это такое?

– Друг мой! Быть в Коктебеле и не знать, что такое «Икс»?! Это непростительно. Любимая моя кафешка. Там меня любят, балуют, позволяют на ночь оставлять мои произведения, и заметь – не воруют. А в других местах воруют. Недавно я заснул от усталости на набережной, и у меня среди ночи украли целую сумку моих произведений. Хотя я об этом уже рассказывал. А кроме того, в «Иксе» могут в долг дать бутылку коньяку. У тебя есть где–нибудь на земле место, где тебе без денег дали бы бутылку коньяку? – требовательно спросил Жора.

– Честно говоря… нет, – признался я, мысленно окинув побережья Греции, Кипра, Крита, Испании, промелькнули берега еще каких–то стран и островов. И я вынужден был честно признаться: – Нет у меня такого места.

– А у меня есть, – сказал Жора и вдруг перебил сам себя: – Вон тот чудной мужик. Не то хворый, не то падлюка. Не исключено, что и то и другое.

Не медля ни секунды, я бросился в указанном Жорой направлении, но пока пробивался сквозь толпу у армянской шашлычной и выскочил на простор набережной… Никого, привлекающего внимание, уже не увидел. То ли я в толпе проскочил мимо него, то ли он свернул где–нибудь в сторону.

– Не нашел? – спросил Жора. – А зачем он тебе? Если хочешь, в следующий раз скажу ему, что ты хочешь с ним встретиться.

– Ни в коем случае! – вскричал я. – Ни в коем случае!

– Понял, – кивнул Жора. – Пошли. – И он двинулся в том самом направлении, куда минуту назад рванулся и я, чтобы увидеть наконец человека, вызывающего у Жоры недоумение. Мы опять дошли до шашлычной, но тут Жора резко потащил меня влево, в темноту, в заросли каких–то южных кустарников, вплотную примыкающих к дому Волошина. Там оказался неприметный проход на территорию Дома творчества. И мы тут же оказались в полной темноте. Только далеко впереди мерцали над дорогой тусклые лампочки.

– Куда идем? – спросил я.

– В «Икс». Там нас ждут.

– Ты что, предупредил?

– Зачем? Нас там всегда ждут. У тебя есть место, где тебя всегда ждут?

– Нет.

– А у меня есть. И не одно. В Москве женщина ждет, она мне свои стихи присылает. Мне, между прочим, посвященные. И в Питере женщина… Она живет возле Аничкова моста. Стихов не посвящает, зато я ей… Посвящаю. Так что, друг мой, мне есть куда деться на этой земле. Пока еще есть. У меня впереди много лет – одна женщина по руке нагадала.

– Увидишь – передавай привет.

– Обязательно.

Тусклые лампочки над дорогой в глубине писательского парка и оказались кафе «Икс». Небольшое, на несколько столиков, с арочными проемами в толстой кирпичной стене, выкрашенной в белый цвет, на стенках висели коряги, отдаленно напоминающие каких–то тварей. Между столиками ходил громадный упитанный пес, рыжий мастиф. Он каждому заглядывал в глаза – не то хотел о чем–то спросить, не то убедиться, что пришел свой человек и ждать от него неприятностей не следует.

Мы сели в угол так, что проем в стене оказался над нашими головами – это мне понравилось. Из темноты, из зарослей парка нас не было видно, а последнее время мне нравится, когда меня не видно. Как меняются убеждения – ведь совсем недавно, всего два года назад, я постоянно думал над тем, хорошо ли я виден со стороны, заметен ли, достаточно ли освещен…

Глупый, самонадеянный человек.

– Тишшше! – вдруг яростно зашептал Жора, припав грудью к столу. – Смотри… Смотри, кто пришшшел!

– А кто пришел?

– Полищук!

И действительно – в кафе входили Полищук, чем–то похожая на себя в молодости, ее седобородый муж с хипповыми повадками и горбатая борзая с острой голодной мордой. На мастифа она не обратила внимания, мастиф тоже ею пренебрег, из чего можно было заключить, что они знакомы и Полищучка со своей свитой здесь иногда бывает. Вся троица расположилась в углу, Жора помахал им рукой, а Полищучка помахала в ответ, и мы смогли наконец снова уделить друг другу немного внимания.

– Они здесь живут с мая, – продолжал шептать Жора. – У них в Коктебеле дом! Так это он. Ее муж – внучатый племянник скульптора Мухиной! Знаешь ее работу «Булыжник – оружие пролетариата» в Москве? Отличный парень! Машину водит. Понял?! На нашей единственной улице это… Многого стоит.

– Хорошо водит?

– Прекрасно! Ни разу еще не привлекали.

– А что за машина?

– Не то «бобик», не то «газик»… Что–то в этом роде. Его машину даже в кино снимали.

– В каком?

– Про войну.

Мы продолжали перешептываться, нам за это время принесли сероватый коньяк, две салфетки и два бутерброда – расплывшийся по хлебу сыр. В дальнейшем выяснилось, что под сыром и в моем бутерброде, и в Жорином таится по куску какой–то сырой колбасы. Из колбасы что–то сочилось. Видимо, эти фирменные бутерброды готовили в духовке, и от температуры потекли и сыр, и колбаса.

Полищучка, скучая, ругала какой–то фильм, в котором она по каким–то причинам отказалась сниматься, ее муж сидел молча, подперев бороду кулаком, борзая обнюхивала углы – видимо, тревожили какие–то запахи.

И в это время резко и близко ударил гром, бело–синим полыхнуло за кособокими окнами, сильный порыв ветра прошумел над нашими головами и, запутавшись в ветвях акаций, стих.

Дождя не последовало.

В сентябре здесь такое бывает.

Неожиданно раздался мощный, басовитый лай мастифа. Он пронесся мимо нашего столика куда–то в темноту, там раздался треск сучьев, человеческий вскрик, и все стихло.

– Опять кого–то сожрал, – не меняя позы, сказал Полищучкин муж. – Когда он, наконец, нажрется!

– Добрейшее существо! – встал на защиту мастифа Жора. – Никогда никого пальцем не тронет, не то чтобы сожрать! Как можно такое говорить о благороднейшем существе, украшении всего побережья!

Появившийся из глубин кафе хозяин молча выслушал Жору, кивнул и вышел. Некоторое время все сидели молча. Мы с Жорой успели выпить по две рюмки коньяку. Сковырнув с хлеба сыр и колбасу, я зажевал оставшейся коркой, когда на пороге появился хозяин с мастифом.

– Не любит, когда крадутся, – пояснил он. – Иди спокойно, можешь переступить через него, наступить на хвост, на лапу – не шевельнется. Но когда видит крадущегося человека – за себя не отвечает. И я тоже за него не отвечаю.

– Мы за все ответим, – рассмеялась Полищучка.

– Кто–то крался, а ему это не понравилось. Вот и все. – Хозяин снова скрылся в глубинах кафе, пес побрел за ним, видимо, благодарный за поддержку. Все снова вернулись к своим занятиям.

Кроме меня – насторожила история с мастифом, который не любит, когда кто–то к кому–то крадется, и пресекает подобные поползновения решительно и бесстрашно.

– Выйдем на минутку, – сказал я Жоре и первым поднялся из–за стола.

– Но мы вернемся?!

– Конечно.

Мы вышли из «Икса», осмотрелись.

– Здесь у них при кафе еще и сауна, понял? И массажный кабинет. Не поверишь, даже бассейн. Вот сюда вход, а там сосредоточены все эти прелести. Уважаемые люди заглядывают. Полищучка с мужем бывают. А это, мой друг, элита! – продолжал бормотать в темноте Жора.

Я посмотрел в ту сторону, куда недавно понесся благородный мастиф. Там были заросли какого–то южного кустарника, остатки забора, туда же стекал небольшой ручей – дальше он устремлялся к чайному домику, мимо столовой и уходил под набережную к морю.

– У хозяина должен быть фонарь, – сказал я.

– Сейчас будет, – доверительно прошептал Жора. – Здесь все к твоим услугам. Думаешь, Жанна – это верх совершенства? Мы здесь на массажных столах таких Жанн отыщем… Закачаешься!

– Фонарь, Жора! – простонал я.

Фонарь я держал в руке через минуту. Так и есть, кустарник, остатки забора, ручей, который почти весь впитывался в землю. Я оглянулся – отсюда просматривались все посетители кафе. Во всяком случае, наш столик был виден. Я наклонился, пытаясь хоть что–нибудь рассмотреть в неверном свете фонаря. Интересно, почему на юге все предметы обихода – плохие? Фонарь еле светит, кипятильник не работает, замки в дверях заклинивает, шпингалеты на окнах отрываются при порыве ветра, пластмассовые стулья на пляже какие–то треснутые, их ножки расползаются под тобой во все четыре стороны…

Но как бы ни был слаб фонарь, мне удалось все–таки рассмотреть то, что я искал, – следы от подошв на влажной земле. Здесь, под плотным кустарником, не росла даже трава – солнце не пробивалось совершенно. Поэтому земля была чиста от листьев, от травы, от мусора, и на ней все отпечатывалось четко и ясно. А поскольку в кармане у меня лежали снимки, которые я получил час назад, узнать рисунок подошвы не представляло труда.

Да, отпечаток на земле был мне знаком.

Совсем недавно я видел его на полу в собственном номере.

– Ну, что? – спросил Жора. – Нашел? – Он обладал способностью задавать удивительно точные вопросы, несмотря на их внешнюю бестолковость.

– Нашел.

– Ну и отлично. Пошли, пока наш коньяк не убрали. А то они могут. Вдруг решат, что нам больше не хочется. У них это не заржавеет. Уж сколько раз случалось.

И мы вернулись в кафе.

Мастиф лежал недалеко от входа, и, несмотря на полнейшее добродушие, глаз его был бдительно скошен в сторону темных кустов. Видимо, он еще не успокоился и готов был опять навести порядок на подвластной территории.

Наш коньяк стоял на месте. И огрызки бутербродов тоже лежали на столе, хотя их полнейшая непригодность в пищу была видна на расстоянии.

– За что выпьем? – спросил Жора.

– За победу. Над силами зла. Как мы их понимаем.

– Прекрасный тост! – воскликнул Жора с подъемом. – Прямо просится в стихи.

– Дарю! – Я выпил из мутноватого стакана коньяк, сунул в рот оставшуюся от бутерброда корочку. Заказывать еще чего–то не хотелось – передо мной разверзлась такая пропасть, такая пропасть, что было не до закуски.

Главное открытие – у меня в номере был не вор.

Кто–то очень хотел убедиться, что я – это я.

Видимо, убедился.

Если этот же человек прятался в кустах, значит, что? Значит, его интересовал именно я.

Или же он продолжал убеждаться?

У него было время выстрелить? Было. Но почему–то этого не сделал. Он мог застрелить того же мастифа? Нет, мастифа застрелить не мог. Он бы себя выдал. Показал бы, что завелся в Коктебеле человек, способный на подобное.

Странное ощущение вдруг овладело мною – я почувствовал себя здесь в полнейшей безопасности. У дверей лежал мастиф, невдалеке развалилась бестолковая борзая, Жора читал шаловливые свои стихи, потом его позвала к себе за стол Полищучка, потом ее муж позвал меня, и через некоторое время мы сидели плотной компанией и трепались обо всем на свете легко и беззаботно. Я заказал коньяк, внук Мухиной – или сын Клодта, какая разница! – заказал мясо с картошкой фри, и вечер наш продолжал набирать обороты, раскручиваться и приобретать видимость настоящего праздника, долгожданного и счастливого.

Нас никто не торопил, в коктебельских забегаловках не принято торопить. Пользуясь этим, многие посетители, если, конечно, хватает сил и денег, встречают рассветы, любуются, как над горой Хамелеон поднимается солнце, как по пустынному пляжу в предрассветном тумане бродят тяжелые чайки и галька поскрипывает под их мощными лапами.

И как, скажите, как не заказать в таком случае бутылку настоящего шампанского, чтобы, как говорили днепропетровские ребята Гриша и Валера, залакировать настоящую пьянку.