Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– С чем я вас и поздравляю, – сказал он.

– Спасибо! – брякнул Здор.

– Докладываю… Только что, в эти самые минуты, в своем кабинете расстрелян Слава Горожанинов.

Ни Мандрыка, ни Здор не произнесли ни звука. В каком–то оцепенении сидели в креслах и молча смотрели на Выговского. А тот точно с таким же выражением смотрел на них.

– Кто позвонил? – спросил Мандрыка, обретя наконец способность что–то произносить.

– Секретарша.

– Она же – его жена, – пробормотал Здор.

– Да.

– Как держится?

– Лучше, чем можно было ожидать. Истерика начнется позже.

– Что она рассказала?

– Пришел какой–то тип… Не то электрик, не то телефонный мастер. Моток проволоки на плече, в руке сумка. Говорит, что начальник вызывал. Его, конечно, пропустили. Через несколько секунд раздались выстрелы. Она сразу и не поняла, что это выстрелы. Мужик вышел, на прощание рукой махнул. Дескать, счастливо оставаться. Когда она вошла в кабинет, Слава уже был мертвый. Три пули в груди.

– В голову не стрелял? – уточнил Здор.

– Не было надобности.

– А этот тип…

– Говорит, что где–то его видела, он вроде бы ей знаком… Но сейчас ничего вспомнить не может.

– А дальше куда он делся? – спросил Мандрыка.

– Смотри последние известия, – Выговский кивнул в сторону телевизора. – Доложат со всеми подробностями, покажут, куда вошла каждая пуля, откуда каждая пуля вышла, как рыдает вдова, как безутешны осиротевшие дети. И утром покажут, и вечером, и в обед, и в ночном выпуске. Труп нашего Славы неделю будут по всем программам мурыжить. Вскрытие заснимут, какие органы как повреждены, в результате какой именно пули смерть наступила… Как воронье, на трупы слетаются, а потом неделями от этого кровавого пиршества оторваться не могут, все доклевывают, доклевывают. До последней капли крови. Кто–то за эти передачи хорошо платит.

– Известно кто! – хмыкнул Здор.

– Зачем вот только? – спросил Мандрыка.

– Как зачем? – удивился Выговский. – Народ запугать, ужас разрушения, тлена и смерти внушить людям. Чтоб боялись жить, боялись детей рожать, чтоб знали, в какой страшной стране живут, и стремились разбежаться по странам сытым и счастливым.

– Стрелять их надо, – буркнул Здор.

– Кого? – спросил Мандрыка.

– Всех этих трупоедов!

– И до них дело дойдет.

– Не дойдет, – усмехнулся Выговский. – Разбегутся в те самые страны, куда они всех так настойчиво зазывают. Уж виллы куплены, счета открыты, яхты на теплых волнах парусами играют… Помнишь, Вася, недавно передача была в последних известиях… Патология новорожденных. Как без ног, без рук младенцы рождаются, откуда у кого какая кишка торчит, какая жижица вытекает из головы, какого цвета эта жижица… Подобное во всех странах случается. Но там знают – это медицинская, специальная тема. У нас же показывают в последних известиях, вечером, когда страна у телевизоров замерла. Трупоеды называют это свободой слова.

– А цель? – спросил Мандрыка.

– Чтоб люди боялись детей рожать. Девочка с мальчиком, поженившись и увидев эту передачу… Они не только на разных подушках будут спать, они на разные улицы разбегутся, чтоб только с ними такого не случилось. И вот результат – в стране каждый год на миллион меньше населения. Такая работа больших денег стоит. И трупоеды эти деньги получают.

Произошло так, как и предсказывал Выговский. В вечерних новостях убийство Горожанинова показали во всех подробностях – как лежал Слава, разметавшись на залитом кровью ковре, показали три входных отверстия в груди, три выходных отверстия в спине, бьющейся в истерике женой полюбовались, сумев просунуть объектив камеры между ладонями, чтоб страна видела вдовьи слезы, чтоб миллионы видели ее обезумевший от горя взгляд. И как выносили труп в черном пакете, как анатом перед вскрытием пальцы совал в пулевые отверстия, показывая любознательному корреспонденту изменения, происшедшие с телом после смерти. Радостно сверкая глазками от возбуждения, корреспондент все это старательно заснял и, ничего не скрывая, не утаивая, показал стране.

Хорошая передача получилась, с обстоятельным текстом, крупными планами, психологическими подробностями. Даже детишек Славиных заснял усердный корреспондент, двух детишек, зажавшихся в угол от всех этих объективов, осветительной аппаратуры, от дяди, который совал объектив камеры прямо в лицо, чтоб десятки миллионов людей видели, какие печальные и заплаканные глазки у горожанинских детишек…

Но самое удивительное сообщили в конце – убийцу задержали.

Надо было такому случиться, что как раз в тот момент, когда он в халате электрика выбегал из управления железной дороги и впрыгивал в поджидавшую его во дворе машину, в ворота въезжал грузовик. Люди, выбежавшие вслед за убийцей, стали махать водителю руками: остановись, дескать, не проезжай дальше. Водитель ничего не понял, неудачно переключил скорость, и мотор заглох. Набежавшие люди выволокли из машины и убийцу, и водителя.

Вскорости выяснилось, что водитель вообще посторонний человек и убийца просто подхватил его на улице и попросил подвезти.

Тот подвез.

Выходя из машины, убийца попросил его не выключать мотор, дескать, спешу, опаздываю, в общем, как смог, припудрил мозги…

И ничего из этого не получилось, потому что грузовик…

Показали и грузовик в воротах, и перепуганного водителя, который уже и не рад был, что оказался замешанным в этой истории.

Но самое потрясающее произошло в конце передачи.

Раздался телефонный звонок – звонил начальник лагеря Усошин Николай Иванович.

– Я знаю убийцу, – сказал он. – И знаю, на кого работает.

– Откуда, Коля? – спросил Выговский.

– Он сидел у меня.

– Долго?

– Лет пять сидел. Мы за это время хорошо с ним познакомились. С разных сторон. Неплохой, в общем, парень, но озабоченный какой–то. Видно, жизнь его крепко прижала, если взялся за такой заказ. Не для него эта работа, потому и попался.

– Это все хорошо, – протянул Выговский. – Это все хорошо, – повторил он с безнадежностью в голосе. – Нам бы знать, кто его послал, кто заказчик.

– Я знаю, – чуть слышно обронил в трубку Усошин.

– Да?!

– Этот человек хлопотал о нем, когда Олежка у меня сидел.

– Олежка – это кто?

– Убийца.

– А кто хлопотал?

– Есть такой человек, – уклонился Усошин от ответа. – Слава тоже его знал.

– Они вместе работали?

– Скажем так – соприкасались.

– Он из ваших краев?

– Нет, – ответил Усошин. – И не будем об этом по телефону. Я разберусь. Может, удастся Олежку повидать… Обещали ребята. Если будут новости, позвоню. Вы как там?

– Держимся.

– Что–то крутые времена у нас настали, а, Игорь?

– Похоже на то.

– Не пора линять?

– Чуть попозже, Коля, чуть попозже. Ты же за колючей проволокой, тебе спокойнее.

– О вас пекусь, – усмехнулся Усошин и положил трубку.

Над Коктебелем уже почти неделю проносились тяжелые, низкие тучи. Море стало бурым, недовольным, глинисто–рыжим. Исчезли ночные огни на горизонте, там уже не появлялись ни яхты, ни катера, ни рыбацкие посудины. И луна во взбудораженных волнах отражалась какая–то рваная, истерзанная.

Лужа у входа на территорию Дома творчества писателей уже не просыхала, не просачивалась ни в какие щели – все было пропитано водой. Лужа даже разрасталась, становилась все глубже, и пользоваться этим входом мало кто решался – пробирались мощеными тропинками через мостик у чайного домика, мимо кафешки «Икс».

Карадаг сделался еще более черным и даже на расстоянии казался отсыревшим. Между его вершинами завис туман, могила Волошина скрывалась в серой мгле, гора Хамелеон перестала быть хамелеоном, цвет ее не менялся сутками, оставаясь все таким же безрадостно–серым.

Жора Мельник пропал. Он не появлялся ни на набережной, ни в «Иксе», не было его видно и у чайного домика, где одиноко мок под дождем его пень, на котором он вытачивал замечательные свои произведения, воспевающие жизнь во всех ее срамных проявлениях. Потоками южного ливня пень был отмыт от каменной пыли и готовился снова участвовать в скульптурном творчестве Жоры.

Слава Ложко распустил своих официанток, отправил домой оркестр, который так успешно забивал все остальные ансамбли побережья. Сам поэт уехал в Днепродзержинск, где в краеведческом музее уже висел портрет самого Вячеслава Федоровича Ложко.

Стриптиз–заведение тоже опустело и стояло, заколоченное досками крест–накрест. Теперь это сооружение уж точно ничем не отличалось от сарая, куда можно было сваливать дрова, пустые ящики, на время непогоды загонять скот, как крупный рогатый, так и тот, что помельче, вроде козлов, воспетых в народном фольклоре. Развевающиеся знамена с мужскими и женскими символами исчезли, и теперь в мокрое небо торчали лишь голые палки. И бельевые веревки опустели, лишь на одной продолжали болтаться на прищепке забытые трусики. Они потемнели от дождя, превратились в вислую тряпочку, с них беспрерывно стекала тонкая струйка воды, и они уже ничем не напоминали то возбужденно–яркое изделие, которое здесь же, за этими стенами, повергало в счастливое безумство людей молодых, денежных, жаждущих любви и впечатлений от этой жизни, наверняка казавшейся им бесконечной.

Озверевшие волны легко перемахивали через пирс, с явным наслаждением вымывая из него остатки летних запахов, летнего тепла, летнего солнца, забившегося в узкие, почти невидимые щели. Море сжирало даже то, что сожрать, казалось бы, невозможно – металлические пробки, стеклянные бутылки от шампанского и мадеры, не говоря уже о бутылках пластмассовых, о тряпье синтетическом. Все перемалывалось в пыль и уносилось, уносилось куда–то в ненастные глубины морские.

А Жанна опять пропала.

Причем пропала, по своему обыкновению, совершенно неожиданно – не оставив никаких следов. Не заглянула на прощание, не произнесла никаких слов, не помахала в воздухе тонкой загорелой рукой. Почему–то такие ее исчезновения нисколько меня не задевали. Я знал, что они не окончательные. Чтобы исчезнуть навсегда, человек должен произнести некие прощально–мистические слова, которые в обычной жизни могут выглядеть простыми и непритязательными. Но это заклинания, в них оккультизм и тайна.

Так вот – этих слов не было.

Значит, Жанна не исчезла навсегда.

Не преодолеть ей древних законов бытия.

Недалеко от базара, пустынного и сжавшегося от осенних дождей, я встретил поэта Юдахина, такого же сжавшегося. Но глаза его радостно блестели, румянец играл на щеках, и он, кажется, был рад увидеть любую едва знакомую физиономию, даже если она принадлежала такому падшему существу, как я.

– Привет! – закричал он, пожимая мне руку мокрой своей ладонью. – Жив?

– Местами.

– Какая погода! – восторженно произнес он.

– Нравится? – удивился я.

– Балдею! – заверил Юдахин. – Просто балдею и не могу остановиться. Да, видел твою красавицу.

– Какую?

– А у тебя их сколько? – расхохотался Юдахин. – Но не здесь – в Новом Свете. По–моему, от нее пахло шампанским. Это сколько же вы с ней выпили шампанского, если от нее до сих пор исходит этот божественный аромат!

– Может, она и без меня добавила? – предположил я, смахивая с лица потоки дождя.

– Наверняка! – согласился Юдахин. – Тем более что я видел ее рядом с дегустационным залом. Как это выразился наш друг Жора…

– Жора по–разному выражается.

– На ком я был, кто был на мне… В том дегустационном зале… Сказали – истина в вине… А вот в каком – не указали… Ничего сказано, а? Правда, я мог бы и получше выразить эту мысль, но поскольку Жора уже работу проделал, пусть остается как есть.

Я вдруг почувствовал совершенно незнакомое для меня ощущение – мне не хотелось отпускать Юдахина. Я, кажется, начал потихоньку дичать от одиночества. А вид этого человека, который откровенно радовался дождю, радовался искренне, сверкая глазами и не делая даже попытки отойти в сторону, под навес, спрятаться от потоков воды, льющейся сверху, внушал маленькую надежду – жизнь, похоже, продолжается.

– Есть дело, – сказал я.

– Ну?!

– Выпить надо.

– Наливай! – расхохотался Юдахин и, ухватив меня за рукав, потащил в ближайший павильончик. Все лето он стоял, увитый зеленью, а теперь вдруг сделался совершенно прозрачным и даже каким–то беззащитным под напорами ветра с гор. – У меня здесь друзья, – сказал Юдахин. – Они из Костромы. Два брата, а с ними жены, первые красавицы побережья. Улыбаться им можно, но не более того. Из всего, что ты можешь произнести, допустимы лишь слова, имеющиеся в меню. За все остальные слова, придуманные человечеством, братья могут обидеться. А то и разгневаться. А в гневе они страшны. Впадают в неистовство и долго потом не могут из него выйти.

– Надо же, – пробормотал я. – Только ведь у них, кроме пива, ничего нет.

– Ты видишь эту сумку? – опять закричал Юдахин, показывая мне свою громадную, безразмерную, пустоватую сумку, из которой, как всегда, торчали ракетки – интересно, где он собирался играть в теннис под таким дождем?

– Вижу.

– Там все есть. Что ты хочешь выпить?

– Я пью божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель».

– О! Ты знаком с творчеством Славы Ложко? Это прекрасно. Но должен тебе заметить… Так нельзя сказать – коньяк с названьем «Коктебель». Это немного не по–русски.

– А как можно?

– Если уж ему хочется сохранить именно эту строчку, то лучше «с» опустить вообще. «Коньяк названьем «Коктебель“». Так звучит не просто грамотнее, но даже с некоторой изысканностью. Тебе не кажется?

– Наливай, – обронил я.

– Слушай, а ты ничего мужик! – проговорил Юдахин с некоторой озадаченностью, словно сам не ожидал увидеть во мне достоинства, которые открылись ему в эти дождливые минуты. – Совсем даже ничего!

– Да и ты не слабее! – подхватил я, завершив, таким образом, словесное обрамление бутылки коньяку.

И тут случилась первая неожиданность – едва мы вошли в прозрачный, продуваемый всеми ветрами павильон, как увидели в углу сжавшегося от непогоды Жору. Он смотрел на нас жалобно, но все–таки слабая гаснущая надежда теплилась в его затравленном взоре.

– Жора! – вскричал Юдахин. – А ты чего здесь?

– Дождь пережидаю.

– Так он теперь до весны!

– Вот и пережидаю.

– А мы только что твои стихи читали.

– Они вас согрели?

– Они душу нам осветили солнечным хмельным светом! – снова закричал Юдахин.

– Тогда наливай, – печально проговорил Жора и застегнул свою куртку еще на одну обнаружившуюся пуговицу. Мокрую, между прочим.

– Что будешь пить?

– Мадеру, – Жора чуть заметно пожал плечами, будто вопрос был совершенно излишним.

А дальше наступило то состояние, которое обесценивало многие условности нашей жизни. Мы с Юдахиным пили коньяк, Жора пригубливал мадеру, два брата из Костромы, владевшие этим павильончиком, пришли со своей водкой, их жены принесли колбасу, фаршированный перец и тарелку мелких фрикаделек, оставшихся от супа.

Рядом шумел дождь, стекая по тонким голым ветвям дикого винограда, с зажженными фарами проносились в брызгах воды редкие машины, а слова, которыми мы обменивались, были простыми, как шелест дождя, как влажное шуршание шин на залитой потоками воды дороге, как уханье волн, доносившееся сюда будто из другой жизни.

– Если бы эти фрикадельки, – вдруг повысил голос Юдахин, раскалывая устоявшееся равновесие в природе и за нашим столом, – если бы их прожарить на сале…

Закончить он не успел – обе жены–красавицы братьев–костромичей, схватив тарелку с холодными фрикадельками, унеслись на кухню. Видно, сало у них уже кипело на сковороде, поскольку вернулись они через три минуты, во всяком случае, мы успели выпить лишь по глоточку. И на столе перед нами возникли поджаренные, благоухающие, источающие жар фрикадельки. Они были усыпаны мелко нарезанным укропом и яркими квадратиками красного перца. Красавицы подперли щечки ладошками и замерли, чуть отдалившись от стола – они не пили, им бы только послушать умные мужские разговоры.

– Я надену белую рубашку, – заговорил я нараспев, чуть намечая мелодию, заговорил, не заметив как, слова будто сами выскальзывали из моих уст. Уст? Да, уст, а что? – Я надену белую рубашку, я надену белые штаны, у меня бандитские замашки, как у всей гордачевской шпаны…

– А что! – протянул Юдахин. – Прекрасные слова! Чего стоит одна только рифма – штаны – шпаны! Такую рифму и украсть не грех! Продолжай, Женя!

– Самогон мы пили и мадеру, пили бело–красное вино! Пили за Хрущева и за Неру, пили и на пляже, и в кино.

– И это мне нравится, – продолжал Юдахин. – Эпоха помечена, время отражено, борьба с самогоноварением тоже присутствует. Продолжай!

– Ах, каких мы девушек любили – жизнь была как будто дивный сон… Но их имена мы позабыли, потеряли адрес–телефон.

Юдахин некоторое время молчал, потом резко, кулаком содрал, не вытер, а именно содрал, со щеки предательски набежавшую слезинку.

– Да–да–да, – бормотал он. – Все так и случилось. Потерялись, позабылись.

– А вот и я, – раздался сзади голос, и мы все, обернувшись, увидели Жанну. Она была в прозрачном плаще с капюшоном, глаза ее радостно сияли, и, казалось, для нее не было большего счастья, как оказаться в нашей компании.

– Присаживайся. – Жора придвинул стул от соседнего стола.

– Думаете, откажусь? Присяду. Что же это вы без меня тут затаились?

– Виноваты, – пробормотал я.

– Тогда наливайте!

– О! – радостно воскликнул Юдахин. – Наш человек!

Не в силах выдержать пытливого взгляда Жанны, я опустил глаза к своей рюмке. Вроде бы ничего особенного не случилось, ничего печального не произошло, но беззаботность или, скажем, бесшабашность нашего случайного застолья незаметно улетучилась. Что–то весело вскрикивал Юдахин, поднесли новую закуску жены братьев–костромичей, дождь все так же шелестел и струился рядом с нами, и бухали на берегу волны, но что–то изменилось, причем явно в худшую сторону.

Жора сходил к ближайшему киоску, принес мадеры и коньяка, застолье продолжалось, и наступил момент, когда все вдруг заметили, что уже ночь, за столом нет ни братьев–костромичей, ни их жен, не было за столом и Жанны. Когда она ушла, что сказала напоследок, да и сказала ли что–нибудь…

Я шел в темноте, подставляя лицо под сильные, упругие потоки дождя, льющиеся откуда–то из черного неба, и бормотал, бормотал про себя последний куплет нашей давней песенки…

– Я надену черную рубашку, я надену черные штаны… Хоть остались прежние замашки, но уж нету прежней той шпаны…

Да, нас было много на челне.

Усошин вошел в свой кабинет, плотно уселся в жесткое кресло, сработанное умельцами из зэков, сцепил ладони в один сдвоенный кулак и, тяжело положив его на поверхность стола, надолго замер в неподвижности. Кто–то заглядывал в кабинет, из коридора доносились голоса, за окном хлопнул выстрел или прозвучал хлопок, очень на него похожий, – все это нисколько его не интересовало и не отвлекло от главной заботы.

Ему необходимо было понять происходящее. То, что Серегу Агапова взорвали в собственной машине, – можно понять. Ребята разбирались с москвичами. Они потеряли пятерых, и им необходимо было свести счеты. Агапов просто подвернулся под руку.

Хорошо. Принимаем.

Но теперь выясняется, что все обстоит иначе. Оказывается, Агапова убрали не случайно – пошел отстрел северного участка фирмы. Северяне ни перед кем не провинились. Агапов командовал леспромхозом. Да, он прибрал его к рукам, можно сказать, приватизировал, но он производственник. И Слава Горожанинов производственник. Он не сидел сложа руки, тоже кое–что смог приватизировать, с его помощью фирма обзавелась собственными вагонами, цистернами, платформами.

Все это так, но ни один, ни второй не замешаны в разборках, все разборки происходили без них. Ими занимались московские ребята. Если же теперь добрались до северян…

Как понимать?

Передел? Кто–то хочет передела?

– Так, – крякнул Усошин, поерзал в кресле, расцепил сдвоенный кулак, размял пальцы и снова их соединил. Усошин не чувствовал слишком уж большого беспокойства за собственную жизнь – он был под охраной, его управление располагалось за колючей проволокой, и подобраться к нему было непросто.

Но в то же время он прекрасно знал, что если такая задача будет кем–то поставлена, то доберутся. Кованые решетки, железные ворота, вооруженная охрана, бронированные стекла – полная чепуха, которая остановит разве что подвыпившего хулигана. Если за дело возьмутся серьезные ребята, то вся эта картонная мишура не защитит, не спасет. Насколько Отарик был крут, насколько защищен – без толпы охранников шагу не делал. И какие охранники – мастера спорта, борцы, боксеры, чемпионы всяких единоборств… А кому–то понадобилось – из «мелкашки» завалили.

Поэтому Усошин не заблуждался.

Опасность он почуял, собрался, сжался, уселся в своем кабинете, бросив помощнику несколько слов:

– Ко мне никого, – и плотно закрыл за собой дверь.

Через час заглянул помощник.

– Николай Иванович… Прощу прощения… Из управления звонят.

– Ну?

– Просят расположить у нас Олежку Есюгина. Того мудака, который Славу порешил.

– Зачем?

– Говорят, для сохранности.

Усошин помолчал, подвигал кустистыми бровями, как бы бросая на чаши весов разные доводы, варианты, возражения, и, наконец, поднял глаза на помощника.

– Не возражаю.

– Они хотят доставить прямо сегодня.

– Пусть, – ответил Усошин.

– Куда его?

– Сам знаешь.

– Хорошо, – кивнул помощник. – Они боятся, что он не один… Как бы чего не вышло. Если будет здесь, у нас, им вроде бы спокойнее.

Усошин кивнул, давая понять, что он все услышал, понял и доводы управленцев принимает.

– Слушай, – остановил он помощника уже в дверях. – Зачем он взялся не за свое дело? Он же домушник.

– Жизнь прижала, – усмехнулся помощник. – Она хоть кого прижмет. Похоже, Есюгину сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Так бывает.

– Постой, – опять остановил помощника Усошин. – Ты не слышал, на место Славы никто не рвался?

– Да нет, такое и в голову никому не могло прийти.

– Пришло, – негромко обронил Усошин. – Кто–то метит на его место?

– Зам, больше некому.

– Что за мужик?

– Поганый, – одним словом ответил помощник.

– В каком смысле?

– Как говорят в народе… Если мужик не пьет, то или больной, или падлюка. Так вот этот зам, похоже, отметился и там, и там.

– Не пьет? – уточнил Усошин, будто в этом и было самое важное.

– Ни капли! – шепотом произнес помощник с напором, будто сообщал опять же главное.

– Это плохо.

– Он Славе зять.

– Да?! – вскинулся Усошин. – Интересно. Наследник, значит?

– Вообще–то да, – озадаченно проговорил помощник. – Мне это и в голову не пришло. Слава посмеивался над ним, но от себя не гнал – все–таки родственник.

– Значит, так, – Усошин разжал сдвоенный кулак и положил на стол горячие ладони, словно желая их остудить, словно душно ему стало от мыслей жарких и опасных. – Значит, так… Жду звонка. Междугороднего. Помнишь, один хмырь об Олежке хлопотал?

– Чуфаров! – вспомнил помощник.

– Точно. Соединяй сразу.

Усошин больше не задерживал помощника и опять углубился в тяжкие раздумья о случившемся. По телевидению снова передавали подробности убийства Горожанинова. На весь экран показывали глаза сирот, пятна крови на полу, бьющуюся в истерике жену, развороченную пулями грудь несчастного Славы. Сотрудники его ужасались, всплескивали ладошками, закатывали глаза, на несколько секунд мелькнула физиономия зама – тот был бледен, молчалив, от слов отказался, только безнадежно махнул рукой.

По следующей программе показывали то же самое, на третьей, четвертой мелькали уже знакомые разводы горожанинской крови на зеленоватом ковре.

Наконец раздался звонок, которого ждал Усошин. Он поднял трубку, некоторое время слушал захлебывающийся голос Чуфарова. Да, это был он, человек, который не один раз приезжал сюда за время отсидки Есюгина. Привозил посылки, передачи, что–то пытался всучить Усошину, чтоб он лучше относился к его подопечному. В общем, запомнился Эдуард Валентинович Чуфаров. Что его связывало с Есюгиным, был он ему родственник, сосед, просто добрый знакомый, Усошин не знал, да это его никогда и не интересовало. При желании он всегда мог найти Чуфарова: тот написал на его имя не одно письмо все с той же просьбой – не слишком мучить Есюгина.

И вдруг Есюгина показывают как заказного убийцу. Конечно же, Чуфаров должен забеспокоиться, конечно же, он должен почувствовать холодок за своей спиной.

– Алло! Алло! Мне нужен Николай Иванович!

– Слушаю вас.

– Николай Иванович? Здравствуйте! Моя фамилия Чуфаров… Вы меня помните? Я приезжал в лагерь по поводу заключенного Есюгина! Был у вас такой заключенный, помните?

– Я все помню, Эдуард Валентинович.

– О! Меня действительно зовут Эдуард Валентинович.

– Есюгин совершил убийство, – холодно произнес Усошин. – Это ваш заказ?

– Боже! Что вы?! Как вы можете такое подумать!

– Есюгин – ваш человек, – спокойно, но твердо произнес Усошин. – Вы смотрите последние известия?

– Смотрю, – мертвым голосом, чуть слышно ответил Чуфаров.

– И я смотрю. Почему вы решили мне позвонить?

– Это случилось в ваших местах… Кроме вас, мне некому звонить.

– Хорошо, больше некому. А мне с какой целью звоните? Чтобы я подготовил нары для вашего приятеля?

– Олег Есюгин – сын моего друга. Друг погиб. Перед смертью он попросил меня не оставлять парня. Я обещал. Вот и все. Что еще я могу для него сделать?

– Что еще? – переспросил Усошин. – Пожалуй, ничего. Я даже не представляю, что можно сделать для парня… Как он дошел до жизни такой? Что превратило домушника в наемного убийцу? Причем бездарного домушника в бездарного убийцу… Слушаю вас.

– Не знаю, – после долгого молчания проговорил Чуфаров. – Не могу даже себе представить.

– Как он провел лето?

– Мы отдыхали… Вместе.

– Где?

– На море.

– Где?

– В Новороссийске.

– Так, – Усошину потребовалось время, чтобы усвоить услышанное. Новороссийск – это место, которое неизменно цепляло его подозрения. Тем более что именно в Новороссийске их фирма понесла первый урон. Там был застрелен Гущин. «Баллистическая экспертиза. Сопоставить пули», – мелькнула мысль короткая и ясная. Стреляли в обоих случаях в упор. В Новороссийске – когда Гущин открыл ворота и стал под пули, а здесь – когда Горожанинов впустил убийцу в собственный кабинет. Тоже, по сути, открыв к себе доступ. Есть и различия, но кое–что и сходится.

– Как отдохнули? – спросил наконец Усошин.

– Нормально. Купались, пили вино, бродили по городу…

– Все время вместе?

– Нет, это невозможно… Он ведь помоложе меня, другие интересы.

– Какие? – жестко спросил Усошин.

– Ну как… Танцы–шманцы, девушки, ребята…

– Поздние возвращения, необъяснимые отсутствия… Да?

– Было.

– И было кое–что еще, что озадачивало, вселяло тревогу в душу?

– Было, – упавшим голосом ответил Чуфаров.

– Опасные знакомства?

– Не то чтобы опасные… Чреватые, скажем так… Простите… Я хочу спросить… Ведь вы сможете его повидать?

– Да, – резковато ответил Усошин, поскольку повидать Есюгина он собирался и сам, хотя прав на это не имел.

– А я? Я могу его повидать?

– Нет. Хотя передать кое–что… На словах… Можете.

– Спасибо. Скажите ему, что звонили из Новороссийска… Ему передавали привет.

– Мужской привет? Женский?

– Мужской.

– Еще что–нибудь добавили? Слово ласковое? Напоминание о счастливых местах, прекрасных напитках, незабываемых встречах?

– Да нет, ничего этого не было… Просто позвонил какой–то парнишка и сказал, что все между ними остается в силе… Как и договаривались.

– Как зовут парнишку? – спросил Усошин, даже не надеясь на успех, просто так спросил, чтобы убедиться в своем прозрении.

– Не назвался. Слышимость была плохая, видимо, звонил по междугороднему…

– Звонок был до убийства Горожанинова или после?

– После, – голос Чуфарова показался Усошину каким–то смазанным, тот, похоже, сам сознавал важность того, что говорил.

– Значит, разговор с этим парнишкой, как вы его называете, был междугородний? По автомату?

– Нет, сначала возникла телефонистка.

– И о чем это говорит?

– Это говорит о том, что звонил он, скорее всего, из какого–то маленького городка, со станции, из поселка…

– Правильно мыслите, Эдуард Валентинович, – одобрительно произнес Усошин. – Позванивайте. Если у меня будут новости – поделюсь. Но с одним условием – чтобы и вы тоже со мной делились.

– Согласен.

– Этим вы поможете своему подопечному убийце, – он сознательно произнес это слово, взял тон жесткий и даже безжалостный. – Вполне возможно, что вашему Олежке не одному придется нести ответственность.

– Понимаю.

– И тогда его вина, его ответственность, срок, который он получит… Все это может разделиться на двоих… На троих…

– Да–да, я понимаю, о чем вы говорите.

– До скорой встречи в эфире, – попрощался Усошин.

– Всего доброго, Николай Иванович. Передайте Олежке, что я звонил. Хотя бы это можете передать?

– Это могу, – сказал Усошин и положил трубку.

И опять он молча сидел за столом. Выражение лица у Усошина было сонное, слегка недовольное, глаза были полуприкрыты, и, казалось, он просто дремал в ожидании не то совещания, не то какого–то сообщения, не слишком важного, не слишком…

Но состояние Усошина было далеко не сонным. Он чутко прислушивался ко всем звукам, которые доносились до его кабинета из внешнего мира. И он хорошо представлял себе все, что происходит в коридорах здания, за окном, на плацу, в бараках. И лязг ворот услышал, и шум милицейской машины, сдержанные голоса, топот в коридоре. И не сдвинувшись с места, не пошевелив пальцем, уже знал, что Есюгин находится в его владениях, под замком, знал, в какой камере и что делать дальше.

Снова лязгнули ворота, и прощально пророкотал мотор милицейского «газика».

Заглянул помощник:

– Доставили, Николай Иванович.

– Все в порядке?

– Да, ребята уже уехали.

– Тот самый Есюгин?

– Тот самый.

– Мне бы надо с ним повидаться.

– Нет проблем.

– Он как, в порядке?

– Насколько это возможно в его положении.

– Значит, в самый раз.

Усошин поднялся и тяжелой поступью направился к камере, куда поместили вздрагивающего всем телом Олега Есюгина. Двери как бы сами по себе раскрывались перед ним, встретившиеся в коридоре сотрудники прижимались к стенам, уступали дорогу, здоровались. Усошин отвечал кивком головы, но как–то механически, словно опасался расплескать скопившуюся в нем энергию, которую он берег для разговора с бывшим своим заключенным. Последний раз тяжело лязгнули запоры, и он шагнул в камеру.

Есюгин сидел в углу, на железной кровати, и вошедшая в него дрожь продолжала колотить его изнутри. Чтобы как–то унять ее, он обхватил колени руками и замер. На вошедшего Усошина он только скосил глаза и тут же снова отвел их в сторону.

– Привет, Есюгин, – сказал Усошин. – Узнаешь?

– Узнаю.

– Быстро вернулся… Видно, неплохо тебе здесь было, если так назад торопился, а? – Усошин присел на шаткий табурет посредине камеры.

– Как было, так и было, – у Есюгина, похоже, просто не было сил вдумываться в слова Усошина.