Текст книги "Брызги шампанского. Дурные приметы. Победителей не судят"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Наверно, все так бы и случилось, но все испортила Валентина. Увидев, что Здор приставил пистолет к шее Фавазу, услышав его хрип, блеснувшие белки глаз, она бросилась к ним и, схватив руку с пистолетом, резко дернула вниз.

Как и говорил Фаваз, выстрел был совсем тихим. Впрочем, может быть, оттого, что пистолет был плотно прижат к шее Фаваза, и звук получился негромким, приглушенным.

Фаваз дернулся всем телом, сделался сразу неподъемно тяжелым и выскользнул из рук Здора, распластавшись на полу. Он еще был жив, что–то в нем хрипело, дергалось, но это продолжалось совсем недолго. Он затих, замер, и только носки узких блестящих туфелек еще некоторое время подрагивали в такт уходящей жизни.

– Зачем ты это сделал? – закричала Валентина.

– Зачем ты, ты это сделала? Я не собирался стрелять. На фиг мне нужен твой Фазан вонючий! Я не собирался его убивать. Поняла? Не собирался. Ты дернула меня за руку!

– Пистолет был в твоей руке, и твой палец нажал на курок, – сказала она неожиданно тихо и спокойно. – Зачем ты сказал ему про носки? Это нечестно.

– Мне нужна была хотя бы секунда, хотя бы секунда, чтобы он оказался в шоке. – Здор наклонился к Фавазу, внимательно осмотрел рану. – Навылет, – сказал он. – Пуля вошла в шею и вышла в темечко.

– Он умер?

– Похоже на то.

– И что теперь?

– По всем законам… я должен пришить и тебя.

– За что?

– Не о том спрашиваешь… Лучше спроси – зачем?

– Зачем?

– Чтобы ты меня не заложила. Ты знаешь, откуда я, кто я. Доказать, что ты дернула за руку, что он хотел пришить меня, а вовсе не я его… Невозможно.

– Что же делать? – спросила Валентина с жалобной улыбкой – она, похоже, не осознавала нависшей над ней смертельной опасности, не знала, как близка к своему концу.

– Рискну… Не полный же я зверюка… Не могу завалить бабу, с которой только что в постели кувыркался… Мне пора линять. Пока, – Здор коснулся плеча Валентины.

– Подожди, а мне как быть? Что с ним делать? – она кивнула на остывающее тело Фаваза.

– Вали все на меня. Только не говори, кто я и откуда. Кроме леса, он еще занимался чем–нибудь?

– Одежда из Турции… Свитера, куртки, постельное белье… Гардины с позолотой…

– Вот так и скажи – о белье шел разговор с гостем, о свитерах… Подробностей не знаешь, но шел разговор о куртках. Снова повторяю – о лесе, обо мне, о нашей фирме ни слова. Ты же знаешь, найти тебя я всегда смогу. И наши ребята тебя найдут. И маму твою. И Аннозачатовку ни с каким другим селом не спутаешь. Меня видели в деревне, я спрашивал дорогу к твоему дому, твои слова подтвердят. Мы договорились?

Валентина долго молчала, глядя в окно, потом повернула голову к Здору.

– А может, мы его куда–нибудь денем? Никто не будет искать. В Ливане могут хватиться через месяц, не раньше.

– Не надо, – твердо сказал Здор. – Будет хуже. Для тебя будет хуже.

– Почему?

– Следы всегда остаются. Поэтому пусть остаются. Но перестанут быть следами. Они тебя ни в чем не уличают. Говорю еще раз – вали все на меня. Пришел, дескать, совершенно тебе незнакомый человек, поругался с Фавазом, когда заглянула в комнату, потеряла сознание. Пришла в себя и сразу в милицию. Мне нужно три часа. Даешь мне три часа?

– Бери, – передернула округлыми плечами Валентина.

– Меня искать не надо. Звонить не надо. Если прижмет – сам найду.

– Найди, – безучастно продолжала ронять словечки Валентина. – Мама здесь остается. Она будет знать.

– Учту.

– Я позвоню тебе в Москве из автомата.

– Не надо.

– Я позвоню из автомата, – так же без выражения повторила Валентина. – В Москве. Не завтра… Через месяц, через год.

– Через год позвони.

Здор полуобнял Валентину одной рукой, прижал к себе, ткнулся губами в ее уже знакомые волосы и, не оглядываясь, вышел из комнаты, вышел из дома, вышел со двора. Он знал дорогу и не медля направился к трассе. Когда поднял руку, остановился первый же «жигуленок».

– В Днепр довезешь?

– Сто гривен.

– Поехали.

Километров через десять Здор сошел у какой–то забегаловки.

– Перекушу, – сказал он. – Меня не жди, – вручив водителю тридцать гривен, бросил за собой дверцу и вошел в темное, душное помещение придорожной столовки.

Выглянув в окно и убедившись, что его водитель отъехал, он вышел, перебежал на противоположную сторону шоссе и уже через пять минут ехал в обратном направлении, к Кривому Рогу. Следующий частник подвез его в Кировоградский аэропорт.

Подойдя к кассе, Здор задал единственный вопрос:

– Куда отлетает ближайший самолет?

Ближайший самолет отлетал через час в Киев.

В Киеве Здор сел на вечерний поезд и утром был в Москве.

В понедельник.

А ровно в десять вошел в главную контору фирмы и тут же, столкнувшись с Мандрыкой, весело пожал ему руку.

– Слушай, а как ты все–таки собираешься искать Фаваза? – спросил Мандрыка, проявляя все ту же непонятную настойчивость.

– Да ну его к бесу, этого Фаваза! Что мне, больше делать нечего?!

– Тоже верно, – Мандрыка пожал плечами и направился в свой кабинет.

И опять Здор заметил, не мог не заметить – с облегчением перевел дух Мандрыка.

С явным облегчением.

Будто у него гора с плеч свалилась.

– Тю–ю, – озадаченно протянул Здор.

С каждым днем в Коктебеле все холоднее. Стылая галька уже не манит как прежде, теперь она вызывает озноб и опаску. Подойдя к необыкновенно чистой воде, окидываешь взглядом водные горизонты – нет ли где одинокого пловца, нет ли среди круглых буев одинокой головы человеческой? И увидев такую шальную голову, невольно и сам обретаешь твердость, способность войти в воду.

Исчезли яхты, стоявшие все лето у пирса, отогнал свою «Касатку» в днепропетровские доки и мой киллер–банкир. Затащил напоследок в «Зодиак», угостил текилой, похлопал по спине и был таков. Джип поджидал его тут же, на набережной.

– Увидимся, – сказал он.

– Авось, – ответил я.

– На следующий год приедешь?

– Буду стремиться.

– Приезжай! Мы все–таки исполним нашу замечательную затею.

– Какую? – не понял я.

– Забыл? На яхте! В море! За горизонт! В компании семи цветов радуги! Слабо?!

– Да нет, почему… Можно.

Он распахнул дверцу, впрыгнул внутрь и исчез за темными стеклами джипа. Но тут же одно стекло поползло вниз, и снова показалась румяная, лысая, жизнерадостная физиономия Андрея.

– Держись, браток! – сказал он. – У всех свои проблемы. И я не уверен, что мои легче твоих! Совсем не уверен!

Вместо ответа я поднял сжатую в кулак руку и с силой потряс в воздухе. Дескать, просто так нас не возьмешь.

Андрей подмигнул, джип сорвался с места и тут же свернул в сторону кафе «Икс» – там был поворот на трассу. Последний раз сверкнули на солнце задние стекла, и джип исчез из виду.

В Коктебеле стало еще пустыннее, еще просторнее.

Бредя дальше по набережной в сторону спасательной станции, в проеме ресторана «Богдан» я увидел Славу Ложко – поэт призывно махал рукой, зазывая пройти внутрь.

– По глоточку? – спросил он.

– Можно.

Слава сделал какой–то жест рукой, и перед ним на столике, накрытом вишневой бархатной скатертью, сами собой возникли две рюмки с тяжелыми литыми донцами и графинчик с коньяком «Коктебель». Слава налил в рюмки, посмотрел на меня.

– За победу над силами зла! – с убежденностью произнес он, требовательно глядя мне в глаза.

– Как мы их понимаем, – добавил я.

Слава подумал, вскинув бровь, видимо, моя поправка пришлась ему по душе, и одним махом опрокинул рюмку в себя. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Давно нашего дознавателя видел? – спросил Слава.

– Давно.

– Спрашивал о тебе. Интересовался.

– А сам из ресторана чужую бабу увел, – сказал я ворчливо. – Из бандитской компании, между прочим.

– Не увел, – Слава махнул рукой. – Они подсунули ему эту бабу. А он и рад.

– А, тогда ладно, тогда ничего.

– Если будет доставать – скажи. Отошью.

– Заметано, – сказал я.

Графинчик к этому времени кончился, впрочем, вполне возможно, что кончился не первый и не второй графинчик, поскольку в ресторане Славы Ложко подобные вещи случаются.

И я снова оказался на пустынной, солнечной набережной. Слепяще играла на солнце сильная волна, с моря дул порывистый ветер, над Карадагом собирались тучи – ночью будет дождь.

И тут я увидел, что навстречу идет Жора, перекошенный тяжелой сумкой с каменными изваяниями.

– Остатки товара? – спросил я, показывая на сумку.

– Золотой отсев, – поправил Жора. – А если по мадере?

– Можно.

– Нужно! – поправил Жора и, ухватив меня за рукав, втащил в какое–то уцелевшее кафе под открытым небом. Отсюда хорошо было видно море, профиль Волошина, несущиеся по небу тучи и солнце. Вся площадка, освобожденная от зонтиков и навесов, была просто залита солнцем. Мы расположились на белых перилах. Бутылка с золотистым вином, стаканы, настоящие стеклянные стаканы на литых ножках сверкали празднично и нарядно, внушая уверенность в будущем, во всяком случае, как–то обнадеживали.

– Где был? Что делал? Как упивался жизнью? – спросил Жора.

– Я пил божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель». Теперь я – драгоценный слиток. Уж ты мне на слово поверь, – прочитал я строчки Славы Ложко, высеченные на камне в его ресторане.

– Оно и видно. Человек я простой, отвечаю стихами…

Кто был в огне, кто был на дне…

В том дегустационном зале…

Сказали – истина в вине…

А вот в каком – не указали.

– Сам догадался?

– Конечно! Методом проб и ошибок. За победу над силами зла! – воскликнул Жора с горящим взором.

– Где–то я уже слышал этот тост, – неуверенно протянул я, – причем совсем недавно.

– Надо же… Мне он только сейчас пришел в голову.

– Слава придумал этот тост на полчаса раньше.

– И что ты ему ответил?

– Я продолжил… Над силами зла, как мы их понимаем.

– Хорошее продолжение.

Когда первая бутылка заканчивалась, вдруг пришла уверенность – если буду умирать, последним моим видением на этой земле будут белоснежные перила на круглых пузатеньких столбиках, золотистая бутылка мадеры с солнечным зайчиком внутри, мы с Жорой, а перед нами бесконечный простор, наполненный ветром Карадага и бухающими в берег слепящими волнами.

И никого вокруг.

Ни единой самой захудалой души. Ослепленные солнечным пространством, мы ничего не видели вокруг – только синее море, исполосованное белыми волнами, и золотистые блики в стаканах.

Это видение меня вполне устроит.

Ничего другого я не хочу видеть в последний час.

Продолжая свой путь по набережной, я неожиданно наткнулся на Алевтина. Его красные, воспаленные глазки горели радостным возбуждением.

– Представляешь, – сладко ужасался он, – только наступило утро, только рассвело, входит ко мне в номер моя красавица! Сразу после ночной смены! Вошла, с себя все сбросила в угол, и под одеяло… Представляешь?

– Сразу после смены?

– Да! – закричал он.

– От нее, наверно, вкусно так котлеткой пахло?

– Старик! И котлеткой, и шашлычком, и…

– Жареной картошкой, – подсказал я.

– И это было!

– Какая она у тебя душистая! – восхитился я. – У меня такой никогда не было. Наверно, и не будет.

– У нее и другие достоинства есть!

– Не сомневаюсь. – И я двинулся дальше, прикидывая, что сил моих должно хватить, чтобы свернуть в парк Дома творчества, под осуждающим взглядом Владимира Ильича Ленина пробраться к девятнадцатому корпусу, подняться по лестнице на второй этаж и запереться, запереться, запереться на все обороты ключа.

И отрубиться.

Все это я проделал, на все это у меня хватило сил и, главное, ума. И уже лежа в кровати, я подумал, что есть, все–таки есть и смысл, и радость в повторении, в ежедневном повторении простых вещей, необязательных встреч, легкомысленных слов и поступков, которые никому не в тягость. И ты, как осенний лист, летишь на солнечном ветру, поигрывая бликами последних своих прелестей, которых все меньше, которые все сомнительней, которые уже давно никакие не прелести, а нечто им противоположное…

Проснулся я уже ночью от шума ветвей за окном. Потоки дождя шумели в вечнозеленых кипарисах, над взбудораженным морем змеились молнии, из какого–то уцелевшего ресторанчика доносились сиротливые звуки оркестра – кто–то еще находил в себе силы веселиться или, как там называется, полуночная пьянка под шум дождя. Накануне я всем, кому мог, сообщил, что уезжаю на два–три дня, просил простить, просил не скучать и теперь с наслаждением сознавал, что никто меня не потревожит разговором, мадерой или коньяком, не заставит ходить по пустынной мокрой набережной.

Хмель на свежем морском воздухе уходит быстро, и уже к полуночи я достаточно отрезвел, у меня не болело ни в голове, ни в желудке, глядя в темноту, освещаемую вспышками молний, я упивался своим одиночеством и собственной ночной неуязвимостью. Не было слышно ни человеческих голосов, ни собачьего лая, ни шума моторов. Только шелест дождя и грохот ночной грозы.

Боже, как это здорово!

Но знал я, знал непоколебимый закон бытия – если ты чем–то осчастливен и сам это сознаешь, значит, предмет твоего счастья находится в данный момент под угрозой. Пришла вдруг жесткая уверенность в том, что шелест дождя, мягкие удары волн, молнии, которые с непонятной озлобленностью вонзались в море, возникающий в их свете черный контур Карадага не могут продолжаться слишком долго, и надо торопиться все это запомнить, вместить в сознание и постараться навсегда в себе оставить.

Так все и вышло.

В беснующейся ночной катавасии вдруг возник посторонний звук, слабый, почти несуществующий. Я встал, подошел к закрытой стеклянной двери на лоджию, но ничего не услышал, ничего не увидел, кроме грозы. Но потом как–то сразу и неожиданно на лоджии возникла человеческая фигура.

Небольшая человеческая фигурка в трико легко перемахнула через перила. Человек оглянулся, посмотрел вниз и направился к двери. Я стоял за шторой, и увидеть меня было невозможно. Вдруг в метре от меня, в самой комнате, раздался скрежет металла. Я наклонился к двери и увидел, что в щель между дверью и рамой просунуто стальное полотно. Тонкая пила двигалась довольно уверенно, проникнув насквозь, тут же пошла вверх, уперлась в крючок, который всегда казался мне таким надежным…

Прошло пять секунд, десять – и крючок сдался.

Человек по ту сторону двери не торопился входить, он словно привыкал к новому положению – дверь открыта, сопротивление запора сломлено, цель близка.

Начиная понимать, что происходит, я отошел от двери и сел в кресло, ожидая дальнейших событий. Закинув ногу на ногу, я подпер подбородок кулаком и расположился в позе свободной, даже вальяжной.

Дверь открылась, и человек неслышно скользнул в комнату, закрыл дверь за собой и на всякий случай, видимо, для того, чтобы дверь не хлопала на ветру и не издавала лишних звуков, снова набросил крючок на петлю.

Вспыхнул сильный луч фонарика.

– Ой, – сказала Жанна, – это ты?

– Нет, это не я. Я сейчас нахожусь в Ялте у своего давнего друга Марика Козовского. Мы пьем вино, вспоминаем прошлые годы и смотрим на ночную грозу. В Ялте сейчас тоже гроза. Прекрасная погода, не правда ли?

– Ты меня напугал, – сказала Жанна, и я не мог не признать – отличные слова. Просто потрясающие по уместности.

– Я вел себя тихо, не делал резких движений, не издавал громких звуков… Как я мог напугать?

– У тебя такой тон, будто я в чем–то провинилась перед тобой.

– У меня в самом деле такой тон?

– Ты даже не представляешь, сколько в нем издевки.

– Извини, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, задеть, пройтись по твоему достоинству. По женскому, по человеческому, профессиональному…

– На что ты намекаешь?

– Намекаю?

– Можно я сяду? Мог бы и сам предложить!

– Только не на кровать. С тебя течет вода. Где ты умудрилась так намокнуть?

– Там дождь, – она махнула рукой в сторону двери.

– Если у тебя здесь какие–то дела, можешь спокойно ими заниматься, я не буду мешать.

– Опять издевка. – Она села на стул, но чувствовала себя неуютно, меняла позу, привставала, снова садилась.

Я протянул руку и нажал кнопку настольной лампы. Вспыхнул свет. Несильный, но после полной темноты он показался слепяще ярким.

– Мог бы предупредить, – проворчала Жанна.

– Прости великодушно.

Этот разговор, совершенно не соответствующий положению, в котором мы оказались, мог бы, наверно, продолжаться еще долго, но мне попросту надоело тешиться словами пустыми и ложными.

– А ты ничего даже в мокром состоянии. – Жанна действительно и после проливного дождя была в порядке.

– Наконец–то заметил.

– Не хочешь ничего объяснить?

– Ты о чем?

– Ну… Вообще–то, это немного странно… Ты не постучала в дверь, не бросила камушек в окошко, не посигналила своим замечательным фонариком… А проникла с помощью стального полотна. Знаешь, я так удивился!

– Мог бы сказать, что обрадовался.

– Конечно, я впал в неописуемый восторг! Можно даже сказать, что в радостное неистовство.

– Язвишь?

– А что мне остается?

– Ты привык, наверно, что все поступки должны иметь какое–то разумное объяснение, да? Все должно быть согласовано, выверено, с точки зрения здравости, да? А все, что выходит за эти рамки, – преступно, подло, низко, да?

– Я так сказал?

– Это написано у тебя на лбу. Большими буквами. Красным фломастером. И подчеркнуто тремя жирными линиями.

– Кошмар какой–то, – я невольно потер ладонью свой вспотевший лоб. – Если я правильно понял, ты пришла этой ночью, чтобы подтвердить некие возвышенные качества своей натуры? Я внятно выразился?

– Вполне.

– Так, – протянул я озадаченно.

Жанна встала со стула, подошла к моему креслу, опустилась на колени и заглянула мне в глаза. И, ничего не произнося, продолжала смотреть на меня и как бы вбирать, вбирать в себя всю мою волю, твердость, гневное непонимание происходящего. И все это у нее получалось. Я чувствовал, что вот–вот сдамся и мне ничего не останется, как раздеть ее, обтереть махровым полотенцем и уложить в кровать.

– Ну? – спросила она. – Все в порядке?

– Почти.

– Женя! – произнесла она врастяжку, решив, видимо, что я созрел для осмысленного разговора. – Женя… ну как ты не можешь понять простых вещей? Что ты там напридумал своей глупой головой, – она потрепала ладошкой мои волосы, и я, кажется, в самом деле устыдился. – Ну, задержалась я, неважно где… если хочешь, скажу. Целомудренно и невинно задержалась. Пришла домой, а хозяйки нет. Дверь закрыта. То ли она ключ не оставила, то ли с ней что–то случилось, не исключено, что и я могла этот несчастный ключ потерять… Куда деваться? Ну скажи – куда мне деваться? И я направилась к дому, где всегда встречала тепло и ласку. Конечно, я не надеялась тебя здесь застать, ты сам говорил, что уезжаешь в Ялту. И решилась. Прости.

Ее глаза были совсем рядом, темные мокрые волосы обрамляли загорелое лицо, она смотрела на меня снизу вверх и казалась еще меньше, еще беззащитнее, чем обычно.

И я сдался.

– Выпьешь что–нибудь?

– А что у тебя есть?

– Каберне.

– По–моему, это самое лучшее, что может быть в моем положении. Красное вино быстро поставит меня на ноги.

– На ноги? – ужаснулся я. – В горизонтальном положении ты выглядешь гораздо лучше! Просто потрясающе!

– И опять согласная, – рассмеялась Жанна, и мне ничего не оставалось, как вынуть из шкафа бутылку каберне коктебельского розлива.

Первые стаканы мы выпили залпом, и после этого я в самом деле растер Жанну махровым полотенцем. Потом вино неожиданно кончилось, и мне пришлось открывать вторую бутылку, которая тоже оказалась не слишком емкой, не слишком. Из закуски у меня нашелся только солоноватый белый сыр с базара. Второй бутылки каберне нам оказалось вполне достаточно, и друг друга нам тоже оказалось вполне достаточно. Мне больше никого не хотелось, ей, надеюсь, тоже.

Мы лежали рядом в полной темноте, и только молнии время от времени вырывали нас из небытия и освещали нервным голубоватым светом, сопровождаемым запаздывающими раскатами грома.

– А знаешь, у меня неприятности, – неожиданно сказала Жанна.

– У тебя?! Не верю.

– Тот рыжий лейтенант достает последнее время.

– Достает или пристает?

– Если бы приставал… Я бы знала, что делать.

– Что его смущает в твоей жизни?

– Его смущает та ночь, когда под твоими окнами человека убили.

– Ты плохо себя вела в ту ночь?

– Нашелся какой–то свидетель, придурковатая старуха… Она утверждает, что видела меня в тот вечер с тем типом.

– Тип, естественно, не может ни подтвердить ее показания, ни опровергнуть, – я все никак не мог настроиться на серьезный лад, хотя понимал, уже прекрасно понимал, что не зря затеяла Жанна этот разговор.

– Женя, мне не до шуток.

– Он подозревает тебя в убийстве?

– Может быть. Хотя, мне кажется, и сам в это не верит. Сегодня опять на допрос.

– Пошли его подальше.

– Не могу. Я на крючке. Он все мои данные уже знает – адреса, телефоны, место работы… Женя, помнишь, когда тебе понадобилось, я сказала, что была в ту ночь с тобой… Помнишь?

– Ну? – произнес я в полном смятении – я никогда не просил Жанну говорить подобное, никогда не нуждался в ее помощи, в ее показаниях, ложные они или истинные. Да, она сказала следователю, что в ту ночь была со мной. Но я ее об этом не просил. И тут до меня дошла маленькая, но очень важная подробность – оказывается, она не мне создавала алиби, совсем даже не мне… Себе. Значит, уже тогда допускала, что оно ей понадобится. А это говорит о том, что придурковатая старуха могла и в самом деле видеть ее с Мясистым.

Интересные выстраиваются предположения…

– Я не поняла, – Жанна даже чуть приподняла голову с моего плеча. – Ты помнишь тот наш разговор или не помнишь?

– Очень хорошо помню. Каждое слово.

– Ну вот, – рассудительно произнесла Жанна, и я почувствовал, как она кивнула головкой на моем плече. – И прекрасно. Я думаю, твои слова успокоят этого настырного дознавателя.

– А где старуха могла видеть тебя с пострадавшим?

– Спроси у старухи.

– Хорошая мысль.

– В самом деле будешь проверять мои показания?

– Конечно.

– Ты рехнулся!

– Нет, рехнулась ты, потому что перестала понимать шутки.

– Да? – удивилась Жанна. – Тогда наливай.

И мне ничего не оставалось, как открыть третью бутылку. Закутавшись в одеяла, мы расположились в креслах на лоджии, пили красное вино каберне, закусывали белым овечьим сыром и прекрасно себя чувствовали в эту шумную, посверкивающую ночь. Я не спрашивал у Жанны, откуда у нее взялось в такое время стальное полотно, где она раздобыла фонарик, как догадалась, что с помощью этой узкой пластинки можно откинуть крючок на моей двери…

Зачем?

Без всех этих вопросов ночь была так хороша.

Уже начинался рассвет, и острые контуры кипарисов на фоне светлеющего неба выделялись все четче, все резче, гроза уходила в горы, и уже оттуда слышались ее глухие неудовлетворенные раскаты. Будто она не всего добилась здесь и теперь, с рассветом, вынуждена уходить к себе, в недоступные бездонные ущелья.

Выговский свернул с Кольцевой дороги на Дмитровское шоссе и двинулся в сторону центра. Он сам сидел за рулем джипа, а джип на дороге уважали, уступали, притормаживали, позволяя занять удобный ряд, перестроиться, повернуть. Привыкли владельцы слабонервных «жигулят», что в таких машинах простые люди не ездят, даже остановка перед красным светом светофора может не понравиться водителю джипа, и он, не раздумывая, съездит по морде слишком уж законопослушному владельцу «Жигулей». Бывали случаи, когда джиповые ребята избивали водителей троллейбусов, рейсовых автобусов, какой–то озверевший качок выволок на мостовую вагоновожатую трамвая, и только истеричные крики прохожих заставили его прекратить расправу над бедолагой, которая только в том и провинилась, что выполнила правила движения, а должна была думать прежде всего о том, чтобы создать условия для джипа.

Все эти истории Выговский знал и ехал спокойно, понимая, что никто не ткнется сзади, не подсечет спереди, не притрется сбоку. Большинство водителей простодушно полагали, что в каждом джипе наверняка два–три автомата, ящик со взрывчаткой, гранатометы с боекомплектом и прочие предметы первой необходимости.

И были правы, частенько были правы.

Уже подъезжая к Савеловскому вокзалу, Выговский обратил внимание на «жигуленок» голубого цвета, достаточно редкого по своей отвратности – он видел его в зеркало уже несколько километров и только сейчас осознал, что тот ведет себя неправильно по отношению к джипу, как–то настырно, будто сознательно пытается обратить на себя внимание. Выговский решил проверить свои наблюдения – проскочив под мостом развязки и проехав по Новослободской метров триста, он повернул в обратную сторону, снова к Савеловскому вокзалу. Голубой «жигуленок» не отставал. Он даже как бы нарочно ехал чуть левее, чтобы его хорошо было видно в боковое зеркало.

– Так, – пробормотал Выговский и повернул на Сущевский вал.

«Жигуленок» шел следом.

Не отстал ни на Тихвинской, ни на Новослободской, куда Выговский снова свернул, ни на площади Савеловского вокзала.

– Вас понял, – и Выговский, уже не задерживаясь и не петляя, направился к себе в контору. Убедившись, что его заметили, обратили внимание, «жигуленок» на каком–то повороте исчез. На стоянку перед конторой Выговский вырулил уже без преследователя.

Войдя в кабинет, бросив чемоданчик в кресло, он подошел к окну – голубой «жигуленок» стоял в переулке напротив. Едва Выговский отодвинул штору, неизвестный водитель несколько раз мигнул фарами. Дескать, рад приветствовать тебя, дорогой товарищ, с прибытием на рабочее место.

Выговский вызвал Здора и Мандрыку.

– Вас пасут? – спросил, едва они вошли в кабинет.

– Не замечал, – ответил Мандрыка.

– Вроде нет, – пожал плечами Здор.

– А меня пасут, – Выговский снова подошел к окну и, подозвав остальных, показал им голубой «жигуль». – Этот тип вел меня через всю Москву от самой Кольцевой дороги.

– Может, случайно? – предположил Мандрыка.

– Я делал такие петли, такие выкрутасы, что… Он отстал на Садовом кольце, а когда я вошел в кабинет, уже стоял на противоположной стороне переулка и мигал мне фарами.

Словно в подтверждение слов Выговского, фары голубого «жигуленка» опять несколько раз мигнули.

– Скажи ребятам, пусть его возьмут, – обратился Выговский к Здору. Но неизвестный водитель, словно услышав его слова, медленно тронул машину с места, свернул за угол и исчез.

Выговский сел за свой стол, потер лицо ладонями, замер на какое–то время, взглянул на своих соратников, расположившихся в креслах.

– Ну? – спросил он. – Что будем делать?

– Усилить охрану, – быстро ответил Здор. – Повысить бдительность. Прекратить болтать по телефону.

– Думаешь, могут подключиться?

– За хорошие деньги? Запросто. Как нынче говорят… То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги.

– И тебя тоже? – спросил Мандрыка.

– Конечно! Как и тебя, дорогой друг, как и тебя!

– А ты не торопись меня в продажные записывать! – почему–то взвился Мандрыка. – За себя отвечай, а за меня не надо. Сам как–нибудь управлюсь со своими делами.

– Со своими управляйся, – уже потише сказал Здор. – А что касается общих… Надо посмотреть.

– Слушай! – вскочил Мандрыка, но гнев его был каким–то ненастоящим, он вполне владел собой, хотя часто дышал, вращал глазами и даже сердито кулаки сжал. Но истинного гнева не чувствовалось. Это поняли все и опустили глаза, чтобы дать возможность Мандрыке с честью выйти из тупика, в который он сам себя и загнал.

И в этот момент раздался телефонный звонок. По прямому номеру, который знали немногие – учредители, два–три оптовика, руководство банка…

– Игорь Евгеньевич? – почтительно осведомился голос. Выговский сразу узнал человека, который приходил сюда с чемоданчиком и прилизанными волосенками.

– Да, это я.

– Вы меня узнаете?

– Да.

– И помните предмет нашего разговора?

– Да.

– Мои клиенты попросили меня задать один вопрос… Позволите?

– Да.

– Вопрос такой… Вам все понятно?

– Что вы имеете в виду?

– Сегодняшняя прогулка по городу… Все эти метания, поворотики, разворотики… Для вас ничего не открыли?

– А что они должны были открыть?

– Вы, Игорь Евгеньевич, следующий.

– В каком смысле?

– В том самом, Игорь Евгеньевич, в том самом.

И человечек повесил трубку.

Странное впечатление произвел на Выговского этот разговор. Если бы собеседник кричал, грозил, брызгал в трубку слюной и обещал взорвать, сжечь, расстрелять… Это не произвело бы столь сильного впечатления, как тихий, уважительный голос, негромкий и предельно почтительный, временами он даже казался сочувствующим, но это уже было сочувствие жертве, еще не состоявшейся жертве, но приговоренной и обреченной.

Выговский медленно, осторожно, словно боялся нарушить тишину малейшим звуком, положил трубку.

– Что там? – не выдержал молчания Здор – он почувствовал, что разговор был непростой.

– Я – следующий.

– Не понял? – Мандрыка глянул на Здора, на Выговского.

– Меня оповестили, что следующим взорвут, отравят или сожгут не тебя, не Здора, а именно меня. Началась охота.

– Ни фига себе, – протянул Здор озабоченно.

– Разбегаться надо, – сказал Мандрыка.

– И что дальше?

– Протянем время. Когда–то Насреддин брался за десять лет обучить осла чтению и за это попросил у шаха хорошие деньги.

– Шах дал деньги? – спросил Здор с такой заинтересованностью, будто речь шла о его собственных деньгах.

– Дал. И сказал – не научишь осла читать, отрублю голову.

– Научил?

– О, сказал Насреддин своим друзьям. За десять лет кто–нибудь из нас обязательно умрет – или я, или шах, или осел. Протянем время.

– О каком времени ты говоришь?

– Месяц. Два месяца. В крайнем случае – три. Полгода. За это время обязательно что–нибудь случится. Эти ребята запросто могут на чем–то подзалететь. Или снизят сумму.

– Или нас хлопнет кто–нибудь другой, – нервно хохотнул Здор, но никто его шутки не поддержал.

– Может, дать бой? – предложил Мандрыка.

– Кому? – спросил Выговский.

– Надо узнать, кто были те пятеро… В гостинице «Россия». И от них плясать.

– Личности не установлены. Хвост тянется к железной дороге.

– Я поговорил со Славой Горожаниным… Он не знает, кто это мог быть.

– Не знает или не хочет знать? – спросил Здор.

– Он бы сказал. Как они взорвали Агапова, так они могут взорвать и его… Ему нет смысла таиться.

– Может, припугнули?

– Значит, хорошо припугнули.

– А может, отдать им эти пять миллионов? – предложил Мандрыка. – И пусть они горят синим пламенем.

– Да отдал бы я им эти деньги! – со стоном произнес Выговский. – Нельзя, Вася! Завтра потребуют еще столько же. И мы будем до конца дней своих работать на эту банду! Стоит им дать миллион – и мы на крючке! Они счастливы, что потеряли своих пятерых! У них за спиной крылья справедливости и возмездия! Им все можно, понял? Теперь им все можно!

Снова зазвенел телефон, и Выговский, подняв трубку, некоторое время молча слушал.

– Да, я хорошо слышу… Да… Когда? Понял. А подробности? Понял.

Разговор продолжался минут десять, и за все это время Выговский не меньше десятка раз произнес это «понял». И с каждым разом произносил это слово все тише, все безнадежнее. Положив трубку, посмотрел на своих соратников.