Текст книги "Преимущества и недостатки существования"

Автор книги: Вигдис Йорт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Сюрприз!

Звонит Франк Нильсен, он собирается организовать сорокалетний юбилей своей сестры. В будний день, в четверг, наверное, это дешевле, чем в выходной. Не больше тридцати гостей, никаких ночевок, это, наверное, дешево? Большинство живет поблизости, их заберет микроавтобус в два часа ночи ровно, когда все кончится, это ведь не дорого? Меню как можно проще, рагу или что-то дешевое. Алкоголь у нас будет свой, сколько это может стоить?

Нина считает, и они сходятся в цене.

Ей приходит много писем о празднике. Это – сюрприз. Сестру разыграет подруга, после работы подруге неожиданно позвонят, и придется уехать.

Сестра огорчится и побредет домой, но тут случайно мимо проедет сосед и предложит подвезти. По дороге он вспомнит, что надо по делу заехать в Грепан, когда они приедут, пансионат будет погружен в темноту, но как только она переступит порог, зажгутся свечи и гости устремятся навстречу: сюрприз! С днем рождения!

Франк Нильсен отвечает за серпантин, шарики и именные карточки на столе, песни, напечатанные на розовой бумаге, и картонные кружки для пунша, он приезжает утром в тот же день с набитым фургоном. Светит солнце, небо поднимается все выше, он монтирует собственную караоке-систему, вскоре они слышат голос Франка Нильсена под аккомпанемент Фрэнка Синатры. I did it my way [5]5
  Я поступил по-своему (англ.).


[Закрыть]. Нинин нож для лука работает в такт на шиферном столике. Франк Нильсен надувает шарики привезенным с собой гелием, он прекращает петь, и диск играет без его аккомпанемента. Вскоре в воздух поднимаются синие и красные шарики, несколько лопается и исчезает, Ада и Агнес обвязывают их нитками и крепят к стульям, лампам и к перилам в прихожей. Тридцать картонных шляп стоят на стойке в холле, шестидесятиградусный спирт из Швеции выливается в самую большую в доме кастрюлю вместе с лимонадом и консервированными фруктами.

– Попробуйте, – с восторгом говорит Франк Нильсен и протягивает полную до краев картонную кружку Нине, склонившейся у плиты над второй по величине кастрюлей. Пунш забирает. Половник двигается быстрее под музыку. Франк Нильсен расставляет столы буквой «П», в середину ставит все подсвечники, имеющиеся в доме, серпантин свисает красными и желтыми кольцами со всех ламп и со всего остального, где он только уместен. Чили кон карне кипит в кастрюле, рис готов к варке, открыто красное вино, его Нина купила сама. Франк Нильсен улыбается, довольный всем, высокий, с темными, вьющимися на затылке волосами, он поет: «If I can make it there, I can make it anywhere» [6]6
  Если это мне удастся там, то удастся где угодно (англ.).


[Закрыть], в руках он держит пунш, его хулиганский взгляд блестит поверх очков, он обнимает Нину одной рукой и говорит на очаровательном северном диалекте: мы вдвоем к вечеринке готовы.

Гости приезжают партиями до семи, им выдают шляпы на головы и пунш в руки, Франк Нильсен пересчитывает гостей, доходит до тридцати, поднимается на лестницу, хлопает картонной кружкой и кричит:

– Заткнитесь! Эй, народ! Заткнитесь, наконец!

– А что такое?

– Слушайте, черт возьми! Сейчас Элина, моя сестра-юбиляр, в компании Фрэйдис, но Фрэйдис, наверное, уже пора ехать домой?

– Дааа!

Он достает телефон из чехла на ремне и звонит:

– Фрэйдис? Это Франк! Няня сломала ногу, вдоль и поперек. Тебе придется ехать домой!

У него включена громкая связь, чтобы все слышали, как она натужно-естественно говорит:

– Да ты что? Правда? Еду, прямо сейчас!

– Да, срочно!

– Господи, да, конечно, уже еду!

Через двадцать минут взволнованная Фрэйдис приезжает на такси и рассказывает, как огорчилась Элина, когда она уехала. Гости толпятся вместе вокруг нее и кастрюли с пуншем и строят планы, как они спрячутся, когда будет подъезжать машина: шофер даст сигнал на повороте, и они представляют себе реакцию Элины, когда они, все тридцать, неожиданно выпрыгнут и хором закричат: «Сюрприз!» И: «С днем рождения!» Но не раздается никакого сигнала, машина не подъезжает, а кастрюля с пуншем вот-вот опустеет. Франк ходит, прижимая к уху мобильник, Элинин муж тоже.

Никто не звонит и никто не сигналит, и пора доставать третью по величине кастрюлю. Франк выливает в нее остатки шестидесяти градусного шведского спирта, Нина добавляет лимонад, в этот раз придется обойтись без консервированных фруктов. Народ жадно напивается, и настроение на лестнице, где большинство уселось в ожидании, резко улучшается. Женщины сняли высокие каблуки, мужчины распустили узлы на галстуках, курильщики стоят на улице во дворе, потому что у некоторых дам среди гостей – астма, кто-то играет в «дартс» на стене сарая.

Франк Нильсен собирается позвонить шоферу, но это рискованно, если Элина сидит рядом. Через полчаса он все-таки звонит и узнает, что шофер и следа ее не видел, что-то явно не сходится. Третья по величине кастрюля пустеет. Потом звонит телефон супруга, номер, высветившийся на дисплее, – Элинин, Франк просит тишины, все собрание замолкает, навостряет слух, а супруг включает громкую связь.

– Привет, – говорит она будничным голосом, – это я.

– Ты где?

– Где я? Я с Фрэйдис, я же говорила.

– Да, но…

– Она немного расстроена, дела с Пером не очень ладятся, она хочет, чтобы я осталась у нее ночевать.

Рот у супруга кривится, в уголках рта что-то блестит, в холле настает полная тишина.

– Эй, ты здесь?

– Да, – выдавливает он из себя, астматические женщины кусают губы.

– Так я остаюсь у нее, хотела просто предупредить. Чтобы ты не сидел и не ждал. Завтра я оттуда сразу пойду на работу, передай детям от меня спокойной ночи, привет от Фреэйдис, пока!

Они слышат щелчок, рука супруга падает и повисает. Кажется, будто он хочет что-то сказать, будто бы слова застряли у него в горле, какой-то вопрос, и еще несколько гостей открыли рты, словно из них тоже что-то собирается вылететь. Картонная корона супруга, до этого так горделиво возвышавшаяся на его голове, сползает набекрень, золотистая резинка соскользнула на подбородок и оставила заметную вмятину на коже.

– Что случилось? – спрашивает женщина с деланной наивностью.

– Переночует у Фрэйдис?

– Фрэйдис, что происходит?

Фрэйдис хлопает глазами. Они расступаются вокруг нее и ждут разъяснений. Она заикается, это ведь не ее вина, она и понятия не имела.

– Она со мной была, как обычно.

– Как она выглядела, какой она тебе показалась, она была расстроена?

Вообще-то это довольно интересно.

– Нет, нет, наоборот! У нее было отличное настроение, она была в новом красном платье от Гуччи, будто бы собиралась на вечеринку, – рассказывает Фрэйдис и только потом понимает, что говорит.

– Может, она и собирается на вечеринку, – предположил какой-то оптимист.

– Может, она раскусила нас и собирается разыграть в отместку, скоро окажется в дверях и скажет: «Сюрприз!»

Если бы все было так прекрасно!

– Может, ей нужно время побыть одной?

Это предположила уставшая маленькая женщина в сером.

– Целую ночь? – спрашивает менее чувствительная дама, и при слове «ночь» дело сделано. Муж Элины осел на кресле. Франк Нильсен дает ему последние полбутылки спирта, сбереженные для него самого, и набирает номер сестры. Компания дрожит от любопытства, раздается гудок, громкая связь включена, три раза звонит телефон, прежде чем она весело и беззаботно отвечает: «Элина слушает!»

– Это Франк, – говорит Франк серьезным голосом.

– Вижу, – дружелюбно отвечает она, – что случилось?

Франк становится менее резким, чем был секунду назад.

– Где ты? – спрашивает он странным голосом.

– Ты как-то странно говоришь, тебе плохо?

– Нет, – говорит он как можно бодрее. – Где ты? – повторяет он.

– То есть? Что такое?

– Где ты? – гремит Франк, выходя из себя, Элина затихает, потом интересуется с легким беспокойством:

– Франк, тебе нехорошо?

– Нет, – измучившись, отвечает Франк.

– Тебе нужна помощь?

– Нет, – шепчет он и опускается на подлокотники к деверю.

– Где ты? – повторяет он, чуть не плача.

– Что это значит? – шепчет она. – То есть? Это секрет. И вообще все очень некстати.

Франк отхлебывает из бутылки, отданной деверю, переводит дыхание и спрашивает еще раз, почти спокойно, выделяя каждое слово:

– Где ты, я спрашиваю.

– Где я, где я, чего ты хочешь, ты решил стать мне вместо отца? Я с Фрэйдис.

– Нет, – говорит Франк.

– Да! – отвечает она и напряженно смеется.

– Нет, говорю я, – возражает Франк, – потому что Фрэйдис здесь!

На несколько секунд воцаряется тишина.

– Что?

– Фрэйдис здесь.

– Где?

– Фрэйдис, ты здесь?

Франк направляет телефон к Фрэйдис.

– Да, – бормочет она.

– Ты где? – спрашивает Элина.

– Где ты, где ты, теперь ты решила стать моим отцом?

– Франк, ты где?

– Это секрет.

– Не дури!

– Я не дурю. Правда, Элина.

– Вы где?

– Плевать, где мы, – отвечает он. – Вопрос – где ты?

Он кладет трубку. И снова становится так тихо, что слышно, как падает булавка, Нина роняет ее, чтобы узнать, как это звучит, теперь будет трудно ее найти. Тишина длится четыре секунды, она смотрит на часы, потом все начинают говорить хором, возбужденно и с увлечением. Кастрюли с пуншем пусты, но в столовой ждут накрытые столы, а на кухне кипит чили кон карне, было бы неправильно ему пропасть понапрасну. Нина зажигает свечи и открывает двери, они устремляются в столовую и находят свои места. Агнес и Ада несут кастрюли, от которых идет пар, рис, петрушку и чилийское вино. Празднично настроенные гости набрасываются на еду, едят и пьют, заглатывают и срыгивают, они пьяны и забыли о манерах, а некоторые и того хуже. Женщины забыли про свои диеты и астму, мужчины – о своей воздержанности, настроение улучшается, и никто не портит праздника утомительными речами о верности и подстрижке газонов. Франк Нильсен, правда, не садится, он ходит взад-вперед в прихожей и говорит по мобильному с сестрой, пока друзья оживляют ее супруга, прилегшего пострадать на диван в библиотеке, сажают его на почетное место в торце стола, где пустует стул юбилярши. Ура Эвену! – кричат они, и женщины по очереди усаживаются к нему на колени, а мужчины шепчут ему на ухо добрые слова, и потихоньку он приходит в себя. Красное вино течет рекой, оно необходимо! – думает Нина, а теперь пришло время для именинной песенки! Раз уж она написана, проиллюстрирована, размножена, свернута трубочкой и перевязана лентой посередине, было бы неправильно ее не спеть. Песня касается не столько именинницы, сколько круглой даты, которая относится ко всем. Если заменить «Элина дорогая» на «компания честная», она будет посвящена всем, кому уже исполнилось или вот-вот исполнится сорок, а таких здесь большинство. Поется на мотив «С днем рождения тебя», выносят Нинин ритуальный торт с сорока свечами, Агнес и Ада наливают кофе, Франк выключил мобильник и нашел коньяк из Швеции. Переходят к другой песне, чуть более щекотливой, написанной Элининой подругой детства, в ней рассказывается о школе и взрослении, потом о животных в Африке, а потом какой-то умник замечает, что текст первой песни хорошо ложится на мотив второй, и так они выходят из трудного положения, поют в полную силу, во всю глотку, супруг тем временем спит на полу. Франк Нильсен поет «Fly me to the moon» [7]7
  «Унеси меня на Луну» (англ.).


[Закрыть]под караоке, сестры Элины, несмотря ни на что, желают продемонстрировать свою тщательную подготовку к празднику, их оригинальный вклад, поздравление в стиле хип-хоп с танцем и такими праздничными заключительными строками:

 
Когда была ты мелкой, хотела быть взрослее, типа нас, старших сестренок,
А теперь уже мы хотим быть моложе, типа тебя в твои сорок:
Поздравленок!
 

«Поздравленок» становится девизом вечеринки и раздается время от времени, в два часа ночи никто не уезжает. Водители микроавтобусов появляются в назначенное время, но им приходится остаться, потому что все планы нарушены, царит исключительное состояние, которое куда интереснее, чем состояния привычные. Супруга именинницы давно отнесли в номер. Никто не заканчивает раньше шести утра, хотя некоторые остаются и дольше, спят в кустах до середины дня. Франку Нильсену глубоко в ногу вонзилась булавка, и Нина вынуждена помочь ему подняться в пятый номер, где висит аптечка, уложить его на кровать и вытащить булавку пинцетом. Он кричит и извивается от боли, а когда булавка вынута, обнимает Нину и прижимает к себе с благодарностью, притягивает еще ближе, на кровать, и крепко держит, стонет и хнычет, как ребенок, день оказался слишком тяжелым. Нина гладит его по спине, успокаивает, вскоре он расслабляется, целует ее в губы, и они занимаются любовью, потому что оба – взрослые люди, голые под своей одеждой, и хозяйке пансионата любопытно знать, каков бывает секс в ее кроватях, в пятом номере кровать скрипит, как ей кажется, очень приятно.

Она, должно быть, заснула, потому что просыпается в пятом номере одна в десять часов. Шторы развеваются перед открытым окном, она раздвигает их и выглядывает из окна. Какой воздух, какой вид открывается из пятого номера! Чье-то тело в костюме под кустом, серпантин в цветах и в кустарнике шевелится на слабом ветру, галстук на сирени, синий шарик застрял в яблоне, вся природа украшена к празднику! Агнес сладко спит в своей постели, супруг юбилярши спит тяжелым сном в третьем номере, в холле стоят четыре мешка с мусором, которые она успела наполнить, прежде чем помочь Франку Нильсену с ногой.

Нет ни микрофона, ни караоке-системы, ни фургона, зато остался баллон с гелием.

Каждый раз, проходя мимо баллона, она улыбается. Каждый раз, проходя мимо зеркала, она здоровается сама с собой и поправляет волосы, потому что внезапно кто-то может оказаться в дверях по делу. Под платьем чувствуются ноги, а под ногами – трава и песок на пляже и ветер, когда он дует, но сейчас почти безветренно. Белые кучевые облака быстро несутся по небу, иногда загораживая солнце, через полминуты, если облака длинные, становится прохладнее, и все смотрят на небо, потом опять теплеет. Она подбирает окурки перед домом и за домом, находит панаму Антонсена на нетронутой бутылке коньяка, неиспользованную пачку презервативов в канаве, тридцать восемь крон на гравии и старую цепочку с кулоном в виде сердца в траве, словно мир хочет ей все отдать. Агнес и Ада собирают картонные шляпы и забирают в свое убежище.

Нина ставит тесто для хлеба, моет полы, драит туалеты и все время видит перед собой лицо Франка Нильсена во время соития, ставит поднявшееся тесто в духовку, ложится на террасе, стягивает с себя юбку, намокшую и потяжелевшую от мытья пола на четвереньках, кладет ее сохнуть на солнце. Волосы растрепались и свисают на лоб, затылок и плечи, она такая пьяная. Она видит его лицо за секунду до оргазма, чувствует потоки слюны во рту, что-то черное и далекое во взгляде, нет ничего лучше на свете, чем быть свидетелем чужого экстаза, это подарок.

Сванхильд и Уле проходят мимо к большой шхере, где всегда собираются волны и взлетают с брызгами в трещине между камней, когда облака летят слишком быстро. Уле бежит первым, вытянув руки, как крылья самолета.

– Ты улыбаешься, – со скепсисом замечает Сванхильд и подходит ближе.

– Разве я не всегда улыбаюсь?

– Ты поосторожней, смех без причины признак сама знаешь чего.

– Отгадай, почему я улыбаюсь!

– О господи!

Уле поднялся к трещине, он знает, куда ставить ноги. Мужчина, заснувший под кустом, поднимает сонную голову.

– С ним?

– Нет, нет.

– С кем же?

– С Франком.

– Кто такой Франк?

– Франк Нильсен.

– Это еще кто?

– У него есть сестра, которой исполнилось сорок, и баллон с гелием для шариков.

– Осторожней!

Уле забрался наверх и бежит к морю с распростертыми руками.

– Я не боюсь.

– Нет, именно. А потом тебя сровняют с землей.

– Ну, значит, сровняют.

– И нам придется протянуть тебе руку помощи.

– А я не приму. С удовольствием полежу на земле.

– Что ты несешь?!

Мужчина в костюме поднимается, отряхивает одежду. Трава и листья сыплются с волос, из карманов и складок.

– Все уехали?

Нина показывает на второй номер с открытым окном, где спит супруг Эвен. Человек в костюме заправляет рубашку в брюки и несется через лужайку. Сванхильд садится рядом с Ниной и хлопает рукой по ее мокрой юбке:

– Она совершенно мокрая.

– Я мыла пол.

– Для тебя все – шуточки.

– Нет, подарок судьбы.

– Предоставить Франку Нильсену бесплатную ночевку? Ты его больше не увидишь.

– Он оставил свой баллон.

Она показывает в сторону гостиной, где стоит аппарат.

– Он, наверно, женат.

– Так буду радоваться сейчас, пока могу, пока не знаю этого наверняка. Если я упущу шанс порадоваться, потому что, возможно, потом будет плохо, все произойдет, как ты предсказываешь – мне будет очень грустно в какой-то момент, и это дает двойной повод порадоваться сейчас, пока я могу.

– Ты себе зубы заговариваешь! – говорит Сванхильд.

Мужчина в костюме из кустов спускается вместе с супругом Эвеном из номера, они садятся на дорожку из плиток и закрывают лица руками. Сегодня пятница, они должны быть на работе, но вчера они напились, и события произошли отвратительные. Они отключили телефоны и не смеют включить их снова.

Нина спрашивает, не надо ли заказать такси, но они не хотят ехать домой. Она предлагает кофе, они качают головой. Никакого завтрака, они не хотят есть. Она предлагает спуститься на большую «волновую» шхеру, но «нет, нет».

– Моя жена мне изменяет, – говорит супруг.

– Да, мы так и поняли.

– И что теперь делать?

– Выговориться.

– Я изменяю жене, – говорит мужчина из кустов. – Я изменяю ей уже целый год, а вчера я об этом сказал, раз уж было так много шума и разговоров о неверности, я давно хотел сказать при возможности и думал, мне станет легче, но стало только хуже, конечно, я – тупица, потому что у нее началась истерика и слезы, она поехала домой с разъяренной подругой и сказала, чтобы я не появлялся несколько дней, спасибо за кусты, кстати, было замечательно, но я не специально, черт, что мне теперь делать?

– Выговориться.

– Ну вот и я об этом, – шепчет Сванхильд. – Именно об этом я и говорю.

Тем не менее они все вместе идут смотреть на волны. Поддерживают друг друга, поднимаясь на вершину скалы, где мир становится более объемным, а море – еще более величественным, оно занимает весь горизонт, изгибается, словно вытекает с поверхности земли, бесконечное, во всех направлениях, и как будто сзади тоже есть море, переливающаяся через край сине-белая масса, хрипящее, никогда не стихающее, оглушающее дыхание катится живым зверем на шхеры, словно пытается их проглотить.

– Так можно ненадолго забыться, – говорит Сванхильд.

– Так вспоминаешь о себе, – говорит Нина.

Уле совсем промок.

Волны собираются вдалеке, решая проглотить их, целеустремленно шумят, не передумывают, потом безрезультатно изгибаются, открывают рот, чтобы заглотить их, сожрать, забрать с собой на глубину и переварить, но наталкиваются на скалу и раскалываются, разбиваются на миллионы осколков, которые летят прямо на них и попадают в лицо, на руки, в грудь и стекают вниз, они пугаются и вынуждены улыбаться каждый раз своей победе. Уле воет от радости и от смущенных лиц взрослых, а обманутый супруг плачет, поскольку все равно у него теперь мокрое лицо.

Агнес и Ада кидают красный мяч на пляже. Агнес и Ада – это красные, огненные имена. Ветер несет мяч, иногда останавливает его в воздухе, оглядывается и решает продолжить движение в каком-нибудь неожиданном направлении, они бегут за ним, чтобы поймать мяч, прежде чем он упадет на землю, падают сами и смеются над собой. Корабль скользит мимо на горизонте. Другой корабль на горизонте бросает якорь. Начались летние каникулы, и Аде хочется купаться.

Нина приносит самые большие чистые полотенца. Они постираны в новой машине в подвале, которая ночь за ночью так успокоительно гудит, высушены солнцем на веревках за домом. Агнес, Ада и Уле раздеваются, белые и худенькие, хрупкие и такие смертные. Кровь стучит в голубых венах на запястьях, лодыжках и под коленками. Они держатся за руки и дрожат. Наклоняются, берут плоские камни и кидают их в море, заставляя прыгать. Видят на дне нечто, что требует более внимательного изучения, забывают себя и вспоминают одновременно. Мужчины в костюмах сели на песок, им дали пиво, они забыли пойти на работу, вспомнили уже слишком поздно, вспоминать и забывать одновременно – это стоит того.

Ветер немного стих. Стало меньше облаков, и плывут они медленнее. День предназначен для всего медленного. Некоторым проще, когда все происходит медленно, некоторым, наоборот, интереснее стремительность.

Корабль поднял якорь и скользит прочь. Нина закрывает глаза и слышит, как купаются дети, голоса поднимаются на пол-октавы. А мужчины в костюмах вспоминают, что когда-то были мальчиками и тоже купались.

Им дают сколько угодно пива, оно есть в продаже. Им надо было быть на работе. Они должны были сидеть в выглаженных рубашках на фоне лаконичных пейзажей из датской березы и галогеновых ламп, но они не дошли. Они здесь. Они перебрали, не без основания, в последнее время они вообще много пьют. Сванхильд сидит между ними и очень хорошо их понимает.

Нина тоже пьет пиво за удачное завершение праздника. Она может почивать на лаврах, но насколько эти лавры хороши? Она выносит кухонные стулья и красит их в синий цвет. Мужчины выносят баллон с гелием и надувают мячи, спасательные круги и купальные матрасы Уле, которые летят, словно ковры-самолеты, но потом дети ложатся на них и гребут к берегу.

Когда-то они тоже были мальчиками, искали камушки на пляже, кидали их в море, заставляли подпрыгивать, мерзли под полотенцами и терли друг другу спины, когда-ни-будь этот день станет таким же далеким и нереальным, как детские купальные дни, и, может быть, они улыбнутся, вспоминая его, потому что, может быть, именно сейчас начнется все хорошее? Солнце стало красным, море напоминает листы меди, которые они прибивали к блюдам для фруктов и пепельницам на уроках труда в начальной школе, они забывают, что у них есть работа, дети, жены. Уроки труда исчезли где-то вдали, они улыбаются воспоминанию о самих уроках, об учителе, об ударах молотком по пальцам, когда-нибудь они, возможно, будут так же улыбаться воспоминаниям об этом дне, об этой боли, потому что все хорошее, возможно, начнется прямо сейчас, совсем скоро? Будущее начинается, секунда за секундой, а за ним вырастает прошлое, секунда за секундой, только еще быстрее.

На парковке останавливается машина, мужчины беспокоятся, они оба виноваты, им очень стыдно, они не хотят никого видеть, они не готовы. Они встают, но не знают, где спрятаться. Хлопает дверца машины, Нина бежит наверх, это может быть Франк Нильсен, который приехал за своим аппаратом для шариков, но из машины с грохотом выскакивает расстроенная, заплаканная, взъерошенная женщина в пижаме.

– Он здесь?

Нина помогает ей подняться с гравия, зайти в дом и спуститься по лестнице.

– Я не могу без него жить, со мной такого никогда не случалось, это – как ножом по сердцу, теперь я понимаю, почему так говорят, я не спала ночью, не могу больше ни о чем думать, не могу заниматься детьми, моей маме пришлось приехать, он не берет трубку, он не хочет со мной говорить, где он?

– Он вас любит.

– Что? Любит?

Она бросается ей на шею, легкая как перышко – одни кости.

– Да, да, дружок.

– Вы с ним говорили?

– Да, он любит вас, это очевидно.

– Он так сказал?

– Нам всем это понятно.

Нина сажает гостью в глубокое кресло в гостиной, покрывает ноги пледом и говорит, что сейчас вернется. Внизу на пляже никого нет. Только надувные матрасы и спасательные круги лежат, придавленные мокрыми полотенцами, чтобы не улетели. Она бежит к Сванхильд через шхеру, там никого. Она зовет, из детского убежища высовывается голова Уле, там они сидят, все вшестером, среди клеток с птицами, картонных шляп со вчерашней вечеринки и мертвых птенцов.

– Не бойтесь, – успокаивает Нина. – Просто любящая женщина, в еще большем смятении, чем вы сами, она сидит в одной пижаме и плачет в гостиной и ждет.

Ха, все может оказаться куда опаснее.

Тем не менее они вылезают из укрытия и карабкаются вниз к тропинке, Нина впереди, мужчины, колеблясь, в серединке, процессию завершают любопытные зеваки.

– Я сказала, вы ее любите.

– Да?

Это, оказывается, вовсе не отсутствовавшая сорокалетняя юбилярша и неверная супруга, которая раскаялась и приехала просить прощения, как Нина надеялась и во что поверила. Это – обманутая и униженная жена, бегущая навстречу своему неверному мужу, едва завидев его, плед падает и обнаруживает большую полосатую мужскую пижаму, болтающуюся на ее тонком костлявом тельце, отчего она становится похожей на птенцов из детского укрытия. Что ему остается делать, как не обнять и держать ее навесу, когда она сплетает ноги у него на бедрах, потому что не может на них устоять. Через ее плечо Нина видит его сбитый с толку взгляд.

Они уезжают все втроем. Женщина может вести, если только любимый сидит рядом, обнимая ее за шею, и обещает никогда больше ее не покидать. На заднем сиденье расположился Эвен, на секунду подумавший, что это – его жена, которая приехала, снова испытывая к нему любовь, хотел ли он оказаться на месте друга? Это не очевидно, все не так просто, читает Нина по лицам, которые она видит за стеклами машины, исчезающей из Грепана.

Сванхильд упрекает ее, когда дети легли:

– Ты понимаешь, что творишь?

– Что?

– Он же ее не любит.

– Сначала было три растерянных человека, а теперь только двое.

– Ты не знаешь, что такое любовь. Эти люди, они любят, каждый кого-то одного, каждый – свою женщину и не хотят их ни на что менять.

– Оба хотели целоваться, теперь целуется один из них.

– Он вынужден.

– Ха, ему кажется, все чудесно!

– Какая ты жестокая.

– Теперь двое из них спят вместе, а так трое спали бы поодиночке.

– Но он любит другую женщину, она спит одна и скучает по нему.

– С ней я не знакома. Если познакомлюсь, утешу и ее.

– Ты не понимаешь, что это – я!

– Ты?!

– Нет, на самом деле не я, но символически – я.

– Символически – ты?

– Одной изменяют, другая – всегда в одиночестве.

Сванхильд напоминает что-то слишком долго простоявшее под дождем, на ветру, продуваемые кусты и флагштоки с облупившейся краской, прикрепленные к земле, она такая тяжелая, что стала сама себе обременительна. Она сидит в плетеном кресле, спрятав лицо в руках, и пытается объяснить свое несчастье и чужое и войну несчастного боснийца, о которой Нина надеется не услышать. Солнце по-прежнему все дольше и дольше остается на небе, полное и красное, оно опускается за черную скалу. Посмотри!

Сванхильд тащится домой вместе со своей тенью, скоро она заснет, надеется Нина, тоска ее утихнет. И Агнес спит, цветы закрываются. Несчастный мужчина спит, и в нем нет войны. И ребенок в Нине, которого она так хочет укачивать, день за днем, ночь за ночью, чтобы он не выпрыгнул и не был навязчивым, пугливым печальным ребенком, он тоже спит. Она идет вниз по дорожке к морю, потом опять поднимается к липе и чувствует, что держит равновесие. Сейчас ей принадлежит все, все помечено, куда бы она ни села, куда бы ни пошла, она уже там сидела и ходила, дышала и трогала.

И пока та сторона земли, на которой она находится, медленно поворачивается к темноте, она пишет. Трава и земля поглотили последний свет, он покоится глубоко внизу, горит и ждет. Иногда она прижимается к нему, и он струится из ручки и распространяется по странице белыми чернилами. Если бы Земля оставалась в вечном «здесь», она бы, наверное, успокоилась навсегда, но этого не происходит. Земля будет неизменно вертеться, открываться и закрываться в бешеном ритме.

С утра роса капает с листьев, легкий туман поднимается от пристани по мере того, как воздух набирает тепло. Трава блестит, становится ясной, солнечные лучи разворачиваются слева направо через небо, где-то высоко поет новая птица.

Мир на ее стороне.