Текст книги "Зарево"

Автор книги: Веслав Розбицкий

Соавторы: Флориан Новицкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

После обеда – тактические и стрелковые занятия, изучение различных способов индивидуальной защиты, знакомство с различными видами стрелкового оружия. Личного времени мало, и мы в основном тратим его на письма. (Ответа из дому я до сих пор еще не получил. Что там с ними могло случиться?) Потом чистка оружия, уборка территории, ужин, вечерняя поверка с молитвой и пением гимна, отбой. И так день за днем. В воскресенье организуются спортивные соревнования между подразделениями, наибольшей популярностью пользуется волейбол. А завершается день чаще всего просмотром фильма в импровизированном лесном кинотеатре.

Еще днем на раме из жердей там растягивают не отличающуюся чистотой простыню-экран, подготавливают шумную полевую электростанцию. С наступлением темноты поляна заполняется зрителями. Ветки деревьев выполняют функцию балкона. Нужно быть начеку, так как каждую минуту сеанс мог быть прерван неожиданным налетом вражеской авиации.

Сначала показывают хронику, которая призывает к борьбе, учит побеждать, и, наконец, гвоздь программы – художественный фильм.

Он, счастливый, горячо ее любит, а она любит другого. Он хочет понравиться ей, учится, стремится совершить что-нибудь необыкновенное, чтобы она это заметила и отдала ему свое сердце. И все это на фоне цветущих садов, сопровождается веселыми песнями и шутками. И как прозаически звучат в этой обстановке команды дежурных:

– Капрал Срока, на выход!

– Первый взвод парковой батареи, на выход!

– Хорунжий Яюга, в штаб!

Зрители целиком захвачены развитием событий на экране, особенно когда судьба юноши из фильма становится похожа на их судьбу. Война! Парень уходит на фронт, девушка пробирается сквозь толпу, чтобы поцеловать его, но толпа разделяет их. Наконец девушка замечает юношу, но он уже марширует в строю красноармейской роты, поющей боевую песню. Он идет в бой, девушка заливается слезами. Кто оставит поцелуй на устах парня: смерть или девушка?

Зрители расходятся в молчании. Сравнивают собственные переживания с переживаниями героев фильма.

Землянка, где мы жили, была большая, как гостиная. До половины заглублена в землю. У входа четыре ступеньки. Потолок из старательно очищенных от коры сосновых стволов, присыпанных сверху землей и листьями. Внутри никаких излишеств. С левой стороны пирамиды для оружия, над ними полки для котелков. С правой – длинный земляной выступ, застеленный листьями и мхом, прикрытый плащ-палатками. На нем мы спали. И это все. И тем не менее нам здесь было хорошо, мы чувствовали себя одной семьей.

Здоровый лесной воздух, регулярное, хотя и не отличающееся разнообразием питание, физзарядка, спортивные соревнования, военная подготовка способствовали тому, что все мы обрели хорошую физическую форму, все как-то подравнялись.

Наш взвод не нес дивизионной караульной службы: «глаза и уши» должны были учиться. Мы выставляли только ночной пост у собственной землянки.

Однажды мне пришлось стоять в ночном карауле: старший сержант дал наряд вне очереди за то, что я не попал бутылкой с зажигательной смесью в катящуюся бочку, изображающую танк. Об этом факте было сообщено в приказе, что окончательно вывело командира из себя, так как это влияло на показатели в соревновании между обучающимися подразделениями. Я прекрасно его понимал и не хотел, чтобы так получилось, но что делать? Когда я замахнулся, то ударил винтовкой по каске, и эта негодница съехала мне на глаза. Я объяснял, что каска мне велика, – не помогло.

Случайно я услышал, как старший сержант в разговоре с командиром взвода ругал меня на чем свет стоит. Этот мягкосердечный, говорящий почти гражданским языком человек!

– А я ему новую гимнастерку у портного, брюки справил, винтовку с темным прикладом выдал, – кипятился он перед командиром, – а он, сукин сын, такой ерундой в бочку попасть не мог! А если бы это действительно был танк, что тогда?

– Танк больше, может быть, и попал бы, – защищал меня командир.

– «Может быть»!. Для солдата таких слов существовать не должно! Наш солдат, гражданин поручник…

– Делайте как хотите, я умываю руки, – подобно Пилату, ответил поручник.

В эту минуту я ненавидел их обоих: еще не так давно я под стол пешком ходил, а тут такие требования!

Итак, я отбывал свой наряд (обычно на посту стояли по два часа, для меня время не определили, подразумевая, вероятно, что я буду стоять всю ночь, к счастью короткую), вслушивался в ночную жизнь леса, исполняющего свою вечную песню, в которую вносили разнообразие ближние и дальние окрики: «Стой! Кто идет?», «Стой! Пароль…». С течением времени крики часовых сменились басовитым воем перегруженных транспортных самолетов, летящих на большой высоте. Луна решила поиграть со мной, то показывая свое круглое, улыбающееся лицо, то снова через мгновение скрываясь за тучами. Эта игра в прятки притупила мою бдительность.

Я героически боролся со сном, но, видно, не особенно успешно, так как перед моим взором возникло сначала лицо отца, а затем приходского ксендза.

Я прислонился к дереву. А что, если присесть? Ведь ничего страшного не случится: всюду столько часовых… Сонные голоса опять выкрикивают: «Стой! Кто идет? Стой…» Думаю о капрале Пудло. Смешной этот Пудло! Когда он не знает, как называется какая-нибудь часть боевой техники, то говорит, что это «причиндальчик». Стереотруба для него один большой «причиндал». Недавно Пудло уговорил меня, чтобы я пошел к Тарнавскому и сказал по-русски: «Я не могу смотреть вам прямо в глаза». Я пошел и сказал. «Тогда посмотри мне в задницу», – ответил Тарнавский, и вместе с Пудло они разразились смехом, довольные своей шуткой.

Интересно, который теперь час? А может, уже утро? Надо бы разбудить смену, но ведь никого не назначили… А может, все-таки?.. Да, Тычиньского, лучше всего Тычиньского, он такой отзывчивый, или Лося, это хороший парень, или…

– Почему часовой спит? Оружие украдут!

– Я не сплю, гражданин сержант! – вскакивая на ноги, выпаливаю я.

– Помолчали бы уж! Даже не знаете, с кем разговариваете.

– Так точно, гражданин майор!

«Езус Мария! Командир дивизиона! Мне конец. Что я наделал?! Ну и достанется мне теперь! Может и под суд отдать», – болезненно промелькнуло в голове. Сердце мое бешено заколотилось, я был не в состоянии вымолвить ни слова.

– Давно заступили в караул? Ну говорите же!

– Так точно, гражданин майор!

– Что «так точно»?

– Давно, гражданин майор.

В землянке кто-то захрапел, а затем раздалось сонное бормотание. Перед моим взором возник старший сержант, как живой, во всей красе, со своей доброжелательной улыбкой и умным взглядом…

– То есть… час назад, гражданин майор, – решил выручить я старшего сержанта.

– Разведчик?

– Так точно!

– Так вот, разведчику на посту спать нельзя. Поняли? Если будете спать, пострадают оружие и люди. Слышите, как похрапывают? А это хорошие люди, жалко их. Понятно? Вот и надо их охранять. Запомните, чтобы это было в первый и последний раз.

– Так точно, в последний, гражданин майор! – Я окончательно проснулся и ощутил прилив новых сил.

Командир дивизиона и сопровождающий его дежурный офицер растворились в темноте. Опасность, кажется, миновала. В направлении, куда они удалились, один за другим раздавались окрики бодрствующих часовых. Лес ожил.

Я ходил вокруг землянки и размышлял о своем проступке. Я должен исправить допущенную ошибку, поэтому не буду будить смену и останусь на посту до подъема. Спите, ребята, спите спокойно, я бодрствую.

Вдруг что-то зашуршало в лесу. Я отступил в тень. Сердце учащенно забилось. Может, мне показалось? Нет, явственно слышится хруст сухих веток – кто-то крадется. Все ближе, я уже вижу его… это старший сержант. Возвращается от плятерувен, я знаю, что он туда ходит.

– Стой! – крикнул я во весь голос и вскинул карабин.

Он остановился.

– Новицкий, это я, старший сержант, – отозвался он шепотом, желая избежать шума.

– Старший сержант спит, – решительно возразил я.

– Не будь дураком, это я…

– Стой, стрелять буду! – заорал я.

– Тише там, черт возьми! – раздалось из землянки.

– Стою. И что дальше? – Старшина начал насмехаться надо мной.

Я мог бы спросить пароль, но сам его не знал, так как еще не принял присяги и официально караульную службу нести не мог.

– Могу сказать тебе пароль. – Старшина, подсказав мне разрешение этой не совсем приятной для меня проблемы, снова сделал пару шагов вперед.

Что делать? Что делать? Я лихорадочно искал выход из создавшегося положения, а в голове стучали слова майора: «Пострадают оружие и люди… помните об этом».

– Ложись!

– Не дури! Спрашивай пароль или вели приблизиться для опознания.

– Ложись! – повторил я. Что он говорит? Может, галлюцинация? Ведь настоящему старшему сержанту прекрасно известно, что я не знаю пароля. А минуту назад я был уверен, что это старший сержант.

– А, черт с тобой! – яростно буркнул он и растянулся во весь рост на песчаной аллейке.

О сладость мщения! Это за «сукиного сына», за внеочередной наряд! Я был удовлетворен, но сразу же во мне заговорил страх: а что будет завтра?

Из землянки выбрался заспанный капрал Пудло.

– Чего орешь? Что случилось?

Я показал на лежащего.

– Владек, забери оружие у этого молокососа, это я, Стефан.

Старший сержант сопел от злости, как будто ему не хватало воздуха. Он подошел к нам вплотную, так что я почувствовал его дыхание.

– Никому ни мур-мур о том, что случилось, – поучал он меня и капрала.

– Так точно, гражданин старший сержант!

– А завтра мы поговорим! – Эта угроза предназначалась только мне.

И «поговорил»!

Уже на следующий день он нашел повод (якобы плохо вычищенное оружие), чтобы показать всему взводу, какие разгильдяи имеются в его рядах. После этого короткого, хотя и форсированного, акта мести я продолжал оставаться воспитанником старшего сержанта. И он даже стал называть меня сынком. Таким образом, я так и остался сынком до конца войны.

В этот же день я получил первое солдатское жалованье: восемь рублей.

Начался июль. Мы приняли присягу. Слова присяги глубоко запали в душу. Во мне родилось что-то новое: ответственность за судьбы войны и народа. Бригада становилась все более боеспособной. Нас в Войске Польском было уже сто тысяч.

В таком большом коллективе попадались, конечно, разные люди. Большинству из нас случалось совершать отдельные действия, противоречащие уставу, но таких, кто запятнал свою солдатскую честь, было немного. Я, например, с помощью товарища, который работал в офицерской столовой, доставал иногда порцию риса и пополнял таким образом свои тощие продовольственные ресурсы, не забывая поделиться с капралом Пудло. Но я еще рос. Неопровержимым доказательством этого была моя шинель, которая поднялась уже выше колен – новая забота для старшины.

Пшебраже. Запустение и тишина, ни живой души. Здесь вели тяжелые бои польские отряды самообороны, героически отражая атаки националистических банд УПА. Именно в Пшебраже разместился наш наблюдательный пункт.

Согласно требованиям военно-инженерного искусства пункт был готов в очень короткий срок. Мы замаскировали его, наладили связь, установили дежурство. И здесь продолжалась постоянная военная подготовка: определение рельефа местности, ориентиров, ведение разведывательного дневника, подготовка данных для стрельбы… Все как в настоящем бою.

Недавнее принятие военной присяги становилось в перспективе событием еще более значительным.

Наша небольшая группа была по происхождению, возрасту, образованию, не говоря уже об отношении к религии, очень разноликой, но перед присягой мы все были равны. Именно на этом основывалась ее великая объединяющая сила.

Привязанность к традициям была у всех очень сильна. Большинство было верующих, они часто бормотали псалмы, старательно заботились о своих молитвенниках, а другие… другие верили только в хороших людей. Они с интересом разглядывали предметы религиозного культа, семейные талисманы, четки, медальоны, видя в них исключительно произведения искусства или экзотические амулеты, но не насмехались над коллегами, выражающими почтение к ритуальным предметам или привязанность к ним. Присяга сформировала новую мораль, определила цель и средства ее реализации. Присяга точно, хотя и лаконично, определила обязанности. Присяга – это конституция воюющего солдата.

Мы расположились огромным каре на большой лесной поляне, с обнаженными головами, с поднятыми двумя пальцами правой руки, перед склоненным знаменем. Солдаты, отличившиеся в боевой подготовке, дотрагивались до ствола гаубицы, выражая тем самым нашу верность оружию.

– Присягаю, присягаю, присягаю… – грозно звучали слова клятвы.

Политическими занятиями никто не пренебрегал, хотя в данной среде это можно было ожидать. Систематическое получение знаний способствовало развитию логического мышления. Я осознавал, как со дня на день уменьшается мое чувство безопасности, вытекающее из христианских догматов о вечной жизни, как колеблется вера в бога. Одновременно углублялась наша вера в действительность человеческого разума, благородство и доброту человека. Одним это давалось легче, другим труднее, но были и такие, которые продолжали утверждать, что человек после смерти, воскресает, хотя от момента его смерти до трубных звуков архангелов, призывающих на страшный суд, могут пройти и неизмеримые века.

Вечером наступало некоторое оживление: назначение в наряд, вылазки за водой, преследование банд, скрывающихся в лесах.

Надо признать, что они пока не пытались приблизиться к нашему наблюдательному пункту, хотя он и был удален от главных сил.

Однако ночью мы не могли чувствовать себя в абсолютной безопасности. Сознание, что нас могут неожиданно атаковать, заставляло быть все время настороже.

Около дороги, недалеко от расположения нашего взвода, возвышалась вековая липа, которую окружал густой кустарник. От боевых позиций и землянок к липе вела небольшая траншея. Однажды в сумерки я заступил на этот пост. Немного походил в густеющей темноте, но вскоре залез в заросли кустарника, всматриваясь в проходящую рядом дорогу. Темнота усилила чувство опасности. Неожиданно я услышал лошадиное фырканье. Может, галлюцинация? Я прислушался, пытаясь угадать, откуда оно раздается. Снова фырканье лошадей и приглушенные человеческие голоса.

«Именно со мной это должно было случиться», – подумал я. Однако решил раньше времени взвода по тревоге не поднимать, тем более что не знал, кто это может быть. А вдруг командование бригады проверяет посты таким необычным способом?

Тем временем конский топот становился слышным все явственнее. У меня не оставалось времени на размышления.

– Стой! Кто идет? – крикнул я.

Отряд остановился.

– Кто там орет? – раздалось из темноты по-польски.

– Вероятно, не хан турецкий, могли бы догадаться, что говорим на одном языке! Пароль! – отозвался я.

– И дьявол может говорить по-польски. Пароля не знаем. А ты кто такой? – почти одновременно ответили мне несколько голосов.

– Последний раз предлагаю назвать пароль! При любом вашем движении открываю огонь!

– Здесь партизанский отряд майора …авского. Мы хотим попасть к командованию Первой армии, – объяснил кто-то достаточно вежливо.

– А если я скажу, что я князь Курносовский, вы мне поверите? – спросил я.

– Не знаем такого, – засмеялись в ответ.

– Да мы тебя шапками… – попробовал кто-то устрашить меня.

Они постояли немного, посовещались и наконец отъехали.

Через двадцать четыре года мой товарищ, занимающий ответственный хозяйственный пост, как-то у меня за чашкой кофе вспоминал свою партизанскую деятельность на Волыни:. «…Приблизились мы всем отрядом к Пшебражу, а тут какой-то сопляк…»

«Только не сопляк, это был я, мой дорогой Эдвард», – ответил я с удовлетворением.

В СТРАНУ, ГДЕ ЦВЕТЕТ ЛЮПИН…

Учебные тревоги нарушали мирный ритм военного лагеря. И на этот раз все началось как всегда. Приглушенные команды направляют подразделения в машинные парки. Кто-то волочит незашнурованный ботинок, кто-то жалуется, что ему наступают на распустившуюся обмотку. Однако не слышно обычных в этих случаях насмешек и колкостей, мы чувствуем что-то новое.

– Мне кажется, это не шутка, – гудит бас Лося, но его заглушает стартер стоявшей вблизи автомашины.

Через мгновение оживает весь лес.

Начинался рассвет 12 июля 1944 года. В свете утренней зари ленивая колонна машин обволакивалась густеющим облаком пыли. Мы выступили на фронт.

Ехали без остановок. Вначале мы испытывали что-то вроде неверия в собственные силы, однако достаточно было одних суток, чтобы мы стали совершенно другими. Грохот приближающегося фронта и пылающее над ним зарево пробуждали нашу энергию и желание бороться.

В памяти всплывали полученные на ускоренной военной подготовке термины: ДЗОТы – это дерево-земляные огневые точки, ДОТы – долговременные огневые точки, координаты… плюс ноль ноль семь, залпом. Прицел, угломер, заряд, натянуть шнуры, залпом – огонь.

Движение в длинной колонне казалось монотонным, несмотря на совершаемые время от времени налеты вражеской авиации. Особенно интересно было проезжать перекрестки дорог, где нас ждала встреча с милыми девушками-регулировщицами.

Миновав один из таких перекрестков, мы оказались в зоне военных действий.

Нашему взводу было поручено организовать наблюдательный пункт в районе, до которого добраться было нелегко. Темная ночь значительно затрудняла задачу. Ракеты взвивались все чаще, указывая на то, что мы подходим к цели. Когда мы добрались до заброшенной дороги, поручник разрешил короткий отдых.

– Только остерегайтесь «волков», – как обычно, вмешался старший сержант.

Потом мы снова шли вперед.

Спали в поле, поросшем люцерной. Когда забрезжил рассвет, я приподнял голову и… Что это?

«Ду… ду… ду… ду… ду… ду… ду…» – услышал я очередь из пулемета.

Мы отступили. Оказалось, мы подошли слишком близко к передовой и были обстреляны противником. В этом коротком, но интенсивном отходе я узнал, что такое ползти по-настоящему. Кто-то верно заметил: больше пота, меньше крови.

Местность называлась Дольск. Наблюдательный пункт мы соорудили в течение одной ночи, что на занятиях случалось очень редко. Утро открыло район наблюдения. Рисунок панорамы местности удался: я всегда проявлял способности в пейзажной живописи. Записав данные в дневник разведчика, я навел окуляры стереотрубы на окопы советской пехоты, которую мы должны были поддерживать огнем в предстоящем наступлении. Наша пехота была на другом участке фронта. Я чувствовал некоторое волнение, от которого, однако, вскоре избавился. Это произошло после встречи с советским связным, возвращающимся от нашего командира. Хлопнув меня по плечу, он произнес: «Молодец, разведчик!» Удивительно, но он улыбался. Разве можно улыбаться на фронте? Я взбодрился. Это ветеран, он лучше знает, что можно. Наступило время артподготовки. Я отдыхал после дежурства, когда мощный огневой шквал (двести орудий на один километр фронта) потряс воздух. Мгновенно проснувшись, я сразу же помчался зигзагообразной траншеей на командный пункт, не особенно отдавая себе отчет в том, что случилось.

– Хорошо, что пришел, – воспользовался случаем командир дивизиона. – Ты должен успеть доставить донесение, прежде чем пехота поднимется в наступление, понимаешь? – Он старался перекричать гул артиллерийской канонады.

Полученные листки я спрятал в фуражку, еще раз посмотрел в бинокль в указанном направлении и, отправился в путь. Когда я пробегал траншеей, а затем преодолевал поле созревающей ржи, меня не покидала мысль, что я выполняю очень важное поручение. Долго пришлось бы описывать состояние семнадцатилетнего солдата, который старался добросовестно выполнить приказ. Огонь наших батарей ослабевал. Я должен спешить: сейчас начнется атака. Делаю короткие перебежки. Облака пыли и дыма над окопами противника начинают рассеиваться. Теперь они меня заметят. Еще несколько перебежек, еще… Пот заливает глаза, локти деревенеют от постоянных падений. Огрызается вражеская артиллерия, то там, то здесь рвутся снаряды. Нервы у меня начинают сдавать. Но вот последнее усилие – и я в окопе советской пехоты.

– К командиру… бумага, – выпалил я не переводя дыхания.

Я выполнил приказ в срок. Однако мои усилия оказались напрасными, так как, прежде чем я появился с донесением, телефонная связь была восстановлена. Мне было приятно слышать, что мой командир заботится обо мне. Он передал по телефону, чтобы я не возвращался.

– Там у вас мой пацан, сынок. Скажите ему, чтобы ждал меня около кладбища.

– Отсюда видно кладбище? – спрашиваю красноармейца.

– Вот оно, – показывает тот в направлении костела.

Готовлюсь к атаке вместе с пехотой. Огорчает мысль, что у меня нет автомата, только карабин. Признаюсь в этом советским товарищам.

– Не беспокойся, сейчас что-нибудь найдем… Митя, Ми-и-и-тя-я-я! – зовет какого-то Митю один из них.

– Слушаю вас, товарищ младший сержант, – появляется тот через минуту.

Догадываюсь, что Митю звал командир отделения.

– У тебя, кажется, есть лишний трофейный автомат…

– Есть!

– Так принеси его.

Противник открывает яростный огонь – фрицы начали контрподготовку. Прижимаемся ко дну окопа. Густо рвутся снаряды; нас обстреливают также из автоматического оружия, так что трудно поднять голову.

«У-у, собаки, – думаю я. – Нелегко вас уничтожить». Нервничаю: почему наши молчат?

– Приготовиться! – передается команда по траншее.

– Митя! – кричу я. – Давай автомат!

Митя привалился ко мне, тяжело дыша.

– Знаешь, как действует? – спрашивает он.

– Знаю, – самоуверенно отвечаю я, высовывая голову, чтобы попробовать.

– Ложись! – кричит младший сержант. – Что ты, сынок, с ума сошел?! Если хочешь испробовать, то стреляй вверх.

Дал очередь. Ничего себе, хорошо получилось. Я готов к атаке.

– Пойду в атаку вместе с вами, – сообщил я командиру отделения.

– Хорошо! Молодец! – услышал в ответ.

Я пристроился на бруствере около сержанта. Противник продолжает неистовствовать.

– Трудно будет…

– Что? – не расслышал я.

Невдалеке разорвался снаряд. Мощная сила сбросила меня в глубь окопа. Это конец.

– Сынок, слышишь, сынок!!! Ты ранен? Живой!

Двигаюсь с трудом. Очень плохо слышу. На меня давит какая-то тяжесть… Собственный голос звучит глухо, отдаленно. Сбрасываю с себя слой земли. Сержант нервно ощупывает меня.

– Все в порядке, – с трудом произношу я. – Только легкая контузия.

Я чувствую, что невредим, и мне хорошо. Кто-то подает мне каску. Машинально надеваю ее. Рядом проносят раненых. Один без ноги. Кровь не течет, раздробленные кости почему-то не белого, а желтого цвета, переплетенные сухожилия…

Отвернулся. Крепко сжал автомат.

Сержант дотронулся до моего плеча:

– Сынок, слышишь? Лейтенант тебя зовет.

– Иду.

Я побежал к офицеру. Красноармейцы застыли на своих местах. Враг не позволяет поднять головы. На командном пункте я докладываю о своем прибытии.

– Ты должен вернуться к своим, – говорит лейтенант.

Лицо его запачкано. Глаза спокойные, серьезные. Телефонист смотрит на меня и улыбается.

– Ну, прощай! – хлопнул он меня по плечу.

– Всего… – поспешно ответил я и побежал назад.

Сержант держал открытую фляжку, дожидаясь меня. Я сделал несколько глотков. Бррр…

– Прощай, Митя, прощай, сержант, прощайте, ребята! Спасибо за все!

В течение получаса я сжился с ними так, будто мы знали друг друга от рождения. Прекрасные ребята!

В удобном месте я выскочил из окопа и распластался на земле. Охотно провалился бы сквозь землю. На этом поле, вероятно, останусь навсегда – мучает мысль. Это страшно. Я ведь еще ничего не сделал, не отомстил…

Снаряды рвались вокруг меня, как будто противнику хотелось именно моей смерти. Всего тридцать метров – и я был бы уже в окопе.

Огонь противника несколько ослабел. Я со всей силой прижимаюсь к земле, медленно подтягиваюсь на локтях. У меня не хватает смелости оглядеться. Проходят секунды, минуты. Жив, и до траншеи, к которой я так стремлюсь, остается всего несколько метров.

«Только не нервничать, – предостерегаю я себя, – только не нервничать».

Но что это? Положение изменяется. Наши вновь открывают сокрушительный огонь. Я могу поднять голову. Земля дрожит. Я не различаю отдельных выстрелов, только монотонный гул орудий, Я собираю последние силы и медленно приближаюсь к траншее. Прыжок – и я спасен. Спасибо вам, ребята! Спасибо, друзья мои сердечные! Спасибо изменчивому, как хамелеон, старшему сержанту, недоступному и суровому поручнику Лосю, Голонке, Тычиньскому. Спасибо Михалу из моей деревни, который направляет в эту минуту панораму орудия на ненавистную цель. Я уже бегу по траншее. Еще несколько десятков метров, и я у своих.

Влетаю на командный пункт. Он частично разрушен, один из солдат тяжело ранен. Здесь тоже было нелегко. Докладываю командиру о выполнении задания. Тот не замечает меня или не узнает. Я разочарован. После того, что я пережил… Докладываю еще раз.

– Не мешай, – отвернулся он от стереотрубы. – Сейчас получишь задание.

Я быстро прихожу в себя. Артподготовка продолжается.

– В связи с обнаружением противником нашего командного пункта необходимо соорудить ложный, сто метров влево, – отдает распоряжение командир взвода. – Пускай они думают, что уничтожили нас, – добавляет он.

Вчетвером отправляемся по траншее на новое место.

– А где старший сержант? – спрашиваю я Болека Солецкого.

– Прислал жратву, но сам не появился, – отвечает он. – Селедку и другие вкусные вещи. Только есть неохота. Был здесь и фельдшер. Всю рожь помял: как свист снаряда, так он в рожь бух, а мы, понимаешь, стоим. Не мни рожь, гражданин хорунжий, говорим ему…

Болек в армии был топографом, но до призыва – кандидатом в учителя. Поэтому болтливость была в некотором роде его профессиональной чертой.

Выбрасываем лопатами землю так, чтобы на расстоянии четырехсот метров это можно было заметить; вообще создаем движение.

Мы посменно следим за противником, чтобы в случае обнаружения нас быстро покинуть опасное место. Такой необходимости, однако, не возникает.

Наступает моя очередь дежурить. Наблюдаю за местностью.

– Пехота пошла! – кричу ребятам.

Большая цепь солдат двигается перебежками вперед.

«Успеха, Митя, успеха, сержант!» – мысленно приветствую я своих друзей. С левого фланга появляются танки; откуда они здесь взялись? Их ведь не было.

Артиллерийский огонь переносится в глубь обороны противника. Его интенсивность падает. Пушки малого калибра уже подготавливаются в дорогу. Танки и пехота исчезают в клубах дыма и пыли. Бой заканчивается.

Дороги забиты транспортом: танки, автомашины, прицепы с минометами, 45-мм и 76-мм пушками, гаубицами. Включаемся с нашим «доджем» в этот непрерывный поток. Проезжаем мимо кладбища. Оно совершенно разбито, все перемешано: человеческие кости, черепа, прогнившие доски гробов, кресты, каменные надгробия. Слева дымятся руины костела. Темнеет. Сюда я должен был подойти с советской пехотой.

В погоне за отступающим противником проходит несколько дней. Пехота плетется по обочинам дороги, облегчая движение транспортных средств.

Болек отвернул полы мундира, зажал их так, что они стали похожи на уши зайца, и задвигал ими, показывая на пехотинцев. Те грозили ему кулаками. Этакий фронтовой юмор. Подождите, думал я, наберетесь опыта, быстрее будете двигаться. Еще не воевали.

…Полевые кухни всегда отставали, голод докучал страшно, и мы практически ничем утолить его не могли. Все уверены, что неприятель закрепится на Буге, хотя не исключено, что придется начать операцию раньше.

Мысленно повторяю слова присяги: «…Клянусь земле польской и народу польскому честно выполнять долг солдата в ученье, в походе, в бою, каждую минуту и в любом месте. …Клянусь быть верным союзническому долгу перед Советским Союзом, давшим мпе оружие для борьбы с общим врагом. …Клянусь быть верным братству по оружию с союзнической Красной Армией. …Клянусь хранить верность знамени моей части и лозунгу отцов наших: за свободу вашу и нашу. …Клянусь, клянусь, клянусь».

Ночью форсируем Буг. Вступаем в первый населенный пункт. Радости нет конца. Нас окружают жители деревни. Растроганные матери плачут, девушки целуют нас, дарят цветы, мужчины – по извечному обычаю – подносят чарочку. Но это длится недолго: мы не можем здесь задерживаться. Умываемся, угощаемся кто чем – и дальше, вперед.

Форсированным маршем доходим до Хелма, первой столицы возрожденной Польши. Сегодня 22 июля, суббота. После короткого отдыха приводим себя в порядок и слушаем фронтовую сводку:

«Войска 1-го Белорусского фронта 22 июля 1944 года штурмом взяли город и важный железнодорожный узел Хелм, а также освободили более 200 других населенных пунктов». А ведь в составе этого фронта действует армия Войска Польского – наша армия.

Построенные большим каре, ожидаем чего-то значительного, исторического. Выступает, заместитель командира бригады по политико-воспитательной работе:

– …С сегодняшнего дня, с этой минуты мы перестаем называться Первой Польской армией в СССР. Мы объединяемся со сражающимися в стране отрядами Армии Людовой (АЛ) и Батальонов хлопских (БХ) и переходим под общее командование Войска Польского.

Громкое «ура» нарушает лесную тишину.

– …Сегодняшний день войдет в историю, ибо сегодня Польский комитет национального освобождения опубликовал исторический Манифест, который определяет главные программные положения народной власти, намечает основные направления возрождения освобожденной родины и революционных изменений в жизни народа.

Солдаты! Запомните мои слова: этот первый акт возрожденного польского государства открывает новую эпоху в истории Польши.

Затем заместитель командира разворачивает большой, еще теплый лист Манифеста и начинает читать:

– «Соотечественники! Пробил час освобождения. Польская армия вместе с Красной Армией перешла Буг. Польский солдат сражается на нашей родной земле. Над измученной Польшей вновь развеваются бело-красные знамена.

…Объединенные во славу Родины в едином Войске Польском, под общим командованием, все польские солдаты пойдут рядом с победоносной Красной Армией к новым сражениям за освобождение страны.

Пойдут через всю Польшу… и будут идти, пока польские знамена не зареют на улицах столицы надменного пруссачества, на улицах Берлина… Освобождение Польши, восстановление ее государственности, доведение войны до победного конца, получение для Польши достойного места в мире, восстановление хозяйства разоренной страны – вот наши главные задачи».

Слушаем с глубоким вниманием. Каждый видит свое место в новых условиях. Аграрная реформа, то есть земля крестьянам, национализация промышленности, просвещение для всех… Однако будущее требовало от нас еще долгого пути и больших усилий. Да и врагов, которые называют нас презрительно «берлинговцами», немало.