Текст книги "Драконья оспа (СИ)"

Автор книги: Вера Вкуфь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16. Безмолвное прощание

Медицинские манипуляции Оля не полюбила ещё больше. Хорошо, что никто и не настаивал – в этом центре с высокой культурой были готовы к кислым лицам «обследуемых», и на них совершенно не реагировали. По крайней мере, пока «обследуемые» не отбирали у сотрудников препараты и не грозились вколоть их первым встречным.

Оля повернула лицо к окну, и одноразовая простыня, пахнущая чистотой и мятой, сбилась. Щека ткнулась в мягкую обивку кушетки. Оля не стала брезгливо дёргаться. Во-первых, вряд ли на таком уровне на кушетках разводят полчища всяких микробных зараз (по крайней мере, Оле хотелось так думать). Во-вторых, если ложишься на эшафот, то выбившийся из причёски «петух» уже вряд ли будет кого-то волновать, правильно?

Ловкая и красивая медсестра уверенно орудовала с аппаратами, подключая их к Олиному телу. А совсем недавно с первого укола она вогнала в локоть такую толстую иглу, что Оля сначала приняла её за шнур от клизмы. К чести медсестры, Оля даже не почувствовала при этом боли.

Крупная муха залетела в открытое окно – видимо, на запах новокаина или чем тут обезболивают – и принялась деловито обследовать белый потолочный угол. Двигаясь, как в компьютерной игре – то быстро-быстро перебираясь лапками, то замирая, словно натыкаясь на заблокированный уровень.

Это Олю тоже немного успокаивало. Если сюда пускают мух, значит – мухи не смогут помешать процессу.

Хотя больше всего, конечно, успокаивал голос из соседнего кабинета. Громкий и весёлый. Слов – не разобрать. И вторит ему глухой и явно смущающийся девичий голосок. Периодически что-то грохочет, падая – или девушка-медсестра совсем не опытна (что вряд ли), или Юрка её окончательно смутил.

Оля прекрасно слышит, что весёлость Юркина – преувеличенная и от того напускная. По-настоящему весёлый и довольный Юрка – другой. Но сестричка этого не знает, так что наверняка то и дело краснеет и порывается поправить за ухо невыбившуюся из-под шапочки прядь. И вообще, наверное, хочет снять эту шапочку, чтобы казаться красивее. Но себе дороже – подготовка к процессу должна идти по всем медицинским правилам.

В холле Оля эту медсестру видела – молодая и симпатичная даже в скрывающей всё медицинской форме. Разве что ноги кривоваты, но это, скорее всего, Олина придирка.

Юра, кстати, с самого утра дёргался и то и дело нёс какую-то ерунду, то и дело посмеиваясь на высокой ноте. И от этого самой Оле собраться было проще – когда рядом с тобой кто-то нервничает, то тебе вроде уже и не надо. Так что по команде своей медсестры она ловко перекатилась на другой бок. И, глядя в ничего не выражающую стену, всё-таки стукнула мысом кроссовка в соседнюю палату. Может, Юрка и не услышит. Или не поймёт, что это ему. Но что ещё Оля сейчас может сделать?

Подготовка к предстоящей процедуре была серьёзная. Уже которую неделю они с Юркой как штыки оказывались среди этих стен, внутри которых знающие люди проводили разные манипуляции.

В этот раз всё не ограничится вкалывание инфекции и отпусканием на все четыре стороны – чтоб нагулять иммунитет. Процесс будет проходить в клинических условиях и под наблюдением штата специалистов. Что, если честно, пугало…

Оля невовремя припомнила, что профессор Доуэль тоже пересаживал головы своим собакам, пока они лежали рядом на операционном столе. И дёрнулась, когда ей в позвоночник воткнули что-то размером с воронку. Бр-р…

Ей показалось, или с другой стороны стенки тоже стукнули?

Ладно, у Доуэля всё вроде бы получалось…

Медицинская кушетка начала казаться чем-то почти удобным. Разве что собственное тело ощущалось вместилищем для всяких лекарств.

***

Чего она хотела, раз звонила аж в три часа ночи? Или во сколько там?

Кирилл в очередной раз отмотал журнал вызовов на три дня назад и уставился в Ленкин вызов.

Сигнала тогда не было – он точно помнил, потому что в это время как раз лез Соне (или как её звали?) под блузку. И дверь в Игореву комнату, откуда играл даб-степ, была плотно прикрыта. Значит, не услышать – не вариант. Значит, набрала и сбросила. Но чего хотела-то? Не спокойной же ночи пожелать.

Кирилл злился. И на Соню с её кружавчиками, и на Ленку. Которая опять не ответила на вызов. И для ментальной связи тоже оказалась недоступной. А чего тогда было?..

Она вроде говорила, что ментальная защита встаёт у неё сама. Но телефон-то вызовов сам не делает…

Смартфон чуть не выскользнул у Кирилла из рук.

Если Ленка прочитала где-то дурацкую статью на тему: «как его заинтересовать и заставить думать о себе», то у неё это явно получилось. Хотя это совершенно и не в Ленином стиле. Да и какой дурак поведётся на простой пропущенный вызов?

Дурак влюблённый, вот какой.

Кирилл в очередной раз скрипнул зубами. Он собирался в очередной раз нажать на вызов, но в процессе неоконченного падения журнал отлистнулся дальше. И на экране высветился другой контакт.

«Оля Д.»

Может, она в курсе? Хотя с ней вроде и нельзя связываться. Во всех, конечно смыслах – взяла и на ровном месте замутила спасательную операцию, припахав к ней всех и вся. Хитропопая.

Ладно, в любом случае лучше выяснить, что там у неё происходит. И трахнула ли она того мелкого. Так, чисто из любопытства.

А для этого связываться по стандартным каналам с ней не обязательно.

***

Вот и настал последний день их подготовительных медицинских экспериментов. Завтра – эксперимент главный. И Оля чувствовала себя преувеличенно-бодро, как тридцать первого августа перед самым первым курсом университета или накануне первого выхода на настоящую работу.

Грядёт. Нечто. Важное.

Наверное, психика по-своему реагировала на ожидание, потому что последние дни Оле снились полные психодела сны – то она королева огурцов, то Дима с двумя головами рассказывает ей что-то о теории струн. И что она их даже (во сне) понимает. Вот что значит одна голова хорошо, а две – лучше.

Сегодня им с Юркой по результатам обследований сообщили, что всё в порядке и противопоказаний к процедуре нет. И это уже небольшая радость – несмотря на все риски, недопуск стал бы одним сплошным обломом. Но вместе с допуском свалилось и растерянное осознание: всё. Уже завтра.

– А ты не собираешься советоваться с остальными? – спросил Юрка, когда под уже ставшим ласковым вечерним солнцем они шли домой.

– Нам же нельзя контактировать друг с другом, – притворно отмахнулась Оля. – Забыл?

И это следовало понимать как «без них разберёмся». Что Юрке очень понравилось.

Чем ближе оказывался дом, тем минорнее и торжественнее становилось всё вокруг. Просто неизмеримо наваливалась грядущая неизбежность. Поэтому в вечерней мягкой тишине вести себя хотелось ещё тише. Кажется, даже за ужином лишний раз вилка не стучала о тарелку. А голоса без сознательного усилия звучали тихо и предупредительно.

Наверное, нужно было говорить о чём-то важном. Может, даже сказать что-то главное. Но препятствовал суеверный страх: ведь если даже иносказательно попрощаться, то вдруг это прощание останется последним, что между ними было?

Даже тень подобной мысли собирала неприятные мурашки на затылке, так что хотелось побыстрее от неё избавиться. Любыми способами: обсуждениями рецептуры растворимой картошки, погодными прогнозами или торопливой речи новостного диктора в телевизоре. Хотелось обращать внимание на любую деталь, любую мелочь. Потому что мелочи всегда отвлекают от главного.

И только в повисшей тишине, скраденной рекламным роликом, содержания которого ни Оля, ни Юрка и примерно не могли припомнить, парень всё-таки поднял серьёзные светлые глаза.

– Если ты откажешься, то я пойму, – вроде бы прозвучало спокойно, но Олю всё равно резануло по сердцу. Поэтому ответить она постаралась иронично:

– С ума сошёл? А как же деньги, богатство и слава?

Получилось скорее жалко, так что улыбнулся Юрка с неприкрытым сочувствием. Тогда Оля продолжила серьёзно:

– Но если ты решишь сбежать, то я тебя всё найду, свяжу и всё равно вылечу.

Вот тут Юркина улыбка криво изогнула лицо, и даже левая бровь дёрнулась к виску:

– У тебя какая-то фиксация на желании меня обездвижить, – он явно намекал на тот момент, когда Оля со спины подталкивала его к стеклянным дверям той поликлиники. Как же это было давно…

– Это просто твои тайные желания прорываются наружу, – хмыкнула в ответ Оля, не хуже парня разбирающаяся в диванной психологии.

Юрка, подыграв, многозначительно пожал плечами. И снова повисла тягучая, но уже более мягкая тишина. Даже, можно сказать, приятная.

– Я помою, – предупредила Оля по окончании ужина, подходя к раковине.

Посуды всё равно не много – пара чашек, ложки и мелкие тарелки, пластиковые баночки уже отправились в мусорку.

Монотонное течение воды гладко объяло толстые стенки Юркиной чашки, пока Оля с губкой вертела её в руках. Когда почувствовала на талии змейку щекотки – это Юркины руки, выскальзывая со спины, обвивают её. А потом подбородок утыкается в плечо. Юрка замирает. Оля чувствует его дыхание и ей хоть и не видно, но кажется, что его глаза закрыты. Подрагивают светлыми ресницами за тонкими, с лёгким рисунком вен веками. Сердце Оля сжалось. И мокрые ладони нащупали и легли поверх его рук. Вода продолжила шуметь.

Кажется, за этим плеском она расслышала слова. Не сказанные. Но идущие от сердца. Что-то комком встало в сердце. И, чтобы разогнать его, Оля глухо произнесла:

– Напомни на завтра будильник пораньше переставить.

Капли остывающей воды перетекли с её рук на Юркины и рассосались в ткани футболки. А нос Юрки мазанул по шее, запуская по телу короткую мягкую дрожь. Оля глубоко вдохнула воздух.

***

Юркино плечо прижималось к Олиному, и о содержании ролика, пробегающего на экране планшетника она могла только догадываться. Хорошо поставленная речь блоггера уплывала мимо ушей, как и ярко-насыщенный визуальный ряд. Оля всё-таки попыталась включиться, но с третьего раза оставила все попытки и откинулась затылком на верхушку подушки за спиной, машинально расслабляя руки, отчего плоски экран плашмя лёг ей на бёдра. Юрка тоже зашевелился, но не в попытке восстановить утраченную картинку, а разминая затёкшее тело.

Ночь уже стемнела, и единственным источником света в комнате был как раз Олин планшет, теперь слабо осветивший потолок.

Юркино лицо, монотонно бледное, выделялось на фоне тёмных, так и не переклеенных обоев. И Оле пришлось нарочно отогнать от себя сравнение его профиля с призрачным. А Юрка, будто почувствовав её попытку, развернулся к ней анфас. Так от призрачности ничего не осталось. Слишком живыми, даже в темноте, казались глаза. И ровная, приятная улыбка. Оля почувствовала, как лицу становится жарко.

Экран планшетника погас как раз тогда, когда Юрка наклонился ближе, и его дыхание мурашками побежало по подбородку.

От этой близости Оля ощутила, как сердце её стало очень большим, и ему стало тесно в груди. И одновременно с этим захотелось плакать, смеяться и что-то говорить, говорить… Но весь порыв ушёл в то, чтобы выпустить совершенно ненужный гаджет и обвить руками Юркины плечи. Тот словно ждал этого сигнала и потянулся к ней всем телом, обвивая талию и кладя ладони на спину. Одну – на самый позвоночник, другую ниже – на крестец.

Юркино тепло ощущалось совсем не как палящее солнце или жар летней ночи. Какая-то нежность и безопасность, к которой хотелось тихо прильнуть, чувствовалась в нём. Оля прижалась губами к чужой щеке – почти там, где она переходит к уху. Почувствовала ускоренное сердцебиение в невидимой венке. Зарылась пальцами в растрёпанные волосы.

Юрка зашевелился, отстранясь. Для того, чтобы перехватить её губы собственными. Кажется, Оля прочувствовала каждую морщинку на них. И прошлась языком по ровному, твёрдому ряду зубов. В поисках другого мягкого и влажного языка.

Её рука уже переместилась на Юркину скулу, большим пальцем повторяя очертания впалой щеки. Которая непрерывно двигалась из-за глубины поцелуя. Юркины пальцы скользнули с крестца выше – под пижамную футболку. И подтянулись там, словно в попытке захватить кожу. Отчего аккурат по позвоночнику вверх прошило электрической волной, а потом, наверное по нервам, пробежало охлаждающее расслабление. Оля сдвинулась ближе и ниже, почти наваливаясь на Юркино тело. И ощутила его надёжную твёрдость, от которой в голове поплыло.

Его спину Оля трогать немного опасалась – не из брезгливости, просто не причинить бы случайно дискомфорта. А вот стянуть вверх майку – от этого ведь никому не станет хуже?

Торс, ещё более тёплый, снова прижался к ней. И очень захотелось ощутить его совсем, полностью. Так что Оля с готовностью подняла руки, когда Юркины руки проскользили под ней вверх.

Тело к телу. Жар к жару. Жадность – к жадности.

Оля бездумно двинулась ближе, крепче обхватывая Юркино тело и вдыхая запах. Получилось, будто она немного наваливается сверху, желая склонить парня ниже, на постельное бельё. Вернее, не получилось – Юркины руки сильно сжались на её спине, а живот его напрягся, став очень твёрдым и оказывая сопротивление. Это почему-то расслабило Олю, а внутри, к паху, побежала волна ожидания. Дышать стало тяжело, и пришлось приоткрыть губы. Обдавая жаром и оставляя влажный след на Юркиной шее. Где как раз зашевелился кадык.

Собственно тело показалось ей очень лёгким. Состоящим из сплошного воздуха и возбуждения. Ощущения чужой близости, такой комфортной и лёгкой. Захотелось полностью расслабиться и отдаться остро-горячему порыву, лишающему мыслей и порождающим что-то глубокое и даже, кажется, древнее. Тягу к полному слиянию. И может даже подчинению.

Мягкий край подушки ткнулся ей в изгиб шеи. А лопатки примяли остальную часть. Юркин вес ощутился сверху, и в животе бухнуло, посылая по телу мелкие огоньки желания. Шее стало очень жарко. Особенно когда Юркины губы накрыли её сбоку. Потом – ближе к середине. И в районе ключицы. Влажная дорожка немного холодила, заставляя сердце разгоняться сильнее. И отдаваться уже не только за ребрами, но и в голове, в животе, в паху…

Хорошо, что Юркины коленки плотно обхватывают вокруг бёдер. Так становятся понятны их границы. Хорошо, что плечи оглаживают большие ладони, подсжимая предплечья и локти. Нетерпеливо касаются талии, подтягивают к себе. Так хотя бы понятны очертания тела. Которое изо всех сил рвётся навстречу другому телу. Чтобы слиться с ним воедино. Хоть ненадолго.

Настойчивый, глубокий поцелуй на пару секунд перекрыл дыхание – так сильно подскочило от него сердце. И Оля изо всех сил стиснула объятиями широкую спину. Уже не думая о том, что там было, есть и будет.

Это Юрка. Её Юрка.

Настойчивые поцелуи. Тяжёлое переплетение тел. Обоюдный жар.

Лишняя одежда уже не мешала. Тонкое одеяло – тоже. Судьба планшетника и подавно стала всем безразлична. Юрка тяжело перебрался поудобнее и уперся предплечьями в мятую простыню. Его лицо в неровной ночной дымке, близкое, показалось немного чужим. Островатое, с внимательными, прошибающими глазами. Непривычно взрослое. Может, под влиянием темноты и скрытых в глубинах души страхов Оля даже испугалась бы его. Решила бы, что кто-то незнакомый проник к её сердцу. И инстинктивно сжала его плечи, скользнула по бокам, коротко облапила ягодицы.

На призрачном лице скользнула улыбка, и Юркин смешок скользнул ей на обнажённую грудь. Юрка снова сразу стал своим и привычным. И воспринял её жест по-своему, наклоняясь низом туловища ниже. Так, чтобы мокрая головка члена беспрепятственно скользнула между губами, растягивая их. И выбивая из Оли короткий выдох.

Юркиного лица уже не видно – только светлые, спутавшиеся волосы. В которые так удобно зарыться ладонью. И даже немного потянуть, когда жаркие губы смыкаются вокруг напряжённого соска. Схватиться второй за шею, вдавливая подушечки пальцев. И закусить от напряжения и истомы нижнюю губу. Запрокинуть голову, растворяясь в переполняющих тело ощущениях.

Юрка двигается сильно и быстро. На его подбородке поблёскивает пот. Дыхание короткое и рваное, толчками. Примерно такими же, какими он проникает в Олю. И та, совершенно бездумно, стискивает ногами его тело. А руками хватается то ему за плечо, то за край подушки. Сильно вдавливаясь в неё затылком.

Внутри – ураган. В между бёдер нарастающее возбуждение, граничащее с чём-то тяжёлым и влажным. Наплывающим и обещающим что-то.

Стоны уже не получается сдерживать. Разве что ненадолго – пока их накрывают сверху поцелуями. Жадными и напряжёнными, с каждым разом более глубокими. Пока желание слиться воедино не достигает своего апогея.

Стиснуть друг друга, не обращая внимания на физический дискомфорт. Вдохнуть запах тела. Ощутить, как скользко стало внизу. Как сильно и призывно там бьётся пульс. Как он нарастает, сосредотачивая всё внимание на ощущениях. На жадности. И на желании оргазма.

Юрка сбивается с ритма. Движения его становятся сильными и резкими. Рваными. Почти отчаянными. Оля изо всех сил стискивает его. Всем, чем может. Зажмуривается, в напряжении сосредотачиваясь на ускорившемся до бесконечности пульсе, Юркиной тяжести, его сильном, уверенно теле.

Ещё… немного…

Бесконечно долгая секунда, будто замершее время… И разрешение. Потряхивающее тело и чуть ли не выворачивая наизнанку душу. Оставляющее после себя напрочь сбитое дыхание и струящееся по венам счастье.

Юрка, задыхаясь, перекатывается на спину. Его грудная клетка очень с сильно поднимается и быстро опадает. Висок касается Олиного плеча. У которое перед глазами ещё плывут красно-жёлтые пятна. И тело – очень ленивое. Просто эталон лени. Тем не менее движения хватает, чтобы перекинуть руку и накрыть Юркино плечо. Которое под её ладонью неспешно успокаивается. Он дышит уже спокойнее. Наверное, блаженно закрывает глаза. И неуклюже переваливается на бок. Лицом к Оле.

Теперь он – чуть ниже. Глаза закрыты, а нос щекочет дыханием предплечье. И можно обнять его уже полностью. И почувствовать, как спокойная уже рука в ответ ложится на талию. Юрка прижимается ближе. И Оля утыкается подбородком в мокрую макушку.

Ночь укутывает их в одеяло тишины. Из которого совсем не хочется выбираться. И узнавать, сколько же времени осталось до рассвета. Который для кого-нибудь может стать и последним.

Глава 17. Яблоки кислотно-витаминного цвета

– Худая вроде, а вен нету, – через слой медицинской маску, по виду будто залитой зелёнкой, проворчала медсестра.

– За худую – спасибо, – флегматично отозвалась Ольга, уставившись взглядом в невыносимо сероватый и чистый потолок. Цвет его был подобран так, чтобы малейшая точка превращалась в катастрофу – на чёрном ведь грязь заметна даже больше, чем на белом. И ни малейшей точки на ровном и холодном потолке не было. Оля с тоской припомнила муху, беззастенчиво бродячую по подоконнику. В это помещении за такое кого-нибудь непременно расстреляли бы. Потому что это – почти операционная.

Лёжа на очень неудобной каталке, она безвольно опустила руку через край и почувствовала себя куклой. Не Барби – куклой Вуду. В которую тоже беззастенчиво совали иголки все кому не лень.

Наверное, медсестра всё же немного кокетничала и принижала свои способности искать вены, потому что катетер в вену загнала так быстро и ловко, что Оля не сразу сообразила, что за синий самолётик торчит у неё на сгибе локтя. Что ж, уже хорошо… Или в медицине хорошая примета – это когда сначала ничего не получается? Считается ведь, что лучшая дорога – которая в дождь. Кстати, с утра накрапывало. Но Оля из принципа не стала брать с собой зонт. Даже если замочит, то что? Юрка, кстати, тоже не стал. И был вроде бодр и спокоен. Его в операционную уже увезли.

Оля только в общих чертах представляла, что с ними там будут делать – разум всегда отказывается глубоко воспринимать пугающую информацию.

Что-то вроде прямого переливания крови со всякими приблудами, наркозом и отслеживанием, чтобы дыхательный центр мозга не отключился… Иногда проще ничего не знать о процессе. Чтобы лишний раз не себя накручивать. А то Оле уже кажется, что дыхание её стало каким-то не таким. А если бы она знала ещё и о возможном невыходе из наркоза, спонтанной остановке сердца или риске впасть в кому? Ещё она когда-то давно читала страшную историю про вирус, от которого организм умирает, а мозг – нет. И, оставаясь живым, чувствует всю боль. И всё, что с ним происходит. И остаётся в тёмной безысходности, сохраняя возможность думать и всё понимать. Что дальше – без вариантов и будет только хуже…

Н-да… Вот бы Оле так валентность металлов запоминать, как это…

Хорошо, что её уже подхватила за ножной край каталки другая медсестра и ловко толкнула к раскрытым белым дверям.

Круглый свет от белой инопланетной лампы отпечатался на сетчатке, а движения докторов выглядели спокойными и размеренными. Хотелось думать, что они-то понимают, что делать. Хотя как можно понимать, как правильно резать человека?! Ладно… Ладно… Спокойно.

Оля скосила глаза в сторону и, краем уха слыша монотонные переговоры врачей между собой, увидела Юрку. И не сразу узнала.

Уже в маске и искусственном сне. Голый по пояс. Наверное, и ниже тоже голый – но за простынёй не видно. Сердце от непонятного чувства сжалось, и стало не очень страшно. В конце концов, она здесь не одна. И даже вроде бы делает важное дело. Правда, вынужденная пассивность этого делания немного напрягает и заставляет нервничать. Подскочившее ведь давление не помешает процессу?

На Олю, наконец, надели прозрачную маску с неприятным запахом и велели считать обратным счётом от десяти. Хорошо, что она такая умная и знает, что такое обратный счёт. Жаль, правда, что так и не досчитала, застряв примерно на семи.

***

Бывают такие вещи, которые просто разглаживают что-то на сердце и заполняют светом. Такие, как например этот сад. Или парк? Кто его знает, и какая разница. Просто Оле нравится ходить по очень аккуратным тропкам, дышать сладким ароматом цветов и греться пушистым теплом, окутывающим всё насквозь.

В огромном сероватом амфитеатре читали какую-то лекцию, которой совсем не мешала спокойная, но громкая карусельная мелодия – вон там искусственные пони бегают по кругу под зелёным шатром и огоньками. А совсем рядом – непереносимо синяя линия моря, отделённая от розового песка белыми барашками пены. Цикады, оживающие в самую жару, весело запели свои монотонные песни. А по густому слою травы тёмной тенью прошёлся ветерок, обдувающий теплом лодыжки. Музыка карнавала стала отступать.

Наверное, это и есть идеальный мир.

Оля вдруг ощутила себя счастливой. Окончательно и бесповоротно. Красота мира, чёткостью линий отразилась перед глазами и въелась в мозг настолько сильно, что сердце замерло. И стало каким-то большим. Очень большим. Настолько, что грудная клетка стала для него мала.

Оля вдохнула поглубже, и воздух сладостно прокатился до лёгких. И сама Оля стала очень лёгкой. Настолько, что захотелось воспарить. А ведь и можно!

Разведя руки в стороны, Оля с восторгом почувствовала, как поднимается над землёй. Оказывается, летать совсем не сложно! И почему она раньше так не делала? Очень высокий и раскидистый ясень со множеством длинненьких серёжек стал не таким высоким – Оля уже с ним поравнялась. Ещё немного, и она станет выше. А свежая тень всё путается среди листьев…

Оля уже почти наверху.

И тут в груди что-то дёрнуло и потянуло – как если бы она была к чему-то привязана за солнечное сплетение, а теперь эта верёвка натянулась. Стало не то, чтобы больно… Грустно. Словно вся тоска мира собралась у Оли в груди. Как с такой вообще можно жить? А перед глазами резко возник образ.

Чёрно-белое фото, которое иногда передаёт всё, что нужно лучше, чем цветное. На нём – Юркино лицо. Чуть помоложе, чем привыкла Оля – наверное, что-то вроде старших классов. Та же лёгкая улыбка. Те же чуть прищуренные глаза. Светлые волосы, аккуратно обрамляющие лицо. Разве что щёки на нём чуть попухлее. И взгляд наивнее.

От этого взгляда ей захотелось плакать. Хотя вроде бы ничего особенного, просто картинка. В сероватой, будто стальной дымке. Которая наверняка скоро рассеется. Но воздух вокруг перестал быть таким лёгким и приятным. И тело стало тяжелее.

Чтобы не разорвать себе грудь тоской, Оля начала опускаться вниз, то ли усилием воли, то ли физически. По мере снижения боль становилась меньшей. Пока очень медленно и плавно она окончательно не опустилась на земную твердь.

Там её за руку держал парень. Описать детали его облика она бы не смогла – перед ней будто стоял воздух, мешая восприятию. Или дрожало всё вокруг. Или весь парень. Только ярко-жёлтая рубашка стояла перед глазами. И волосы, и причёска чем-то напоминали Незнайку из сказок Носова. Но это был не Незнайка, а кто-то чужой.

Он что-то ей говорил, но Оля не могла понять, что. А переспрашивать почему-то было неловко. Только кивать головой и хлопать глазами. Судя по интонации и внимательным глазам, он что-то спросил. И, сама не понимая на что, Оля кивнула:

– Да.

В этот момент мир ожил. И стал проноситься мимо неё. Парень бежал впереди, всё ещё держа её за руку и таща буксиром. А сама Оля вяло чувствовала, что ноги у неё очень мягкие, и двигается она как каракатица. Будто разгребает болотную топь. Но картинки, несмотря на это, сменяли друг друга быстро.

Сначала – просто цветочно-древесные виды. Потом, будто интерактивные экспонаты в каком-нибудь музее стали появляться картины. Проступать кадрами кинофильма и тут же исчезать. Оля не без удивления поняла, что узнаёт «натурщиков» с этих картин. Вот девушка, одетая словно по моде древнего Египта – в белое льняное платье красивого свободного кроя и с широкими блестящими браслетами – это Елена. Вот парень, чем-то напоминающий звездочёта и азартно обложенный стопками книг – Виталий. Мужчина в длинном твидовом пальто и чёрной фуражке на очень дождливом и пасмурном фоне – Дима. Смеющийся чему-то завсегдатай старого паба – Кирилл.

Калейдоскоп пронёсся так быстро, что остался больше в отрывках памяти и смутной тревоге, чем перед глазами. Оля уже начала уставать. Тело налилось тяжестью, и бежать больше не хотелось. Но тащащий её вперёд будто бы только разгонялся, утягивая за собой. Заболела голова и начало тошнить.

– Может, хватит уже? – недовольно промямлила Оля, запнувшись обо что-то.

– Хватит-хватит, – согласились с ней. – Всё уже.

Это был не его голос. Оля с трудом открыла болезненные глаза и очень смутно различила белые стены и возящегося с каталкой санитара. В плечо холодно упёрлись боковые ограничители, на которых беспомощно болталась её футболка. А санитар, нисколько не смущаясь тем, что Оля без футболки, отточенным движением поднял её с каталки и переволок на больничную кровать.

Тошнило.

***

Восстановление после операции, даже несложной – та ещё задачка. Тело будто чужое, в голове мысли только о том, где сейчас кольнёт и насколько это смертельно, а настроение – разные оттенки упадничества. Плюс атмосфера больничной палаты, пусть и навороченный, не греет.

Вроде бы уже ничего не болело, и даже пара кругов пешком по палате даются нормально. Но внутри – всё равно ощущение слабости и неуверенности. И сосущая пустота, маячащая в кипельном воздухе. А время, как на зло, будто замирало и становилось бесконечным. Вот бы такую бесконечность во время рабочего завала.

На четвёртый день дверь в палату открылась непривычно бодро – местный персонал был приучен шуршать ею, словно мыши – и в палату ввалился тот, кого можно было принять за персонал только после сильной черепно-мозговой травмы. И по белому халату на развёрнутых плечах.

– Здравствуйте, – Оля подобралась на кровати, получше выпрямляя спину и с не без напряжения вглядываясь в волевое лицо мужчины. Принёс какие-то вести.

– Привет-привет! – неожиданно легко махнул он крепкой рукой, второй легко и метко забрасывая около Олиной подушки небольшой целлофановый пакет.

Не сказать, чтобы Владимира Ильина Оля узнала хорошо. Но таким спонтанным и чуть ли не весёлым видела его впервые. От этого против воли внутри защекотала надежда.

– Как самочувствие? – весело глядя ей в глаза, поинтересовался Владимир.

– Всё нормально, – лаконично отозвалась Оля и без перехода задала более важный вопрос: – Что с Юркой?

К счастью, Владимир не стал вворачивать ей обратно эту лаконичность, а отозвался весьма подробно:

– Позавчера был отключен от аппаратов, сегодня пришёл в себя. Показатели в норме. Иммунная система приняла антитела. Маркеры воспаления снизились на треть. Аллергическая реакция в пределах нормы. Самочувствие паршивое, – перехватив Олин взгляд, который ей самой показался самым обычным, Владимир спешно добавил: – Но ты же сама понимаешь, процесс восстановления – он сродни болезни. Организм привык функционировать с болячкой – фигово, но привык. Адаптировался. А теперь его заставляют работать без. Стресс. Паника. Кошмар.

– Какое популистское объяснение, – расслабленно откидываясь на подушку, отозвалась Оля.

– Другого ты всё равно не поймёшь, – не моргнув глазом парировал Владимир. Кажется, честность – это одна из его ведущих черт характера. По крайней мере, Оле теперь так кажется.

– Ну да, – согласилась она, вытаскивая из-под бока что-то очень твёрдое и круглое – в пакете Владимира оказались яблоки. Витаминно-зеленушного цвета – явно новый урожай.

– Про тебя спрашивает, – Оле показалось, что Владимир подмигнул. Хотя скорее всего это игра светотени – узкий луч оконного света исказил его лицо, когда мужчина потянулся к пакету.

– Вы ему сказали, что я – всего лишь наркозный бред и ему приснилась? – чтобы не выдавать смущения, разум защитился чем-то наподобие сарказма.

– Не, – Владимир скривился, вгрызаясь в кислый яблочный плод. – Он сам догадався.

Оля хмыкнула, тоже залезая в пакет и отгрызая у яблока налитой бочок. Неожиданно сладкий.

Ещё пара минут околосветской беседы, и Владимир с чувством выполненного долга направился к выходу. И, стоя уже в проёме, обернулся через плечо и, глядя на Олю драконьими глазами, негромко произнёс:

– Спасибо.

Вроде бы ничего особенного, но от его тона у Оли чуть-чуть приподнялось сердце. И она успела только кивнуть Владимиру в спину. А потом, когда дверь закрылась, с размаху бухнуться на кровать. Так, что та в ответ возмущённо скрипнула.

За окном палаты наливался день, и его не портила даже казённая пластиковая рама. Солнечные лучи путались в листьях высокого ясеня, делая их разноцветными. Похожий ясень был в Олином сне. Только улетать ей больше не хотелось. Мысль, что ей скоро можно будет выйти в этот летний мир, придавала сил. Где-то очень весело голосили птицы. А яблоко всеми своими витаминами впитывалось в тело, которое уже почти не кололи уколами.