Текст книги "Все уезжают"
Автор книги: Венди Герра
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Венди Герра
Все уезжают
Не помню, когда именно я решила, что пора перестать быть ребенком.
За то, что росла в одиночестве, в то время как все уезжали из страны, я заплатила очень высокую цену. Они постепенно покидали меня; сегодня я не могу вести себя, как нормальная женщина, – я отгорожена от остального мира. Инструменты, которыми меня снабдили, для нормальной жизни не годятся; я жила изгнанницей в Дневнике и лишь на его страницах чувствовала себя уютно и безопасно. В нем я всегда была взрослой и только притворялась ребенком, хотя вернее – я была чересчур взрослой для Дневника и чересчур ребенком для реальной жизни.
Я исповедовалась на его страницах с тех пор, как научилась читать и писать. Я мечтала поскорее вырасти, вбирала в себя все, что происходило вокруг, и украдкой писала, чтобы тем самым очиститься и отыскать выход, которого не нашла до сих пор. Теперь я не способна совершить то, чего от меня ждут. Я оставляла кусочки себя в каждом из мест, куда попадала против своей воли, и сегодня не знаю, как собрать воедино свой рассыпавшийся в прах мир.
Моих родителей уже нет, они ушли один за другим. Однако, осиротев, я ощущаю их влияние больше, чем в их присутствии, когда они заставляли меня подчиняться своим правилам. Вспоминается Сьенфуэгос (город моего детства, который пугает меня), дело моей матери, суд, назначивший надо мной опеку, мое собственное дело.
Чтение обоих дневников, детского и юношеского, стало для меня путешествием в страдание. Я вывернула себя наизнанку, как перчатку, вот только внутри неожиданно обнаружила подкладку из шелка, чего раньше никогда не замечала, потому что была занята только тем, чтобы получше выдубить кожу снаружи и перенести удары этих последних лет. Перчатка служила мне как боксеру, и я не упала, устояла благодаря чуду – когда спасение приходит случайно и тебя вдруг защищает чужая броня.
Родиться на Кубе означало, что ты должна приспособиться к отсутствию мира, в котором живут обычные люди. Я не умею пользоваться кредитной карточкой, мне не повинуются банкоматы. Вывести меня из равновесия, сбить с толку, заставить пасть духом способна простая пересадка в аэропорту чужой страны. Снаружи я чувствую себя в опасности, внутри – как в комфортабельной тюрьме.
Не знаю, в какой момент я позволила, чтобы у меня отобрали все и оставили одну, нагишом, с Дневником в одной руке и помадой – с помощью которой я пытаюсь покрасить губы в пунцовый цвет, пожалуй, слишком яркий для женщины неопределенного возраста – в другой.
Дневник детства
Родина – это детство.
Шарль Бодлер
Лагуна-дель-Кура, Сьенфуэгос, Куба, 1978 год
Моя мать вышла замуж за иностранца, шведа, он работает на атомной электростанции.
Мы живем в доме на берегу лагуны. Здесь полно всяких странных приспособлений вроде веревок с якорем на конце, с помощью которых из воды вытягивают блестящие кастрюли. Кастрюли держат там для того, чтобы благодаря соли они всегда были чистыми. Фаусто, муж моей матери, – мужчина очень красивый, светловолосый и высокий. Он купается голышом, голым разгуливает по берегу и газету читает тоже голым. Газета эта всегда одна и та же, со шведскими буковками.
Когда соседи приносят нам контрабандную рыбу, Фаусто с большой неохотой одевается. Мама его пугает, говорит, что нас посадят в тюрьму, и тогда он натягивает обтрепанные до неприличия джинсы.
Мы даем местным жителям пищу для разговоров, потому что живем в роскошном районе, где дома смотрят на море. Некоторые, как наш, который государство временно дало Фаусто, выходят к лагуне. Моя мать не хочет, чтобы я привязывалась ни к этому, ни к какому-либо другому дому, – мы здесь временные. Это правда.
Материальные вещи значения не имеют, так что я живу, как в общежитии. А мне это нравится! Каждый день я проплываю отрезок, соединяющий лагуну с морем. Бросаю школьную сумку в патио, снимаю форму, кладу ее в гамак и – плюх! – бросаюсь в воду.
Я как рыба в стремительном потоке – он хочет унести меня с собой, но я сопротивляюсь и после долгих усилий добираюсь до берега. Потом вновь вхожу в воду и неподвижно лежу на поверхности, отдаваясь на волю течения: я обломок лодки, стекляшка, сломанная кукла, пресноводная рыбка, чуть двигающая плавниками в потоке. Но вот попавшая в рот соленая вода подсказывает мне, что нужно держать ухо востро, потому что я уже в бухте.
Суббота, 13 ноября 1978 года
Мой отец появился спустя много месяцев. В этом доме он был впервые. Держался отчужденно, настороженно, но кофе выпить согласился.
Мама показала ему мои тетрадки, оценки – все было в порядке. Но когда он пошел разыскивать меня у лагуны, его ждал неприятный сюрприз. Увидев, как мы на пляже нагишом играем в «кита-убийцу», отец хотел избить Фаусто. Он просто взбесился – не мог с этим смириться. Мы подошли поздороваться, а он набросился на Фаусто с кулаками, целя ему в лицо. Потом отец очутился в воде, но продолжал размахивать кулаками и там. Фаусто смотрел на него недоуменно, не понимая, что происходит. Отец кричал и делал вид, что обороняется, хотя на него никто не нападал. Обычно дело кончается тем, что отец нас избивает. Конечно, не на людях – он всегда за этим следит. И вот теперь это произошло на глазах у шведа. Мне было так стыдно!
Отец уехал, сказав, что не желает больше нас видеть. В доме после него остался запах рома. Мама не знает английский или французский достаточно хорошо, чтобы объяснить иностранцу: «Просто-напросто он нас бьет». Сегодня Фаусто спал в кровати вместе с нами. Мама ведет себя, как девочка. Она плачет. Я чувствую себя старше мамы.
20 декабря 1978 года
Маму мы видим очень мало. На радио ее заставляют вести спортивные передачи и обслуживать телетайпы, а это дело долгое. Говорят, что она лишилась доверия и не может работать с новостями. Ей поручают только комментировать бейсбольные матчи.
Угрожают послать ее в Анголу. Мне страшно остаться одной с Фаусто – я еще никогда не жила без мамы. Не понимаю, как это возможно, что она не может идти встречать президента ГДР только потому, что Фаусто – иностранец. Мама говорит, что это называется расизмом и что расизм бывает не только по отношению к неграм – существует много его разновидностей.
Мне страшно оттого, что мама поедет на войну.
Я хотела бы заболеть какой-нибудь очень плохой, неизлечимой болезнью, только бы ее не посылали. Хоть бы заболеть! Мама говорит, что у этой войны нет оправданий. Но просит меня нигде этого не повторять. Если маму туда пошлют, я точно умру, и умру от тоски.
Она же может умереть от чего угодно, ведь она такая маленькая, почти как я – у нее такой же размер обуви, и она носит мои чулки. Она не выдержит на этой войне! Моя мама боится всего на свете даже больше, чем я. Она начинает дрожать, когда мы с ней в доме одни, и роняет фонарик, когда мы пытаемся найти какое-нибудь объяснение непонятным звукам. Это не страх, говорит она, это называется осторожностью, но я-то хорошо знаю, что это именно страх, только особый, трепетный. Смех с ней, да и только! А в тамошних озерах небось полно всяких тварей… Настоящую войну мама не переживет, она не выдержит!
Объявляю забастовку в Дневнике, потому что мою маму отправили на войну в Анголу. Эту страницу оставляю чистой в ее честь.
Июнь 1979 года
Завтра мама возвращается.
Шесть месяцев мы прожили с Фаусто одни, каждый вечер надеясь услышать по радио ее голос, передающий репортаж из Анголы.
Фаусто – настоящий Гулливер в стране лилипутов. Я хватаюсь за его бороду, и он укачивает меня, пока я не усну.
Мне не важно, что он ходит голышом.
Знаю, что соседи возмущаются, а отец написал на нас донос. Скоро нам придется явиться в суд – мама еще этого не знает. Мы ей скажем завтра, когда она приедет с войны. Все на нас свалилось сразу – и война, и суд.
Фаусто читает по-испански не очень хорошо, так что мне пришлось ему объяснять, что написано в бумаге, которую мы только что получили. Мой отец подал на маму в суд, обвинив ее в безнравственности, пренебрежении своими обязанностями и куче других вещей. Он требует установить надзор и опеку над дочерью, а также подтвердить его родительские права.
«Разделяй и властвуй», – сказал на это Фаусто. На рассвете вспыхивают странные огоньки, я принимаю их за зарницы и перебираюсь в постель к Фаусто, а он объясняет, что это камера со вспышкой и что кто-то следит за нами издалека.
«Я подозрительный швед. Ты должна меня бояться. У-у-у!» – завывает он как призрак, а я забираюсь под покрывало, чтобы спрятаться от глядящего на нас чужого глаза. Фаусто начинает меня щекотать, и я засыпаю от смеха и усталости. Теперь я думаю, что за мной следят. Не знаю, правда это или нет, но в любом случае надо держать ухо востро. За эти месяцы я не сделала ничего плохого. И вела себя даже лучше, чем всегда. Клянусь.
Июль 1979 года
Мама вернулась с ангольской войны. Кожа у нее стала желтая-желтая, она постоянно трясется и говорит, что за ней могут прийти в любой момент. Страха в ней больше, чем раньше.
Она принимает множество таблеток, лежа в постели; ей их дает Фаусто. Маме не нужно ходить на работу, так что я читаю ей книги, потому что она говорит, что не может сосредоточить взгляд на странице. Мама очень худая. Из Африки она вернулась больная. Она не хотела ехать на эту войну и больше никогда туда не поедет. Она надеется, что суда не будет, но Фаусто подмигивает мне, и это означает, что мама у меня словно ребенок и не представляет, что нас ждет. Я читаю ей «Книгу чудес дона Хосе Северино Болоньи» Элисео Диего [2]2
Элисео Диего (1920–1994) – кубинский поэт, прозаик, переводчик, автор книг для детей.
[Закрыть], ее любимую. Читаю громким голосом, останавливаюсь, когда замечаю, что она заснула, и терпеливо продолжаю чтение с того места, на котором остановилась, когда она просыпается.
Мама должна выздороветь до начала занятий в школе. Не хочу, чтобы мои друзья увидели ее такой слабенькой. Мне самой не нравится ее вид. Вены у нее на ногах и на шее похожи на рисунки, сделанные голубым карандашом. Бывает, что родители умирают, когда их дети еще маленькие, – я это знаю. Но я должна выбросить из головы такие мысли.
Война – это ужас. Нельзя никого посылать ни на сельхозработы, ни на войну. Мне очень больно видеть, как тяжело дышит мама. Невыносимо видеть ее спящей.
Август 1979 года
Мама почти каждый день встает и прогуливается по двору. Она уже не такая желтая, понемногу начинает плавать, а потом греется на солнышке. Еще она рисует и напевает старые сьенфуэгосские куплеты:
У Офелии заветная тарелочка была,
Но Рафаэль разбил ее, такие вот дела.
И, глазом не моргнув, платить заставил Панно.
Вот до чего любовь их обоих довела.
К нам каждый день заходит моя подруга Дания, она помогает чистить овощи к обеду и убираться в доме.
Дания – моя одноклассница. Ее родители – врачи, и их никогда не бывает дома. Дания всегда дает мне списать на контрольных по математике. Она роняет свой листок с задачками на пол, и я делаю то же самое. Потом я пишу внизу решение своим почерком и стираю ее записи, а она делает все заново, быстренько решает все задачки и покидает класс раньше меня. Зато я с удовольствием помогаю ей с сочинениями – для нее это нож острый, а я обожаю сочинять. В отличие от других девочек, Дания не считает меня странной. Она очень серьезная и не смеется над моей мамой. Ей хватает такта, и она прекрасно понимает, что у нас происходит.
Внутри наш дом напоминает походный лагерь, потому что Фаусто все аккуратненько складывает стопками возле деревянной лестницы. С одной стороны грязное белье, с другой – чистое, и между ними узкий проход. Чтобы повесить белье, которое успела постирать мама, мы с Данией становимся на скамейку.
Сегодня к нам в гости придут знакомые из кукольного театра. Мама хочет уйти с радио и опять мастерить кукол.
На плите с самого утра стоит и непрерывно урчит скороварка – так, что уже невозможно слушать. Пахнет расплавленным сыром.
Хенеросо и Магали входят через заднюю дверь. Такое право мы предоставляем только друзьям. Магали замечает, что мама наконец-то научилась управляться со скороваркой. Мы все этому рады. Магали помогает маме более или менее привести дом в порядок. В конце концов мама призналась, что варила в кастрюле туфлю из пластика. Она надеялась, что пластик расплавится и она сможет сделать из полученной массы каркас для перчаточных кукол. Гости просто остолбенели. А если бы это удалось? Ну, тогда мама сделалась бы богатой, она варила бы себе потихоньку туфли и мастерила кукол. Но поскольку нужного результата добиться не удалось, можно, значит, называть ее свихнувшейся. Таков уж наш народ – «город прямых улиц и мозгов набекрень».
Фаусто сегодня дома не ночует – у него дежурство. Дания, Хенеросо, Магали, мама и я садимся за стол и едим похлебку, приготовленную из всякой всячины, принесенной друзьями. Как в старые добрые времена, мы снова вместе. «Чур, сегодня готовят гости», – говорит мама. Обожаю находить в похлебке сюрпризы.
Горячий суп в августе, москиты, налетевшие с лагуны, коптящий фитиль моей керосиновой лампы, фонарь Фаусто, друзья вместе с нами, как когда-то в нашем с мамой домике, – я чувствую себя лучше. Это уже похоже на прежние времена.
Мой рецепт коктейля из устриц
• Постучать камнем по стенке в патио, чтобы отлепились ракушки.
• Подобрать ракушки и открыть их ножом.
• Извлечь устрицы.
• Положить их в стакан и добавить разведенную томатную пасту, лимон и соль.
• Выпить все одним глотком.
Сентябрь 1979 года
Умер Хильберто Нода, крестьянский певец. Он был остер на язык и в своих десимах [3]3
Десимы – популярный на Кубе фольклорный песенный жанр, основанный на десятистрочной строфе.
[Закрыть]употреблял всякие нехорошие слова. Еще он играл на маракасах в ансамбле «Лос Наранхос», над которым шефствует моя мама. Приходил Луис Гомес, старенький поэт. Из заднего кармана у него всегда торчит бутылка. Они приходят сюда, как раньше приходили в квартиру в Паломаре, – едят, пьют, поют и уходят. Мама на своей радиостанции записывает их на пленку, чтобы потом включить в программу. Такая работа мало кому нравится, но теперь им уже не разрешают выступать живьем, потому что они могут сказать все, что им заблагорассудится. Луис Гомес исполняет тринидадские тонады [4]4
Тонада – один из жанров кубинского песенного фольклора.
[Закрыть]. Он укачивал меня на радиостанции, напевая тонаду, которую я выучила наизусть:
Смерть появляется ночью,
Трай-ла-р а,
Чтоб похитить твои наряды.
Смерть крадется тихонько,
Трай-ла-р а.
Проникает сквозь все преграды.
Ее подгоняет ветер,
Пропахший вином и морем,
Трай-ла-р а.
Она породнилась с горем,
Украсть судьбу твою метит,
Трай-ла-р а.
Если с пути ты сбилась,
Твои кружева похитит,
Трай-ла-р а.
Смерть появится ночью
И судьбу у тебя отнимет,
Трай-ла-р а.
Как я боюсь этой песни! Она меня не отпускает и гудит в голове, словно колокол. Всякий раз после нее я долго не могу заснуть.
Когда мы пришли попрощаться с усопшим, Хильберто лежал в наполненной льдом ванне, дожидаясь, когда привезут гроб. Раньше я никогда не видела мертвых, хотя он скорее был похож на спящего. Меня распирало любопытство, и я подходила к нему раз пять, если не больше. На нем был костюм мертвеца и галстук мертвеца. Мама надела черное с белым платье, как полагается на похоронах, а я пришла в своем темно-синем платье-халатике, которое годится для всех случаев. Конечно, русская резинка в волосах и кожаные ботинки не очень-то подходят, зато на улице они незаменимы. Когда запели, жена и дочери умершего заплакали в три ручья. Я не плакала, потому что это не мой родственник. Внезапно певцы расступились, давая дорогу Луису Гомесу, но Луис был настолько пьян, что не стоял на ногах. Тогда старики завели десиму, надеясь, что Луис ее подхватит…
Умер Хильберто Нода, рыдает его жена.
Умер Хильберто Нода, рыдает его жена…
Луис неожиданно встрепенулся и продолжил в рифму:
Прибрал его Сатана, чтоб больше не пел он народу.
Родственники покойника обиделись и выхватили мачете. Моя мама перепугалась и увела меня домой. Называется, сходили на похороны. Мама смеется и звонит подругам, чтобы рассказать про это. Мне же до сих пор страшно. Сейчас я пишу и вижу, что в лампе почти не осталось керосина, так что задание по математике закончить не удастся.
Ночью
Уже поздно и темно. Пишу при свете, который просачивается из патио. Мертвецов я не особенно боюсь. Единственное, что меня страшит, – это заходить в бары с отцом, залезать на высокий табурет, где ноги не достают до пола и меня сразу начинает мутить, так что я чуть с него не падаю. У засаленной стойки с остатками жареной рыбы толпятся пьяницы. Здесь надо постоянно держать ухо востро, потому что в воздухе время от времени летают бутылки и стаканы. То и дело вспыхивают ссоры, и никто не может понять, что ему пытается втолковать сосед, а иной раз они и не разговаривают между собой, а сразу вступают в драку. Бар – худшее место в мире. Зловоние, исходящее от пьяниц, напоминает мне о засорившемся туалете. Не хочу больше ходить в бары! Не хочу вновь там оказаться, тем более с отцом!
Мертвецов я не боюсь – я поняла это сегодня на похоронах. Куда больше я боюсь пьяных и баров.
Не могу заснуть. Все думаю о суде и о том, что будет, если меня отдадут отцу.
Октябрь 1979 года
До сих пор не назначена дата суда, и Фаусто надоело ходить в жарких штанах. Это мы для соседей стараемся.
Когда нет света, мы раскрашиваем себя моими акварельными красками, надеваем сомбреро и маски и разжигаем на берегу лагуны костер. Наш смех слышен, наверное, на другом берегу, где проходит шоссе.
В семь часов утра, когда я пытаюсь разбудить маму, чтобы не опоздать в школу, вдруг замечаю рисунок, на котором она изобразила меня спящей. Под рисунком стихи:
Девочка сладко спит среди книг.
Кто выпустит на волю ее маленьких демонов?
Кто защитит ее, когда погаснет сигарета И ее разбудят,
Прервав внезапно крепкий сон?
Краткий сон.
Девочка спит, по крайней мере, пока я ее рисую.
Октябрь 1979 года
Ночью Фаусто разговаривал с мамой. Я все слышала, потому что проснулась и лежала так, пока они не заснули. Его уволили, и он не может больше жить на Кубе. Нам всем придется уехать в Швецию.
Фаусто говорит, что не нарушил никаких обязательств и что честно исполнял свою работу, вот и все. А уезжает он из-за русских, которые не следят за своими атомными электростанциями и не хотят, чтобы он об этом написал все как есть. Вроде бы какие-то станции у них в стране плохо обслуживаются, и Фаусто решил их предостеречь. В общем, я не очень поняла.
Фаусто возвращается в Стокгольм, туда, где снега больше всего на свете, но я не верю, что отец меня отпустит. Конечно, он скажет «нет». Мой отец никогда не хочет того, чего хотим мы. Он всегда встает между мной и мамой. Я думаю, мама долго не протянет, потому что он все время старается помериться с ней силой. У мамы почти нет сил – я это знаю.
Ноябрь 1979 года
В прошлом учебном году, когда мама уехала в Анголу, у меня были довольно плохие оценки. Школа представила характеристику в суд, где говорилось, что Фаусто не возил меня на утренние линейки и что, пока мамы не было на Кубе, я пропустила много занятий. Получается, что в следующий класс меня перевели чуть ли не из милости. Считается, что я плохая ученица и зеваю по сторонам, пока другие извлекают квадратный корень из непонятно чего, и до сих пор не знаю таблицы умножения.
Мама вернулась из Анголы больная, с нервным тиком – из-за чего у нее подергивались губы – и отсутствующим взглядом. Слушание дела, словно специально, чтобы окончательно нас добить, назначили через три дня. Но Фаусто попросил через адвокатов, чтобы суд отложили, представив медицинскую справку.
Теперь уже ничего нельзя изменить, надо идти в суд, а это завтра. Мама погладила мне синий халатик. Тот, в котором я была на похоронах. Себе она приготовила всегдашнее черное платье, а Фаусто наденет свой серый костюм.
Завтра меня отберут у мамы – я это знаю. Но сегодня буду спать с ней всю ночь.
Ноябрь 1979 года
Суд
Сегодня во время суда зал был полон друзей отца и незнакомых людей. Я услышала ужасные вещи о маме, «проблемной и трудной особе». Говорили про «моральную деградацию в отношениях с детьми» и много чего еще – я не запомнила. Все, что говорили про маму, было плохо.
Зато отца всячески хвалили. Судья попросил меня сказать, с кем я хочу жить. Я встала – одна-одинешенька на весь зал – и посмотрела на отца, который с трудом сдерживался. И тут вдруг в окно влетело маленькое белое перышко. Оно подлетело ко мне, и я с силой на него дунула. Оно коснулось головы Фаусто, а потом моей левой руки. Я еще несколько раз дунула на перышко и ничего не сказала. Тогда вмешался отец и сиро сил, хочу ли я остаться с ним. Я не стала ничего говорить. Мама сидела тут же и глядела в пространство. Она всегда так глядит, когда сердится на меня. Как будто знать меня не хочет.
Потом показали несколько фотографий, где я была с Фаусто. Меня засняли в разных позах – где-то я вышла хорошо, а где-то ужасно. Фаусто ласково глядел на меня, а я все искала глазами то перышко, но так и не нашла.
Мы вышли из зала вместе с мамой. Она поцеловала меня в лоб и снова причесала. Потом произнесла один из своих протестантских псалмов и обняла меня, сказав, что я вела себя очень хорошо. Она проговорила это спокойным голосом. Но я-то знаю, что должна была сказать, что хочу остаться с ней. Страх перед отцом всегда лишает меня дара речи. Наедине с собой я готовлюсь высказать ему все, что думаю, но стоит ему появиться, как я уже ничего не помню.
Через два часа нам объявили решение суда. В течение трех лет я должна буду жить с отцом там, где выступает его театральная труппа, – в горах Эскамбрая, вдали от моря и лагуны. Вдали от мамы и, само собой, от Фаусто.
Мы должны попрощаться с мамой здесь же. Времени нет. Сейчас за мной придет отец. Я прошу маму позвать Фаусто. Она плачет. Не может понять, что я ей говорю. Наконец приводят Фаусто.
Он подходит ко мне и раскрывает ладонь: он поймал белое перышко и сохранит его для меня до того дня, когда я приеду к ним в гости.
Они со мной попрощались. Мама дала мне Дневник и пакет со школьной формой. Остальную одежду они на днях пришлют. Теперь я увижу ее только через месяц. Все кончилось. Отец ждет меня в канцелярии.
Меня отвела туда за руку какая-то женщина, которая по дороге все приговаривала: «Революция тебя не оставит». Не понимаю, при чем тут революция. Отец поджидал меня, рассевшись в кресле судьи. Женщина дала ему подписать какие-то бумаги и передала меня из рук в руки, словно я была почтовой посылкой. Отец крепко меня обнял, и я подумала, что еще немного, и заору, чтобы он меня отпустил.
Через окно я видела, как Фаусто уводит маму, осторожно поддерживая, чтобы она не упала. Она шла еле-еле, пошатываясь из стороны в сторону. Я видела, как они уехали.
Остаток дня отец ходил довольный, друзья поздравляли его. Он победил, а мы проиграли.
Декабрь 1979 года
Театральная труппа очень маленькая. Живут они между двух гор, словно в большой дыре, засаженной подсолнухами и кофе. Там стоят несколько домиков и общежитие в форме буквы «Г», где живут одинокие. Нас же перевели в третий домик, так как нас двое, а это уже семья.
Знакомые из труппы принесли мне подарки: брошки, резинки для волос, которые не держатся на голове, потому что китайские. Одна из женщин явно хотела мне понравиться – наверняка у нее шуры-муры с отцом. Правда, она его боится так же, как и я. Она тихо со мной поздоровалась и быстро ушла.
Отец не собирался ничего со мной обсуждать: ни решение суда, ни то, когда я смогу поехать к маме. Все происходило молча. Когда мы ехали в машине, я хотела все записать, но он отобрал у меня тетрадь и сказал, что нужно спать. Отцу не нравится, что я веду Дневник, и потому приходится его прятать. Отец не зовет меня по имени. У еды странный запах. У меня нет аппетита, я не хочу есть.
Новая квартира очень светлая, потому что в ней больше окон, чем стен. Здесь две комнаты: в одной мы живем, а другую открывать нельзя – меня сразу об этом предупредили. Кухня крошечная, словно кукольная, по стене нескончаемой вереницей снуют, добираясь до самого потолка, муравьи. В комнате висит полка, уставленная безделушками с разных концов света, но во всем доме нет ни одной книги. Очень странно. Нет также ни картин, ни фотографий.
Не похоже, чтобы в этом доме кто-то собирался жить долго. Наверное, мы скоро куда-нибудь переедем.
Вечером буду смотреть спектакль, который труппа устраивает для крестьян.
Декабрь 1979 года
Могу писать, только когда отца нет дома. Он уже сказал мне, что дневник – идея не слишком разумная.
Мама должна приехать на мой день рождения, но Фаусто ко мне не пускают. Как будто швед – страшное чудовище, хотя на самом деле он безобиднее маленького щенка.
Отец запретил мне с ним видеться. Он сказал об этом за завтраком в ответ на мой вопрос. Сегодня после обеда начинается школа. Я уже приготовила новую форму.
Среди детей членов труппы есть девочка примерно моего возраста. Все время вижу, как она возится с курами. Она дочь глухого по прозвищу Колдун. У меня болит горло, и я боюсь ехать с ней в школу. Она на два года старше меня и, конечно, лучше подготовлена. Когда приедет грузовик с молоком, мы сядем в него с отцом, и он отвезет меня в сельскую школу. У меня здесь нет моих книг, хотя их наверняка отдали отцу в Сьенфуэгосе. И разыскивать тетрадки мне было некогда.
Я чувствую себя одинокой. Мама не звонит. Может, разговаривать со мной по телефону ей не разрешают? С ней там делают что-то нехорошее. Пока ты маленькая, тебя легко обидеть, потому что у тебя нет денег поехать за помощью к друзьям или к адвокату и защитить свою мать. Когда вырасту, я молчать не стану. Во всяком случае, такой слабой, как она, я не буду, могу поклясться. Я буду о ней заботиться и защищать ее от отца и его адвокатов.
Декабрь 1979 года
Не знаю, писать ли об этом в Дневнике. Мне страшно, но я никому не могу об этом рассказать – даже под большим секретом.
Отец лежал на нашей кровати с женщиной. Он вышел из комнаты и наказал меня, поставив стоять за ширмой, что рядом с душем. Я видела все, что они делали, и не могла уйти, потому что он то и дело поглядывал в мою сторону – а я знаю, что значит у него быть наказанной. Отец не раздевался: он только спустил брюки и стал тереться об нее, а она лежала раздетая и громко вскрикивала.
Я хотела было убежать, но тут отец встал, и я застыла на месте, прямая, как древко у флага. Прошло много времени, пот лился с них градом, они что-то бормотали и громко дышали. Мне было страшно смотреть на все, что они делают.
Время от времени я закрывала глаза. Когда наконец все закончилось, отец зашел в ванную и подтолкнул меня к самому душу. Он отодвинул занавеску и, пустив сильную струю воды, сказал, чтобы я никогда не доверяла ни одному мужчине. Я никогда не видела отца голым. Он дотронулся до моих волос мокрой рукой, и я вылетела оттуда как угорелая. Женщина поняла, что я все это время находилась за ширмой, и принялась вопить. Я выбежала на шоссе и потом целый день бродила, размышляя о происшедшем. Сейчас уже вечер. Я знаю, что не могу никому доверять. «Маргарет Тэтчер уже возглавляет британское правительство. Этой женщине палец в рот не клади» – это говорит отец, когда я прохожу мимо и слышу, как он беседует со своими приятелями, пьет, спорит о политике. Похоже, есть женщины, которым тоже нельзя доверять.
Ложусь в кровать. Отец никому не доверяет. Постель пропахла духами и потом. Сбрасываю простыню и сплю на голом матрасе. Хоть бы мне сегодня ничего не приснилось.
Декабрь 1979 года
В школе я отстала. По естествознанию проходят уже третий урок, а я застряла на втором. Все удивленно на меня глазеют. Один негритенок спросил, не иностранка ли я, и я сказала, что приехала из Сьенфуэгоса. Учительница меня представила, и все засмеялись, наверное, из-за моих сандалий на босу ногу. Школьные туфли я сюда не привезла – заезжать за ними домой было некогда.
Когда я вышла после первого дня занятий, у дверей меня уже поджидал отец. Оказывается, обратно он не поехал, а все это время торчал в поселке Маникарагуа, где пил ром с какими-то стариками. Он мне сам об этом сказал, и я видела этих стариков. Я немножко перепугалась, ведь когда он выпьет, то становится совершенно другим человеком. Но сегодня он помог мне влезть в крытый грузовик для перевозки рабочих, который здесь называют «гуарандинга», и мы, подпрыгивая на каждом ухабе, мирно отправились восвояси. По возвращении выяснилось, что нет света, и я сказала ему, что мне еще надо сделать домашнее задание. Еды у нас нет. К счастью, у меня нет аппетита, как и желания делать домашние задания в потемках. Отец говорит, что сходит за едой в общую столовую труппы.
Я засыпаю. Интересно, что сейчас делают мама и Фаусто? У них наверняка тоже света нет.
Декабрь 1979 года
Вчера отец так и не вернулся. Около четырех часов ночи я проснулась от голода. Его часы лежали в ванной. Я выпила апельсиновый сок, который нашла в холодильнике, и легла на двуспальную кровать. Приходится спать с ним.
Все ноги у меня искусаны москитами и невыносимо чешутся.
Сейчас еще очень рано, и я смогу сходить в столовую вместе с актерами, потому что дома хоть шаром покати. Думаю, он не рассердится, – уж очень хочется есть. Надеваю вчерашнюю форму.
Здесь, в Эскамбрае, очень красиво. Над столом в патио вьется целое облако желтых бабочек. Склонив свои головки, дремлют подсолнухи, а по тропинке, хорошо видной из моего окна, спешат люди. Репетиция начинается в девять. Мне надо поторопиться.
Декабрь 1979 года
Отец вернулся в шесть часов вечера. Он пил и, не глядя на меня, что-то писал за столом. В столовую ходить он запретил, но орать на меня не стал. Просто сказал, и все.
Весь день я провела в патио. Несколько раз прогуливалась в направлении дома актеров, но они сейчас репетируют, готовясь к спектаклю. Если правда то, что я не могу никуда пойти без отца, то они ему расскажут, что я приходила, и вот этого-то он мне ни за что не разрешит. Когда пошел сильный дождь, я зашла в дом. Я уже приметила, где находится телефон, и хотела тайком туда сходить и позвонить маме.
В школу я не поехала, потому что не могу сама залезть в грузовик. Другая девочка, Элена, поздоровалась со мной, и я в ответ улыбнулась, когда увидела ее в машине вместе с матерью. Хотела было попросить, чтобы они меня захватили, но не знала, как отнесется к этому отец.
До недавнего времени мы спали в одной кровати, но запах алкоголя меня просто душил. Им была пропитана вся комната.
Собиралась написать маме, но не знала, где здесь почта, да и денег на марки у меня не было. Местная школа очень маленькая и невзрачная. По сравнению с огромным зданием сьенфуэгосской школы это просто какая-то хибарка. Вот бы маме на нее взглянуть, ей было бы интересно. Отец храпит. Поесть он мне так и не дал. Пойду за едой в столовую – умираю от голода. У меня болит желудок, но если отца разбудить, он разозлится.
