Текст книги "Все уезжают"

Автор книги: Венди Герра

Декабрь 1979 года

…Отец постоянно забывает отвести меня поесть, а самой мне разрешается покидать наш деревянный домик, только когда есть спектакль, ну и когда он отвозит меня в школу. А это происходит не каждый день: за две недели он отвозил меня в общей сложности шесть раз.

Он не разрешает мне долго разговаривать с членами труппы, говорит, что это моя мать воспитала во мне дурную привычку беседовать со взрослыми. Но к Элене он меня тоже не отпускает и не позволяет приглашать ее к нам. Мы с ней посылаем друг другу письма, используя для этого рогатки, которые сделал нам ее брат. Ему пятнадцать лет, и он учится в интернате – я видела его в субботу утром в столовой, он был в синей форме с галстуком. Элена пишет печатными буквами, а я пока не решила, как лучше. Буквы получаются у меня неровные и какие-то некрасивые. Письменные буквы выходят гораздо лучше. Мне очень нравится отправлять послания Элене.

Когда я тайком позвонила маме и обо всем рассказала, она сказала, что мы напоминаем ей заключенных. Она вечно преувеличивает. Мне кажется, что, слушая мой рассказ, она плакала и боялась, что меня обнаружит отец и мы не успеем поговорить.

Было шесть часов утра. Мне не спалось, и я пошла к телефону, в коридор, который обычно запирается на замок. Но в этот раз кто-то замок снял, словно специально для того, чтобы я могла позвонить. Фаусто посылал мне в трубку поцелуи – он плохо понимает мою речь по телефону, а потому объяснялся со мной одними поцелуями. Мама все время делала глотательные движения, чтобы не расплакаться, уж я-то ее знаю. Сказала, что приедет на мой день рождения. Все спрашивала, не бьет ли меня отец. Я сказала, что нет, но она мне не поверила – в глазах моей мамы все выглядит всегда хуже, чем на самом деле. Я повесила трубку и вернулась в комнату; отца все еще не было. Когда он вернулся, то принес мне пирожное и йогурт. Я притворилась, что сплю.

Декабрь 1979 года

Сегодня в школе меня спросили, почему я не посещаю занятия каждый день, как остальные ученики (учительница сказала «как остальные пионеры»). Я объяснила, что отец забывает меня отвезти. Сейчас жду, когда он появится. Его наверняка отругают, а потом он отыграется на мне. Воображаю, что меня ждет! Но я просто не знала, что еще можно сказать. Ведь так оно и есть: отец забывает, что без четверти час он должен привезти меня на молочном грузовике. Иначе к началу занятий во вторую смену никак не попасть.

Жду, когда появится гуарандинга, на которой должен приехать отец. Удивительно, уже почти шесть. Элена давно уехала со своей матерью. Учительница и директриса остались ждать отца. На улице льет как из ведра, в школе зажгли свет, из протекающей крыши капает на стол, на нем стоит таз, куда со звоном падают капли. Учительница просматривает мою тетрадь, высчитывая дни, когда я была на занятиях и когда отсутствовала.

Отец появился в своем обычном виде: волосы растрепаны, рубашка расстегнута, брюки рваные. Директриса велела мне выйти. Учительница сказала, чтобы я шла в класс и там написала сто раз:

«Я революционная пионерка и каждый день хожу в школу».

Но я же не хотела пропускать занятия! Не понимаю, за что меня наказали. Нужно было заставить написать это отца! Никто не сумеет сто раз написать это предложение на доске – она очень маленькая.

Мы вернулись домой, и отец сказал, что пора установить четкие правила. Во-первых, что бы про него ни спрашивали, я не должна отвечать. Во-вторых, всякий раз пропуская занятия, я должна говорить, что была больна. И в-третьих, мне запрещается обсуждать с кем бы то ни было, ела я или нет. А сейчас я наказана за то, что рассказала все учительнице, и сегодня опять останусь без еды. Отец вытащил из шкафа бутылку, перелил ее содержимое в ту, что лежала у него в кармане брюк, и запер меня в доме. Говорил он со мной тихим голосом, в котором слышалась злость.

Он ушел. Света опять нет. Не знаю, как я буду здесь одна в темноте. Хочется плакать, но я сдерживаюсь.

Я знала, что отец рано или поздно взорвется.

Декабрь 1979 года

Отец два дня не ночевал дома. Я сумела выбраться и пошла в столовую. А там чуть было не упала в обморок, ведь все это время я пила одну воду с сахаром. Я просто не могла уже больше терпеть. Отец пришел, все прячу.

…Его отругали за то, что я одна ходила в столовую и просила там еду, сказав заведующему, что не ела два дня. Мне сразу надавали всякой всячины, но поскольку у меня нелады с желудком, я смогла съесть только яйцо и рис. Молоко отнесла домой, чтобы выпить перед сном.

Я тихо сидела, уставившись в стол, словно делала старое домашнее задание. Вот уже три дня, как я не хожу в школу. Отец набросился на меня и ударил головой о столешницу. Мне показалось, что он выбил мне глаз. Он подошел ко мне сзади, не говоря ни слова. Я знала, что он будет бить, прекрасно знала. Но я ничего не могла поделать. Он изо всех сил ударил меня по голове. Потом схватил за волосы и стал таскать, пока не вырвал две большие пряди, которые я, когда все закончилось, положила в тетрадку. И затем снова приложил меня так, что мое ухо впечаталось в столешницу, заколки впились в голову, а доски стола затрещали. У меня пошла кровь, очень сильно, потому что заколки железные и они вошли довольно глубоко. Я с трудом их вытащила и думала, что там глубокая рана, но оказалось, что поранилась я совсем чуть-чуть. Я совершенно растерялась и даже не помню, ни что он кричал, ни за что именно меня бил. Наверное, за то, что я рассказала в столовой, что ничего не ела.

Когда за ним захлопнулась дверь и у меня перестала кружиться голова, я отыскала в шкафу ром и полила им ранку на голове. Так всегда делала мама, порезав палец. Конечно, я отлила немножко, чтобы он не заметил.

После этого я умылась под краном. У меня распухла щека, и я плохо слышу левым ухом. Губы немного воспалились. В столовую идти боюсь, но очень хочется есть – в животе такая музыка, что поневоле вспомнишь тромбоны, которые звучат по вечерам в парке.

Я отправилась к Элене. Подойдя к дому, постучала в окошко, и мне открыла ее мать. Она стала лечить меня меркурохромом и даже не спросила, что со мной приключилось. Думаю, она знает. Я сказала, что очень хочу есть, и она дала мне мусс из гуайявы и хлеб с котлетой. Я села в уголке, чтобы поесть. И тут ни с того ни с сего разревелась.

Эленину мать зовут Чела. Она страшно переживала и велела Элене принести мне воды со льдом. Спросила, чем она может мне помочь. Я попросила никому не говорить, что была у них. Она заплакала.

Чела предложила меня подстричь, и я согласилась. Постепенно пол усеяли черные волосы. Пряди точно такие же, как у мамы. Хорошо, что меня подстригут, ведь он опять станет таскать меня за волосы. Будет не так больно, если он не сможет как следует ухватиться за пряди. Чела подстригла меня очень коротко. Элена принесла зеркало. Я стала похожа на мальчишку, но мне наплевать – по крайней мере, так я чувствую себя бодрой и выгляжу опрятно.

Вскоре я вернулась домой. Я снова села заниматься, точнее сказать, уставилась в каракули, которые списала с блекло-зеленой доски в классе. В те немногие разы, когда отец отвозит меня в школу, я списываю с доски все подряд автоматически, ничего не понимая. Раньше школа была для меня кошмаром, теперь же она мне очень нравится, хотя бы тем, что я могу увидеться там с другими детьми.

Я готова слушать учительницу часами. Только вот ничего не понимаю и вдобавок плохо слышу левым ухом.

Декабрь 1979 года

Моя короткая стрижка отцу совершенно не понравилась. Он снова меня бил, но по лицу и не так сильно. Надавал мне пощечин, потому что не хочет, чтобы я ходила к Элене. Возмутился, как я посмела подстричься без его разрешения, и запретил говорить, что он хотя бы пальцем до меня дотронулся. Про Эленину мать сказал, что она сплетница и распутная. И еще сказал, что с этой прической я похожа на парня.

Как только он заснул, я вышла во двор и принялась играть с курами, в кустах сделала себе домик: притащила старый матрас, который когда-то лежал в спортзале, и расстелила его в рощице – свое тайное убежище я называю «рощицей».

Я знаю, что завтра приедет мама, ведь завтра мне исполняется девять лет.

Подобрала в патио осколок зеркала и увидела свою бледную физиономию. Не хотелось бы выглядеть, как мальчишка, но, как говорит мама, обстоятельства заставляют.

Декабрь 1979 года

Вот уже три недели как я не видела маму, но сегодня мой день рождения, и она наконец приехала меня навестить.

Как только я ее увидела, сразу же расплакалась – а ведь обещала, что не буду плакать, когда она приедет. К счастью, отца дома не было. Про Ф. я спросить не решалась. Хотя эта буква стояла во всех моих тетрадях. И даже в туалете, сидя на унитазе, я выводила на сером цементном полу невидимые Ф, Ф, Ф. Я боялась, что за нами следят.

Увидев мои раны, мама заплакала. Она хотела поговорить с директором труппы, чтобы забрать меня, но я не разрешила, сказав, что могу потерпеть. Буду хорошо себя вести, и ему не придется меня бить. Мама уверена, что я не сделала ничего плохого, а я считаю, что так не бывает, не может человек все-все делать хорошо. Поэтому он меня и бьет. Такой уж у него характер. Остается только потерпеть, пока он не отпустит меня домой, потому что ему скоро надоест, уверяла я маму. Он не вынесет такой ответственности. Когда я ей это выдала, мама рассмеялась. Она крепко меня поцеловала и стала разгружать сумку.

Мама выглядела очень усталой. Она еще больше похудела, и ее шведские, уже сильно поношенные тряпки висели на ней, как на вешалке. Я увидела ее издалека, как только она показалась на вершине холма. Она привезла мне кое-что из тех необычных блюд, которые готовит Ф., добавляя туда карри, оливковое масло, мускатный орех и английский соус. Все это он кладет в еду. Мама называет его Ф. на случай, если нас подсушивают. Отец даже имени его слышать не может. Мама пробыла со мной часа три, а потом явился отец и стал орать, что она сумасшедшая и что у нас полно еды. Мама вся затряслась и тут же стала прощаться. Она оставила мне несколько своих книг. «Не учись, если не хочется, но прочти их, а в следующий раз я привезу тебе еще», – сказала она.

Отец заметил, что на следующей неделе визиты не предусмотрены.

Мама поцеловала меня в лоб и, сдерживая слезы, быстро зашагала в сторону холма. По пути она старательно здоровалась с попадавшимися навстречу членами труппы.

Отец понюхал еду и выбросил ее в унитаз. Потом спустил воду и стал надо мной смеяться.

Декабрь 1979 года

Он снова оставил меня без еды.

Утром Чела принесла мне бисквит. Вчера, когда приехала мама, она увидела Челу на пороге ее дома и сообщила, что мне исполнилось девять лет. Отец выбросил бисквит в патио, и его склевали куры. Я видела в окно, как они на него набросились, – семь кур и двенадцать пестреньких цыплят.

А вот теперь я и сама больше не буду есть. Все! Хватит!

Декабрь 1979 года

Я перестала есть. Мне не приходится делать над собой никаких усилий – теперь я даже голода не испытываю. Когда отец заставляет меня есть, его еду я тут же из себя извергаю. И не потому, что желудок не принимает, а просто так. Зато от запаха алкоголя, который он приносит с собой по вечерам, меня мутит по-настоящему. Из-за этого я не могу выпить даже молока – единственное, что я употребляю. Отец обычно выкручивает мне ухо, чтобы я глотала, и я глотаю, а когда он уходит, иду в туалет, и там меня рвет до тех пор, пока не показывается кровь. Это означает, что в желудке ничего не осталось. Я спускаю воду, и она уходит воронкой, образуя вихрь, как у нас в лагуне. Сколько времени я там проводила! Если сумеешь выбраться из водоворота, то вскоре выплывешь в море, а там уж тишь да гладь и никаких вихрей. Освободившись от еды, я чувствую успокоение. Желудок меня не беспокоит, и я одерживаю победу над отцом, не желающим давать мне еду, которую присылает Ф.

Декабрь 1979 года

Сегодня отец водил меня на спектакль кукольного театра. В нем рассказывалось о козочке, которая никак не найдет свой дом и в отчаянии бродит по полям и лугам.

Куклы очень большие, их называет ростовыми, – а у актеров огромные костюмы с головами, сделанными точно по размеру. Еще у них резинки, с помощью которых к ногам прикрепляются громадные накладные сапожищи. Они передвигаются прыжками, поют, танцуют и позволяют детям выходить на сцену, чтобы те тоже могли участвовать в действии. Спектакль очень хороший, в нем много света и дыма, который появляется из-за кустов. Мне нравится то, что делает мой отец, но не нравится он сам.

По дороге домой он спросил меня, хотела бы я участвовать в этом спектакле. Я ответила, что хотела бы. Я на все готова, лишь бы вырваться из деревянного дома. Сегодня отец не пил, и поэтому он такой добродушный. Но как сказала бы мама, не надо быть слишком доверчивой. Не лягу спать, пока он не уснет.

Декабрь 1979 года

Заходила подружка отца, та, что его боится. Принесла мне письмо от мамы. Пока я его читала, она смотрела в окно, не идет ли кто.

«Девочка моя!

Одиннадцатого я вернулась от тебя очень расстроенная из-за того, что ты такая худющая и дерганая. Я не хочу, чтобы ты от меня что-либо скрывала, ведь если что-нибудь случится и я об этом узнаю, мне будет гораздо легче тебе помочь и сделать так, чтобы мы опять были вместе. Пожалуйста, сообщай мне обо всем через Мариселу – она моя подруга еще со Школы искусств. Мы сделаем так: когда ты окажешься рядом с телефоном и он не будет заперт на замок, позвони мне, дождись двух гудков и положи трубку. Я тебе перезвоню. Стой спокойно у телефона и жди, пока я дозвонюсь, таким образом мы сможем хотя бы изредка разговаривать. Моя дорогая, старайся есть все, что тебе дают, пользуйся моментом; я знаю, что твой отец иногда забывает тебя кормить. Не думаю, что он делает это нарочно – просто он такой человек. Ты же видишь, какая худая у тебя мама, так что не отказывайся от еды, а то не сможешь читать и писать то, что хочешь.

Нам обеим приходится сейчас нелегко. Вспомни, что я тебе всегда рассказываю: о том, как в старой Англии принц, превратившийся в нищего, спал однажды в сарае и дрожал от холода, но вдруг почувствовал тепло. И из-под его лохмотьев выскочила крыса. Принц был потрясен, поняв, что спал вместе с этим омерзительным животным. Поскольку уже светало, он встал, чтобы отправиться в путь, взглянул на небо, еще усыпанное звездами, и сказал: „Это уже слишком. Если король пал так низко, что ночует вместе с крысами, это означает, что скоро судьба его переменится, потому что ниже пасть невозможно“. И его судьба переменилась.

Весь этот кошмар скоро кончится. Побольше читай и старайся делать, что можешь, на уроках. Не делай ничего такого, что бы огорчило твоего отца, и хотя бы иногда пиши мне письма и передавай их через Мариселу. Я не смогу приехать к тебе до следующего воскресенья – так мы договорились с адвокатами.

Береги себя и будь сильной. Помни, что ранки лечатся спиртом. Марисела может тебе дать немножко, и если понадобится еще какое-нибудь лекарство, попроси у нее, и она тебе принесет. Ф. передает, что очень тебя любит и мечтает пощекотать. Пока здесь у нас все спокойно. Мы очень-очень скучаем по тебе, моя малышка. Пожалуйста, сразу же порви это письмо, уничтожь его, чтобы оно ни к кому не попало. Мама тебя крепко целует и еще больше любит.

P. S. Ньеве, ничего не говори отцу и вообще разговаривай с ним о нас как можно меньше. Помни, что его все раздражает. Целую тебя, моя девочка. Береги себя».

Декабрь 1979 года

Когда я вхожу в дом, то чувствую себя в большей опасности, чем когда нахожусь снаружи. Уже на пороге у меня все внутри замирает, и я начинаю трястись. Предпочитаю сидеть в своей рощице допоздна – даже темнота меня не пугает. Мама говорит, что двери родного дома – это самое святое, что только есть, но этот дом мне не родной. Иногда я принимаюсь подсчитывать количество домов, в которых я жила начиная с моего рождения, и мне не хватает пальцев на руках, так что приходится использовать и пальцы ног.

У меня сильно чешется голова: наверное, я набралась маленьких зеленых вшей от кур, потому что часто читаю на матрасике, где они сидят на яйцах. Надо сказать Челе, чтобы она посмотрела у меня в волосах, потому что в зеркало ничего не видно.

Сегодня я возвращалась из школы с Эленой и Колдуном. Отец уже не возражает, иначе я бы умерла, дожидаясь, пока он меня заберет.

В доме есть комната, куда я ни разу не заходила, потому что она заперта. Но сегодня я вижу в дверях ключ и поджидаю, когда отец отправится в отель «Анабанилья». Если он уйдет, я проберусь в эту комнату и посмотрю, что там.

Я забросила письмо Элене, в котором просила, чтобы они с Челой осмотрели мою голову – она ужасно чешется.

Мама привезла мне несколько книг.

Одну – Энид Блайтон (английская писательница).

Другую – Жюля Верна (который в одиннадцать лет убежал из дома, чтобы стать юнгой и моряком, но родители его поймали).

«Роман Эле» Нерсис Фелипе. (Мне очень понравилось. Хотела бы я съездить искупаться в Куайягуатехе – так называется река, где жили Крусита и Роман Эле, – только это далеко от Эскамбрая.) «Кубиночка, родившаяся вместе с веком» Рене Мендес Капоте.

«Книга чудес дона Хосе Северино Болоньи» Элисео Диего. Любимая мамина книга. Она дала мне ее на несколько дней.

Мама кое-что написала под посвящением Элисео. «Моей дочурке, которая находится далеко, но мы по-прежнему вместе, как нитка с иголкой». Мама у меня такая смешная. Посвящение Элисео длинное и написано мелким изящным почерком. (Это личное, так что я не буду его здесь приводить.) Мне нужно много прочесть, а потому я не должна обращать внимание на то, что происходит вокруг.

Декабрь 1979 года

Зеленые вошки кишмя кишат у меня в волосах, так я и знала. Чела направила керосиновую лампу на мою голову. Они попытались выбрать насекомых по одному, но их яйца так просто не уничтожишь. В следующий класс меня наверняка не переведут – я много пропустила и не сдам экзамены.

Я попросила Элену остаться со мной. Когда я что-нибудь у нее прошу, то называю Эленита. Ей это нравится, и она остается. Мы нарвали с ней в патио мандаринов, приготовили сок с сахаром и заморозили его, потому что у меня есть холодильник, а у нее в доме он сломан. Чела тем временем высматривает отца, чтобы он неожиданно не нагрянул. Он терпеть не может, когда ко мне кто-нибудь приходит. Мама говорит, что мой отец – антисоциальный тип.

Наконец мы с Эленой входим в ту самую запертую комнату. Она совсем маленькая, всего с одним окном. Войдя, мы замираем на месте – вся комната увешана фотографиями мамы в молодости. Никогда не видела ее свадебных фотографий, где она в белой мини-юбке и с вуалью. На отце хорошо отглаженный серый костюм. Перед мамиными фотографиями – сухие цветы. А вот кое-что похуже – тряпичная кукла с вышитым на груди маминым именем, так густо утыканная булавками, что на ней живого места не осталось. Эленита сказала, что это самое настоящее колдовство. В углу, что рядом с окном, – несколько кокосовых орехов и сделанная из кокоса голова с глазами и ртом. Перед ней лежат фрукты, стоят оплавленные свечки и даже положено несколько шоколадных карамелек, но Элена сказала, что трогать их нельзя, чтобы не накликать несчастье, потому что если до них дотронешься, то на тебя падет проклятье на всю жизнь.

Отец хочет заколдовать маму. В комнате не видно ни одной моей фотографии. Я потрясена и никак не могу отсюда уйти, пишу прямо здесь, на полу. Кажется, что я нахожусь совсем в другом месте. С потолка свисает десяток кукол-марионеток – по-моему, их сделала мама для спектакля про Питера Пэна. Это было, когда я родилась.

Чела позвала Элену обедать, и я осталась одна. Я долго разглядывала фотографии, пока у меня не разболелся живот. Не знаю, может ли все это повредить маме или нет. Но в любом случае, наверно, нехорошо, когда кто-то все время о тебе думает и, даже будучи далеко, не оставляет тебя в покое. Хотела бы я убежать, как Жюль Верн, куда-нибудь далеко-далеко. В этой комнате пахнет покойником.

Я взяла куклу, выдернула из нее все булавки и выбросила их в окно. Отныне кукла будет спать со мной.

Декабрь 1979 года

Я заснула на полу, и, когда услышала стук двери, было уже поздно: отец нашел меня в запретной комнате и пришел в бешенство. Он появился на пороге с кожаным ремнем в руке. Кожа на ремне растрескалась и была красноватого цвета; неделю назад отец смазал его, и он стал блестящим и скользким.

Я спала так крепко, что поначалу ничего не чувствовала, но он заметил, что мне не слишком больно, и так рванул меня за ухо, что у меня выпала жемчужинка, которую Ф. купил мне на Майорке, куда ездил в рождественские каникулы. Он разорвал мне ухо пополам, так что следующего удара я почти не почувствовала, хотя из уха кровь текла ручьем. Мне до сих пор больно, а главное, это то же самое ухо, что в прошлый раз, и поэтому я плохо слышала, что он говорил. Он заставил меня проглотить жемчужину, насильно засунул ее мне в рот и не отпускал, пока я не проглотила.

Воздав мне по заслугам, он преспокойно улегся на кровать и заснул.

Мама просила меня ему не перечить, а я не послушалась. Сама виновата.

Я пошла к Мариселе, чтобы попросить у нее немножко спирта, но она на выходные уехала. Сегодня суббота, и здесь никого нет. А пойти к Челе значит ее перепугать.

Дорогой Дневник, утро вечера мудренее.

Декабрь 1979 года

В школе меня приняли даже со вшами. Теперь мне приходится ходить в туго обтягивающей голову косынке, и я почти не слышу, что говорит учительница, но все равно предпочитаю находиться здесь. Я угадываю слова по движению ее губ, а потом вижу, как она пишет числа, которые для меня словно китайская грамота.

Я начинаю о чем-нибудь думать и сразу уношусь мыслями далеко-далеко. Например, задаюсь вопросом, почему водяная воронка в лагуне никогда не исчезает и кто ее постоянно раскручивает. Когда бы ты ни пришел купаться, она тут как тут и все крутится, крутится. Может быть, там действительно живет водяной, о котором рассказывал Фейхоо [5]5
  Самуэль Фейхоо (р. 1914) – кубинский писатель, фольклорист.


[Закрыть], когда гостил у нас. Наверное, он живет в этом водовороте, и никто не может его увидеть, потому что он появляется ночью, а к лагуне пока что не провели освещение. Когда-нибудь за мое нахальство этот черненький водяной ухватит меня за ногу и утянет в воронку. Я ведь всегда стараюсь, чтобы меня сразу не унесло в море и можно было бы покружиться в водяном вихре.

Мне устроили экзамен по математике, и я ничего не смогла решить. А неделю назад получила сто баллов по испанскому языку. Директриса сказала, что с математикой мне помогут, но я должна подготовить сообщение для торжества по случаю годовщины Первого января [6]6
  1 января на Кубе празднуется День освобождения – годовщина победы революции 1959 г. и бегства диктатора Батисты.


[Закрыть].

Вот слова и выражения, которые я должна употребить (это похоже на сочинение или на контрольную, только с патриотическим содержанием):

Пионеры Хосе Марти

Пионеры-монкадисты

XXI годовщина победы первой социалистической революции в Америке

Партизанская война

Будущее

Стопроцентная успеваемость

Славная январская победа

Деспотичный и жестокий империализм

Сафра и выращивание кофе

В мирное время

Революционное чудо

Родина или смерть, мы победим

Мы с Эленитой тайком позвонили в Сьенфуэгос из дирекции. Телефон там с крючком для трубки, а соединяться надо через телефонистку. Наконец мы дозвонились. Стараясь говорить как можно тише, я с большим трудом сумела все рассказать маме.

Мне пришлось ждать, пока она перестанет плакать, и успокоилась мама, только когда я переменила тему. Я спросила у нее, что означает «деспотичный», объяснив, что мне поручили написать сочинение и потом прочесть его на собрании по случаю Первого января. Мама сказала, что родина – это одно, а политика – другое, и просила быть осторожней с тем, что я буду писать. Еще она сказала, чтобы я была внимательнее в туалете и смотрела, не выскочила ли жемчужинка, – жалко будет ее потерять. Ухо у меня разорвано, и там уже не осталось дырочки для сережки, так что лучше будет отдать жемчужинку маме, когда она приедет, чтобы сережка хранилась у нее.

Мама сказала также, что в следующий раз, когда отец начнет меня бить, я должна позвать директора труппы и пожаловаться, а там, глядишь, адвокаты сумеют меня вернуть, и мы снова заживем вместе.

Ф. начал бормотать что-то непонятное то по-испански, то по-шведски. Но тут показалась учительница, и нам пришлось повесить трубку.

Декабрь 1979 года

Сегодня двадцать четвертое декабря. Приехала мама и привезла мне кекс, который собственноручно приготовил Ф., очень вкусный. Как только она появилась, отец сразу же ушел – они даже не поздоровались. Я подробно описала маме все, что видела в комнате для колдовства. Она посмеялась, не придав этому никакого значения, а потом очень правильно сказала: «Если какая-то кукла с булавками способна на большее, чем я, мне тогда остается только застрелиться. Не в этом наши проблемы, Ньеве». Мама не верит ни во что такое. Только в силу разума. Так же как и я. Она говорит, что самое скверное в отце – это его одержимость.

Мама не хочет, чтобы я сочиняла пресловутое сообщение, но я должна это сделать, – она не знает, что взамен мне засчитают экзамен по математике. Кроме того, кто об этом узнает? Школа находится в такой глухомани, и это так далеко от остального мира.

Мама пыталась помочь мне с сочинением, но приходила в ярость всякий раз, когда начинала вставлять в предложения слова, предложенные директрисой. Для нее это невыносимо. Я рассказала ей про свое ухо, но в подробности особо не вдавалась, иначе бы она опять расплакалась.

Мы с ней договорились, что если он опять попытается меня бить, я выбегу из дома и всем обо всем расскажу. Так больше не может продолжаться. Я с большим аппетитом съела все, что привезла мама. Правда, после моих экспериментов с желудком он у меня еще побаливает. Мама спела мне рождественскую песенку и дала медвежонка, которого прислал мне Ф. Нужно спрятать его, пока отец не догадался, чей это подарок.

Уезжала мама успокоенная. Она больше не плакала и просила дать обещание, что я выполню все, о чем мы с ней договорились.

Не обошлось и без упреков: я не прочла до конца ни одной ее книги, и это ее печалит.

Потом мы обнялись и исполнили отрывок из «Мазурки с зонтиком», нашей любимой сарсуэлы [7]7
  Сарсуэла – испанская оперетта, музыкальная комедия.


[Закрыть]. Она пела мужскую партию, а я – женскую.

Я:

 
Святой Антоний, свадеб устроитель,
Тебе, должно быть, надоел проситель,
А потому не стану Я многого просить,
Пошли лишь мне того,
Умеет кто любить.
 

Мама:

 
Я, сеньорита, холост и влюблен
И, видя вашу красоту,
Немало удивлен,
Что рядом с вами никого,
Кто б был, как я, пленен.
 

Я:

 
Ах, какой вы льстец, однако!
 

Мама:

 
Я испанский кабальеро.
 

Я:

 
Да и я не чужестранка.
 

Мама:

 
Раскрывайте ж зонтик белый,
Чтоб завистливое солнце
Опалить вас не сумело.
 

С мамой все какое-то другое. Она делает глупости, и то, что говорит отец, правильно, я этого не отрицаю. Но ее глупости мне почему-то нравятся. С ней нельзя жить нормальной жизнью – как, кстати, и с отцом, – но нормальная жизнь не для меня.

 
Под сенью зонтика из кружев и из шелка
Поет любовь вполголоса, негромко,
Под сенью зонтика поет про идеалы,
И тихо напевает мадригалы,
Там-там-там-там-там-там-там-таааам.
 

Декабрь 1979 года

Проблемы с отцом и едой продолжаются. Он никогда мне ничего не приносит, а если и приносит, то заставляет сразу же съесть, пусть даже дело происходит в три или четыре часа ночи. Собираюсь как можно сильнее раздуть всю эту историю – пусть даже для этого придется превратиться в самую лживую девчонку на свете.

Он по-прежнему меня лупит, но не настолько сильно, чтобы оставались синяки. И если будет продолжать в том же духе, не избивая до полусмерти, как прежде, то я сама ударюсь несколько раз об трубы в спортзале, а потом скажу, что это он меня побил.

Может, в январе сумею вернуться домой. Ничего плохого я делать не буду, но если он ударит меня еще хоть раз, я приведу в действие свой план, чтобы вырваться отсюда.

Декабрь 1979 года

Сегодня тридцать первое декабря. Отец отправился на поиски поросенка к праздничному столу для тех немногих, что остались здесь и не разъехались на праздники. Даже Элена уехала с родителями в Гавану. Мечтаю увидеть Гавану. Элена обещала привезти мне оттуда фотографии. Наконец-то я увижу Малекон [8]8
  Малекон – набережная в Гаване.


[Закрыть]. Говорят, что за Малеконом живут мои дедушка с бабушкой, в девяноста милях оттуда. Столько уж никто не проплывет. Туда надо добираться на корабле или на самолете.

Закончив сочинение, я переношу его в Дневник, чтобы потом не забыть. Мне совсем нетрудно писать в Дневнике, а вот чтобы написать то, что мне велят, приходится сидеть очень долго.

Товарищи школьники и школьницы!

Мы, пионеры Хосе Марти, носящие красные галстуки, вместе с пионерами-монкадистами, носящими синие галстуки, приветствуем XXI годовщину победы первой социалистической революции в Америке.

Хотя мы не понимаем то, что говорят о партизанской войне, мы готовы сражаться вместе с нашими отцами и братьями, вместе со всей семьей, которая нас любит и трудится ради нашего будущего.

Мы добьемся стопроцентной успеваемости, если будем учиться в наших школах в мирное время. Победа славного января на нашей родине – это наша надежда.

Деспотичный и жестокий империализм не доберется до наших школ, потому что мы, благодарные дети, все время стоим на страже.

Мы, пионеры, уверены, что и сафра, и урожай кофе в этом году будут очень хорошими, потому что идут дожди, и это будет революционное чудо.

Далее следуют стихи:

 
Дождик всего важнее
Для экономики нашей.
Он засуху побеждает,
Наши моря наполняет,
Влагою пальмы питает,
Делая землю краше.
И там, где вчера невеселой
И бедной была природа,
Сегодня цветы расцветают,
Бабочки всюду порхают,
И веселее народу
Жить в городах и селах.
 

Родина или смерть, мы победим.

Пионеры пятого «А», школа имени Битвы за Эскамбрай. Маникарагуа, Вилья-Клара.

Надеюсь, после такого сообщения математику мне засчитают. Стихов у меня не просили, но мне хочется закончить именно так.

Если бы это прочла моя мама…

Среда, первое января 1980 года

Уже первое января.

Из школы за мной приехали на тракторе, и вот теперь мы едем обратно, подпрыгивая на ухабах. Меня мутит, потому что трактор виляет из стороны в сторону, и вообще он того и гляди развалится. Ночевать вчера отец не пришел. Я не ужинала и не завтракала. Новогодняя ночь прошла, как самая обыкновенная. На торжественное собрание в школу я приехала в мятой форме.

Директриса поправила узел на моем галстуке, сделала мне пробор расческой, которая пахла электричеством, смочила мои непокорные волосы, потому что после сна они всегда встают торчком, и поставила меня на камень посреди двора, откуда я должна была громким голосом зачитать свое сообщение.