Текст книги "Все уезжают"

Автор книги: Венди Герра

Вот что мне продиктовали:

 
В вышине мерцают звезды.
Внизу царит тишина, и команданте Фидель уверенно шагает по горам Сьерра-Маэстры.
 

Если они думают, что это написала я, то очень ошибаются – мне хватает и моего Дневника. Между прочим, Данию не вызывали, а меня вызвали.

И кто же заставил меня писать под диктовку? Да все тот же старый знакомый, который то и дело приходит к нам в дом, чтобы мучить маму.

А мама уже попросила выдать ей справку о состоянии здоровья. С радио опять неудача. Леандро нашел себе работу в Гаване. Жить в провинции ему стало невмоготу. Он будет художником по костюмам в каком-то фильме, который начинают снимать. Я видела его эскизы – очень красивые. Мне нравится смотреть, как он рисует на прозрачной бумаге. Мы с мамой остаемся одни.

Вот и еще один уезжает.

Среда, 2 апреля 1980 года

К нам приезжал отец. По крайней мере «объявился», как сказала мама.

Он сказал, что если даст мне разрешение на выезд, его исключат из партии, а он по моей милости у них и так на плохом счету. В общем, оправдался перед нами и уехал.

Не понимаю, зачем ему эта партия.

Мама, как дурочка, угостила его кофе. Я бы ему и стакана воды не подала. Когда он начал со мной разговаривать, я сделала строгое лицо и почти на него не глядела. Он спросил, как я учусь, и я ответила, что все в порядке.

Мама сказала, чтобы он уезжал, и он уехал. Когда внизу за ним хлопнула дверь, я подумала, что больше никогда его не увижу.

Мама очень расстроилась. Она позвонила Леандро, который уже находился в Гаване, и сказала, что теперь уже никогда не увидит Фаусто. Если у меня не будет разрешения, она не сможет уехать.

Теперь, по крайней мере, надо перебраться в Гавану. Леандро нам поможет.

Суббота, 19 апреля 1980 года

Пишу в грузовике, перевозящем наши вещи. Мы с мамой едем впереди. Она считает, что весь этот хлам можно было бы оставить в Сьенфуэгосе, однако мы все везем с собой. В ногах у нее стоит китайская ваза, которую отец забыл на чердаке. Должно быть, бабушкина – в их семье только у нее водились деньги.

Я никогда не была в Гаване и сгораю от любопытства.

Нам придется начинать с самого низа. Мы поменялись в старый многоквартирный дом; мама говорит, что там страшная грязь и нужно долго убираться, – вот что меня ожидает. Впрочем, Леандро уже там. Наверняка он уже все привел в порядок, ведь он один всегда успевает сделать больше, чем мы с мамой вдвоем.

Что за школа меня ожидает? Надоедает все время быть новенькой.

В Гаване царит что-то невообразимое. Проходит демонстрация в связи с событиями у посольства Перу, и проехать куда бы то ни было невозможно. Мы со своей мебелью застряли у Центрального парка, и шофер не знает, что делать.

Мама говорит, что какие-то люди проникли в это посольство, чтобы потом выехать без разрешения с Кубы.

– И много их?

– Порядочно, дочка, – сказала она.

Понедельник, 28 апреля 1980 года

Вот уже неделю хожу в новую школу. Она находится за гостиницей «Абана либре» в Ведадо.

Школа очень светлая и пахнет пирожными, которые пекут в гостинице, а еще мочой, потому что здесь, как и в Сьенфуэгосе, никогда не моют туалеты.

Учителя хорошие, среди них много мужчин. В Сьенфуэгосе учителей-мужчин почти не было. На досках все хорошо видно – они новые. Мне выдали целую кипу тетрадей, так что хватит еще на три таких Дневника. Школа расположена всего в четырех кварталах от дома, и теперь я хожу в школу и из школы одна.

Не знаю, как быть: мама запретила мне бывать на «акциях негодования» против тех, кто собирается уехать из страны. Я наблюдаю за происходящим, когда хожу по Ведадо, и вижу, как люди швыряют яйца, помидоры и камни в дома тех, кто уезжает. Одна девочка из нашей школы по имени Ясанам называет их «те-кто-пусть-убирается». Иногда их даже волокут куда-то по асфальту. При мысли, что среди них может оказаться мой знакомый, мне становится страшно. Эти люди попадают в такое же положение, что и я, когда жила с отцом: со всех сторон сыплются удары, и тебе не дают уехать туда, куда ты хочешь.

Главное, мама не понимает, что в школе никто не спрашивает, пойдешь ты или нет. Тебя просто сажают в автобус и отвозят на одну из подобных акций, достаточно, надо сказать, многочисленных, потому что город очень большой и уезжает отсюда гораздо больше народу, чем из других мест. Когда я это ей объясняю, она пускается в долгие рассуждения и не хочет меня слушать. Говорит, что это бесчеловечные методы и нарушение прав человека. И если завтра я не сумею сбежать с этой акции, ей будет очень плохо.

Из-за того, что я приехала из другой провинции, в школе меня называют «деревней». Но «деревня» – как раз они сами – не умеют как следует выговаривать слова и проглатывают окончания.

Вторник, 29 апреля 1980 года

Я пошла на акцию против «тех-кто-пусть-убирается» тайком, только для того, чтобы ко мне не приставали. Я новенькая и не хочу начинать с неприятностей – здесь никто меня не знает. Кому действительно чуть не стало плохо, так это мне. Какого-то мужчину избили до крови, а у него дома остались голодные дети. Ему отключили воду и газ. Он вышел из дома за едой, и его схватили. Избивают его с самого утра и при этом непрерывно выкрикивают лозунги. Если мама узнает, где я была, она меня убьет.

Я ничего не выкрикивала, потому что стояла в сторонке.

Завтра уроков не будет, так как мы должны участвовать в очередной акции против «тех-кто-пусть-убирается».

Что делать? Идти или не идти?

Среда, 30 апреля 1980 года

Я стояла на углу парка между «Н» и Двадцать первой. Мы должны были кричать: «Подонки, люмпены, убирайтесь! Предателей долой, их выметем метлой!» И все это предназначалось жившему там фотографу. Как только мне сказали, что он фотограф, я сразу же поняла, о ком речь, но продолжала стоять как дура.

Это был мамин знакомый.

Она тоже сюда пришла и тут увидела меня… Она меня ухватила и из последних сил подняла на руках. С трудом удерживаясь на ногах, плача, мама сказала, чтобы я хорошенько все рассмотрела. Потом спросила, разглядела ли я все, что происходит, чтобы никогда этого не забыть. Я сказала, что разглядела. Тогда мама, стоя посреди моих одноклассников, бесстрашно крикнула: «Пойдем отсюда, это не революция!» Я заплакала, потому что испугалась, что сейчас и ей достанется.

Мама взяла меня за руку, и мы так и дошли с ней до Двадцать третьей улицы. На учительницу, что нас туда привела, я даже не взглянула. Мама вошла в дом и включила телевизор. Показывали людей на территории посольства – им бросали из-за решетки еду, словно зверям в зоопарке.

Об увиденном мы не проронили ни слова. Леандро как в рот воды набрал. Что-то произошло, чего я не знала? Ничего, скоро выясню. Картофельное пюре было просто замечательное. Леандро добавил к нему ветчину и яичницу.

Четверг, 1 мая 1980 года

Сегодня проходит «Марш сражающегося народа». Мы с мамой и Леандро заперли единственную дверь и единственное окно в квартире. Впрочем, наше жилище на квартиру не похоже – скорее это комната с чердаком и туалетом. Мы закрылись и включили без звука телевизор. Это телевизор одного знакомого Леандро, своего у нас нет, и денег на его покупку тоже.

С шести утра несколько раз к нам в дверь стучали, но мы не открывали.

Они думают, что мы ушли в школу и на работу, и поэтому нам нельзя шуметь. Нас могут обнаружить старики, которые не пошли на демонстрацию.

Неожиданно мама увидела в рядах демонстрантов известного во всем мире художника, наполовину китайца. Этот старичок – хороший знакомый мамы и ее преподавателя в Школе искусств. Он сидел в инвалидном кресле, которое его жена провозила мимо трибуны.

Мама опять заплакала. Леандро выключил телевизор.

Когда все вернулись с демонстрации, мы открыли окно.

Пятница, 20 июня 1980 года

Мама усадила меня на чердаке и рассказала о том, что уже несколько дней вертелось у нее на языке.

Оказывается, одним из тех, кто проник в перуанское посольство, чтобы уехать из страны, был мой отец. В Майами его уже ждут мои дедушка с бабушкой. Он выехал с первой группой, так что сейчас, наверное, находится уже на пути туда. А мне все равно. Я так и сказала маме, и она умолкла. Да, даже лучше. Он уже никогда не будет меня бить, и теперь не придется ждать разрешения на выезд.

Леандро радостно засмеялся. Об этом они не подумали. В понедельник пойдем подавать заявление, чтобы нас выпустили.

Понедельник, 23 июня 1980 года

Сегодня мы ходили с документами в учреждение, где дают разрешение на выезд. Отстояли огромную очередь. Там все военные, и женщина, которая нас принимала, тоже была одета в оливковую форму. Она задала маме кучу вопросов.

В конце эта женщина произнесла несколько фраз, которые прозвучали как скороговорки.

Если мой отец уехал в Майами, значит, и мы хотим уехать в Майами.

Если мой отец уехал, а мы не хотим ехать в Майами, то он должен был дать нам разрешение. Теперь, чтобы дать нам разрешение, мой отец должен находиться на Кубе.

Поскольку мой отец не вернется сюда, я не могу уехать с Кубы, пока мне не исполнится восемнадцать лет.

Мама ничего на это не сказала и молча вышла на улицу. По дороге она не проронила ни слезинки. Мы зашли на переговорный пункт и выстояли еще одну очередь. Мама поговорила с Фаусто. Единственное, что я услышала, были ее слова: «Забудь обо мне». И она тут же повесила трубку. Не должна была мама сдаваться.

Среда, 25 июня 1980 года

В комнате сидят моя мама и старенький художник, с которым она познакомилась в Школе искусств. Старичка зовут Лам. Он пришел со своей женой по имени Лу, она китаянка.

Это Леандро сделал маме сюрприз, пригласив их. Лам сидит в кресле с колесиками.

Очень давно не видела маму такой довольной. Лам поражен ее рисунками и керамикой. Она подражает керамике аборигенов, но может заниматься этим только в свободное от работы на радио время, а не так, как раньше, до моего рождения.

Лам посмотрел также мои рисунки и сказал, что я стану замечательной художницей.

Он пригласил маму во Францию, в свою мастерскую керамики, чтобы она ему там помогала. Мама согласилась, хотя мы обе прекрасно понимаем, что он уедет, а нас потом не выпустят. Как произошло с Фаусто.

Я совсем засыпаю. Лам нарисовал мне в Дневнике изумрудно-зеленую ящерицу с пальмой или чем-то в этом роде.

Леандро тоже пригласили – его-то, конечно, выпустят. Без него нам будет так грустно. Не знаю, что мы будем делать здесь совсем одни.

До завтра.

Дневник юности

Через ад юности мы промчимся, словно по раскаленным углям, ибо только глупец захочет задержаться в аду.

Элисео Диего

Воскресенье, 19 октября 1986 года

Мама говорит, что мое поколение заражено стадным чувством. Для нас не существует я – только мы.

Я думаю, это происходит потому, что мы их дети: май шестьдесят восьмого, мини-юбки, массовые выезды на уборку тростника на открытых грузовиках, парк возле похоронной конторы, где они хладнокровно делали себе татуировки, комнатушки, куда набивалось до пятнадцати человек, чтобы тайком послушать «Битлз», что было худшим грехом, нежели есть мясо в пост. Они оттуда, из шестидесятых.

Вальдо Луиса, лучшего маминого друга со времен Национальной школы искусств, убили за то, что он вступился за одну балерину в кафе «Ла Пелота» на углу Двенадцатой и Двадцать третьей. Вошли несколько человек, и один из них выстрелил. На его похоронах было множество народа, все пришли с цветами, а потом пели хором и читали стихи. Друзья до сих пор его оплакивают.

Мы живем в промежутке между запретным и обязательным. В нас отсутствует этот дух единства, присущий шестидесятым. Мы живем, спрятавшись по двухэтажным койкам, представляющим собой своего рода коллективный монумент, которому мы поклоняемся в каждом новом месте, куда нас забросят. На такой койке, предназначенной для двоих, иногда спят четверо.

Одежда у нас общая – чтобы пойти куда-нибудь в выходные, приходится одалживать ее друг у друга. По-настоящему ничего из того, что ты приносишь в школу, не принадлежит тебе одной. Еда – это нечто такое, что мы в наших школах и интернатах привыкли по-быстрому заглатывать, так как не приучены наслаждаться ее вкусом. Мы едим так, словно бежим эстафету, под лозунгом «кончил первым – помоги товарищу».

Если ты правильно пользуешься столовыми приборами, тебя обзывают буржуйкой, так что лучше уж орудовать одной ложкой, как лопатой. И разговаривать с набитым ртом. И подталкивать еду большим пальцем. Когда в конце недели я возвращаюсь домой, мама называет меня «дочерью средневекового свинопаса».

Мама не понимает, что если ты не такая, как все то должна заплатить за это высокую цену. Тебе никогда не звонят, чтобы куда-нибудь пригласить вместе с другими: ни на концерт, ни на пляж, ни на устраиваемые без особого повода домашние вечеринки. Вспоминаю, сколько раз я стояла одна в нескончаемой очереди, чтобы попасть на концерт Сильвио или Пабло [16]16
  Речь идет о кубинских музыкантах Сильвио Родригесе (р. 1946) и Пабло Миланесе (р. 1943).


[Закрыть], а неподалеку стояли мои одноклассники, шутили, смеялись и радовались так, как мне не дано.

Это холодная война, тихая война юности. Если ты не входишь в группу, у тебя не будет парня; если не пользуешься среди них авторитетом, то тебя отталкивают, над тобой насмехаются, и ты превращаешься в нечто такое, с чем можно не считаться. Ты им мешаешь, раздражаешь, они тебя не понимают и мстят за это. Они не могут смириться с тем, что у тебя есть собственный мир, а ты – с тем, что тебя отвергают.

Никто тебе не скажет, что ты красивая, что тебе очень идет это платье. Даже если ты принадлежишь к группе, тут действует правило, которое я назвала NO LOVE.

Не любить друг друга: если кто-то кого-то любит и даже с ним встречается, он в этом не признается. Все обращает в шутку. Не ощущает ответственности за это чувство. Потому-то подобные отношения так мимолетны – влюбленные пары распадаются через месяц или два. Потому-то возникают недоразумения – никто никому не говорит того, что он на самом деле думает. NO LOVE. Если ты скажешь, что кого-то любишь, ты пропал. NO LOVE. После этого даже с тем, кто тебе по-настоящему нравится, общего языка ты не найдешь никогда. Вдобавок стало модно не целоваться. Все обнимаются, тискают друг друга, некоторые уже спят вместе, но поскольку договорились NO LOVE, не целуются. Я ничего не понимаю, но как-то живу внутри этого цирка.

О том, чтобы записывать что-то в Дневник в школе, на глазах у всех, нечего и думать. Я всегда куда-нибудь прячусь с тетрадкой, потому что то, что я тут пишу, не должны прочесть ни одноклассники, ни учителя. Иначе меня могут выгнать из школы. Очень не хотелось бы, потому что здесь мы изучаем искусство. Но как все-таки трудно быть непохожей на других.

Каждый из нас должен «по песете каждому мученику», говорит моя мать: страдавшему от астмы Че, сгинувшему в морской пучине Камило, тому, кто перед смертью кровью написал на стене имя Фиделя, убитым в Анголе, погибшим в Боливии, повстанцам-мамби – перед всеми мы оказываемся в долгу. Они сделали для нас все, мы же для них мало что можем сделать. Думаю, мы стали их должниками задолго до своего рождения.

Если я кому что и должна, так это маме, и никому больше. Для меня истинные мученики – это наши родители. Мы, их дети, иногда хотим забыть свои фамилии и настоящие подвиги совершаем ради того, чтобы ничем не отличаться от тех, кто стоит в длинной очереди с алюминиевым подносом.

Мне осточертело стараться быть как все и распевать дурацкие песни вместе со всеми. Я хорошо знаю, что такое юность, и стригусь наголо, чтобы все понимали, что я – это я. В эту субботу я остриглась, оставив лишь коротенькие волосы по бокам и челку.

Я знаю, что такое юность. Когда кажется, что все только начинается, но это не так. Скорее, все рушится. Разлетается на мелкие кусочки, как китайская ваза, выскользнувшая у мамы из рук, когда она увидела мою прическу. Ваза упала на пол и разбилась. Из-за того, что я другая, пролилась кровь нашей фальшивой династии. Мама порезала палец осколками фарфора. Китайская ваза, китайский фарфор, жизнь, непонятная, как китайская грамота.

Я не китаянка, но у меня столько разных черт, что никто не может сказать, откуда я такая взялась.

С этой вазой ушло то единственное, что оставалось дома от моих бабушки и дедушки по отцовской линии. Мы подмели осколки и выбросили их в помойку. Вот и не стало того, что связывало мое имя с теми, кто тянется ко мне из прошлого. «Это к счастью», – сказала мама. Она поцеловала меня в лоб и завязала палец, чтобы кровь не запачкала мою форму, которую она штопает в десятый раз.

Для мамы нет ничего ненормального. В ее голове все находит объяснение. Поэтому мы с ней так близки. Поэтому у меня никогда не иссякают темы для разговора с ней. Она всегда найдет выход. Ее невозможно разозлить. Моя мама – просто героиня. Мученики умерли, а она живет, невзирая на плохие вести и ужасную жизнь в доме, наполненном маргиналами, где скандалы не утихают ни днем, ни ночью.

Когда-нибудь я вытащу ее отсюда. Я это знаю.

В автобусе по дороге в Школу искусств

Ненавижу воскресенья. Ненавижу приходить в школу.

Море школьников в форме в месте сбора по воскресеньям в семь часов вечера, а затем путь до школы со сверстниками, которые орут и одновременно болтают между собой примерно так же, как орали и болтали неделю назад.

Все они хорошие, одна я плохая, и мама у меня белая ворона; они тайком курят то, что у меня дома курили с тех пор, как я себя помню, и что меня никогда не интересовало. Тоже мне открытие!

Я не хочу быть хиппи, как моя мать, не хочу Peace and Love. Хочу быть собой. Никакой дурман мне не нужен. Мне пятнадцать лет.

Они никогда меня не примут. Они хотят, чтобы я вела себя, как моя мать. Она готова все принять с улыбкой и поделиться всем, что у нее есть, с целым взводом гостей, которые уплетают мою еду и без конца меня обсуждают. Я – это я.

Всеобщий лидер здесь – Алан Гутьеррес. Он делает граффити на пляже за Шестнадцатой улицей. Я уже ему сказала: совершенно не собираюсь бунтовать ради того, чтобы доказать, что меня не отливали в общей жесткой форме. Его отец – художник-гиперреалист, но сам он ничего не продает; его жизнь в корне отличается от жизни его родителей. Материальных трудностей его семья не испытывает, однако он живет в общежитии, потому что сам так захотел – чтобы быть подальше от своего дома, распорядка дня, отцовских знакомых. Это нас с ним сближает. Вместе с Аланом я писала всякие вещи на стене кладбища Колумба, на пляже и на улицах Гальяно, Монте и Ситиос. Я не хочу принадлежать к его группе «Арт-Улица». К тому же женщин они не принимают, а еще он сказал, что мне не хватает смелости. На самом деле мне совершенно неинтересно быть смелой. Я отдыхаю от всего этого.

Не желаю больше расписывать каракулями свой город. Преобладающий оливковый цвет и множество обрушившихся балконов его сильно изменили. А сколько щитов, сколько лозунгов и приказов, обращенных к нам с политических плакатов! Хватит приказывать! Вот и Алан теперь хочет отдавать мне приказы. Ничего не выйдет. Больше ни единого приказа, ни единого человека, приказывающего, как мне жить!

Самым прекрасным эпизодом в наших с Аланом отношениях был наш обмен: он отдал мне свою футболку с Мафальдой [17]17
  Персонаж аргентинской серии комиксов.


[Закрыть], а я ему – вязаный свитер. На какую-то минуту я осталась полуголая, и он тоже. Мы взглянули друг на друга и молча оделись. Никто из нас не дотронулся до другого. Это было как подарок. Некий пакт, ритуал. Раньше я совершенно спокойно ходила голая, но при мужчинах – это уже другое дело.

Я принесла пряди волос, которые состригла вчера, чтобы использовать для создания одного произведения: прикрепила в коридоре школы две свои фотографии – одну, где я с длинными волосами, и другую, где с коротенькими. Падают, падают прядки, устилая пол, словно пучки черных трав. Все-таки я ни на кого не похожа. Если мой Дневник прочтут, меня возненавидят. Иногда мне хочется увеличить страницы Дневника и вывесить эти листки в том же самом коридоре-галерее. Школа построена из красного кирпича, а это будут как бы белые кирпичики, на которых было бы хорошо изобразить свои идеи. Еще я думаю, что можно было бы сделать неоновые буквы, чтобы они читались так, словно они огненные или золотые. Но поскольку в школе часто отключают электричество…

Мама умерла бы со страху. Я цитирую ее в Дневнике слово в слово, но произнести то, что я здесь пишу, она не осмелится. Исписанные тетради я прячу дома на чердаке, за балкой. Они постепенно разрушаются от влажности, но я всегда обвожу буквы сверху синими чернилами, а в новых тетрадях стараюсь писать не каждый день, чтобы они дольше не кончались. В школе у меня есть одна начатая тетрадь – ее я не выбрасываю, а ношу с собой, пряча среди обычных тетрадок. Мой Дневник – это роскошь, это мое лекарство, это то, что помогает мне держаться. Без него до двадцати лет мне не дожить. Я – это он, а он – это я. Мы оба недоверчивы.

Вторник, 22 октября 1986 года

В этой школе училась и моя мать. Она получила стипендию в числе первых студентов отделения изобразительного искусства, открывшегося в 1962 году. Так как я на нее очень похожа, старые преподаватели сразу узнают во мне ее дочь.

Она приехала из маленького поселка под названием Банес. Но поскольку дедушкин госпиталь, где она появилась на свет, находился в Гуантанамо, а там расположена американская морская база, у мамы было двойное гражданство, от которого ей пришлось отказаться, когда она сюда приехала: «Здесь быть американцем хуже, чем прокаженным». Когда ее родители собрались в Майами, она сказала, что останется на Кубе, и они вычеркнули ее из своей жизни. Оставшись одна, она стала «дочерью родины». Она не покидала школу ни в выходные, ни в каникулы, потому что никого здесь не знала. Иногда ее куда-нибудь приглашали гаванские подружки. Тем не менее лабиринты «Кантри-клуба», где располагалась Национальная школа искусств, знакомы ей куда лучше, чем улицы Гаваны. Школа просто великолепна: если смотреть на нее сверху, со смотровой площадки, она напоминает лежащую обнаженную женщину. Выстроена она из огнеупорного кирпича и стоит в окружении огромных живописных деревьев. Сейчас я сижу у фонтана – если продолжить сравнение, то это половой орган женщины, – и, пока я пишу, у моих ног льется вода. Школа построена по проекту трех архитекторов: двух итальянцев и кубинца по фамилии Порро; он тоже уже давно уехал, но до сих пор присылает маме перед Новым годом открытки.

Мама рассказывала мне, что поскольку в выходные ей некуда было деваться, она здесь рисовала и общалась с архитекторами. Поднималась вместе с ними на смотровую площадку, и они рассказывали ей, каким будет цирковое училище, которое потом так и не было построено. Ей было очень интересно размышлять с ними о том, во что же в конце концов превратится этот мир лабиринтов, если они сумеют его достроить.

В одну из таких суббот под вечер мама собиралась закончить то, что ей было задано, но поскольку у нее не было модели, она ушла подальше от школы, через пустырь, в сторону богатых коттеджей, которые к тому времени были уже покинуты. Она сняла свою форменную блузку, установила на мольберте небольшое зеркальце, раскрыла двойной лист бумаги и стала рисовать торс. Неожиданно она увидела приближающийся джип. Но, будучи бесстыдницей, и не подумала прикрыться, а продолжила рисовать как ни в чем не бывало.

Из джипа вылез человек, в котором мама узнала Че. Он был один и, по словам мамы, задал ей четыре сотни вопросов, если не больше. Она отвечала, не переставая рисовать. Через десять минут примчалась директриса с дежурными учениками; они остановились как вкопанные и молча взирали на происходящее. А мама, по-прежнему с обнаженным торсом, разговаривала с Че и рисовала. Когда он уехал, ее хотели наказать за то, что, не будучи моделью, она стояла обнаженной на бывшем поле для гольфа перед команданте Эрнесто Геварой. Но поскольку самым страшным наказанием было остаться на выходные в общежитии, а она и так там всегда оставалась, то ей еще немного поугрожали для вида, а потом отстали.

Мама говорит, что Че был обыкновенным человеком, ничего особенного в нем не было. Все ее спрашивают, произвел ли он на нее впечатление, а она всегда отвечает, что нет, это был нормальный человек, очень любезный. Она не любит приукрашивать.

Если я не потороплюсь, столовую закроют. И я лягу спать голодная.

Понедельник, 28 октября 1986 года

Сегодня нас везут на военные сборы.

Поскольку нам нельзя портить руки на полевых работах, ведь нам ими творить во имя будущего страны, было решено вместо сорокапятидневного пребывания в «школе в поле» послать нас на такой же срок в школу военной подготовки. Никто не хочет, чтобы повторилось то, что случилось с виолончелистом Андресом, который, работая в поле, порвал себе сухожилие.

Не выношу ничего военного! Даже модные ныне камуфляжные штаны меня не привлекают, но если я не поеду, меня исключат из школы, ибо, как гласит лозунг, «каждый кубинец должен уметь стрелять, и стрелять метко». Но оружие – это не для меня.

Мы с мамой договорились так: я беру с собой маленький приемничек на батарейках и оставляю ей список моих любимых песен, а она по мере возможности будет включать их в свои программы на радиостанции «Город Гавана». Она предупредила, что они не должны быть на английском – им разрешают передавать всего две песни по-английски в день. Это называется «музыкальная политика».

Никогда еще не держала в руках оружия. Не представляю такого человека, как я, стреляющим по мишени. Мама говорит, что давать оружие несовершеннолетним противозаконно. Она никогда ни с чем не будет согласна и не может примириться с действительностью. Она просила меня не ездить и все еще носится с идеей вместе уехать из страны. Но кто пришлет нам вызов из-за границы? Кто теперь будет с нами возиться? Об отце мы ничего не знаем – он как в воду канул. Фаусто женился. Теперь все зависит от нас двоих. Я должна ехать и уже сижу в автобусе. Я трезво смотрю на жизнь и готова учиться стрелять из автомата.

Мы будем уезжать на сборы в понедельник и возвращаться в пятницу. По крайней мере, в выходные я смогу бывать дома: на полевых работах я бы находилась безвылазно все сорок пять дней.

Мы едем в одном автобусе с музыкантами. Ну и шумят же они, боже ты мой! Все везут с собой инструменты, чтобы там заниматься. Это вдохновляет.

Вторник, 29 октября 1986 года

Мы на месте, но оружия пока в глаза не видели. Усердно записываем под диктовку непонятные вещи. Не знаю, то ли все это научная фантастика, то ли мы действительно когда-нибудь будем осваивать это оружие. Привожу отдельные куски из того, что мне диктуют, – мама обалдеет, когда это прочтет.

ГРАНАТА К ГРАНАТОМЕТУ МАРКИ «ВАЛЕРО», 50 мм

Граната состоит из:

•  яйцевидного корпуса,состоящего из двух частей, соединенных между собой резьбой;

•  стабилизатора,представляющего собой полый цилиндр, в котором передняя часть соединена внутренней резьбой с корпусом гранаты, а задняя часть имеет шесть стабилизирующих перьев,а перед ними – несколько сопловых отверстий, способствующих воспламенению пороха;

• 125 граммов тринитротолуола, являющегося взрывным зарядом.

В задней части настоящей гранаты имеется отверстие для установки автоматического предохранителя, удерживающего держатель детонатора. Этот предохранитель прижат пружиной, которая выбрасывает его наружу из ствола, после того как сгорит спресованный черный порох.

Ручная граната с рукояткой

Порядок действий: выдернуть чеку предохранителя и бросить гранату, которая по причине большего веса передней части теоретически (то есть предположительно) должна удариться о землю головкой взрывателя, освобождая пружину, что отделяет боек системы воспламенения, ударяющий по капсюлю (или, как пишут в старых учебниках, накалывающий его), начиная взрывную реакцию.

Несколько экземпляров гранаты было найдено в Теруэле (на месте одноименной битвы).

Эта граната известна также как «китайская» из-за своеобразной формы взрывателя, напоминающего традиционные шляпы китайцев. Что касается правил обращения с ней, то даже если граната находится в более или менее хорошем состоянии, нужно соблюдать исключительную осторожность, ибо используемое в ней взрывчатое вещество в высшей степени нестабильно и в сочетании с крайне чувствительным взрывателем представляет собой значительную угрозу. В качестве примера скажу, что бывали случаи, когда при попытке извлечь взрывчатку с помощью отвертки она детонировала при первом же прикосновении.

Технические характеристики:

• ШИРИНА: 56,5 мм.

• ДЛИНА: примерно 325 мм.

• ВЕС:?

• ВЗРЫВАТЕЛЬ: ударного действия.

• ВЗРЫВЧАТОЕ ВЕЩЕСТВО:?

• МАТЕРИАЛ: Рукоятка деревянная, взрывная оболочка металлическая.

Хотела бы я знать, почему мы должны все это записывать. Какое мне дело до того, как активировать гранату, чтобы она могла убить и тем самым обеспечить победу, которой я вовсе не желаю? Каждый должен иметь право и на поражение. Я хочу быть проигравшей, если альтернативой этому будет необходимость стрелять и кого-то ранить. Не думаю, что моего умения хватит, чтобы кого-то убить. Воевать или не воевать? Я полагаю, что сегодня это даже не вопрос. Все это чистой воды притворство.

Я приехала сюда, вооруженная книгами – это единственное, что сопровождает меня повсюду.

Не выношу маршировать после обеда, а о еде лучше не вспоминать. По сравнению с ней то, чем нас кормят в школе, выглядит вершиной кулинарного искусства.

Когда нам дадут винтовки, я буду осторожна: мне уже сейчас хочется застрелиться.

Вдалеке раскинулось море. Оно держит этот город в осаде. Я делаю глубокий вдох и ощущаю в своих бронхах соль. Меня успокаивает сознание того, что я могу отсюда куда-нибудь уплыть. Не знаю, куда, но в один прекрасный день уплыть навсегда.

В восемь часов мой приятель Маурисио, журналист, ведущий программу «Добрый вечер, город» вместе с мамой, назвал мое имя. Он поставил песню Спинетты [18]18
  Луис Альберто Спинетта (1950–2012) – аргентинский певец, музыкант, поэт и композитор, один из наиболее влиятельных представителей аргентинского рока.


[Закрыть], которая нравится мне больше всего: «Девушку» («Прозрачные глаза»); кроме того, мне передавали привет.

Они посвятили эту песню мне. Мама выполнила наш уговор. Я чуть не расхохоталась, когда она пожелала мне терпения там, где я нахожусь, но потом расчувствовалась. По щеке сползла предательская слеза: там, на радиостанции, продолжается жизнь, мы же здесь заперты, как в клетке, и учимся убивать неизвестно кого.

Девушка (Прозрачные глаза)

Луис Альберто Спинетта

 
Девушка – прозрачные глаза,
Куда спешишь,
Останься до утра.
Девушка – маленькая ножка,
Не убегай,
Останься до утра.
В моих объятьях поспи спокойно,
Пока не встанет солнце за окном.
Девушка – кожа как шелк,
Не убегай,
Твое время пришло.
И ничего не говори мне,
Девушка – мягкое сердце.
Когда все заснет, я украду у тебя один цвет.
Девушка – голос как птичья трель,
Куда спешишь,
Останься до утра.
Девушка – груди как мед,
Не убегай,
Останься до утра.
Поспи немного, а я тем временем построю
Воздушный замок у тебя на гладком животе,
Пока не встанет солнце и не заставит
Тебя до слез смеяться…
 

Среда, 30 октября 1986 года

Мы встали в шесть утра и вместо завтрака маршировали. Наконец появился лейтенант Роландо, мулат, который будет командовать всеми девушками. Он сразу обрушился на нас с угрозами, сальными шутками и вообще избрал по отношению к нам подлую тактику. Он ясно дал понять, что уделит женскому взводу особое внимание. Здесь-то, по его словам, и проверяется пресловутое равенство между мужчинами и нами. Поскольку я никогда не верила в это равенство и тем более в освобождение женщины, то к тому, что он говорил, прислушивалась не особенно. По мнению моей матери, освобождение женщины – это консервированная еда, чтобы побыстрее уйти из кухни; это хорошая стиральная машина, чтобы можно было стирать белье без всяких усилий, и так далее. Список каждая может продолжить. Если взять нас с мамой, то наше освобождение пока не наступило. Лейтенант заставил нас маршировать четыре часа подряд. Потом мы пообедали, но этим дело не кончилось – нас повели на знаменитые занятия по стрельбе в прибрежные скалы, которые здесь называются «собачьими зубами». Я ободрала себе колени и локти, порвала форменные оливковые брюки и вдобавок от напряжения у меня заболели глаза – приходилось все время целиться, а я никак не могла совладать с мушкой.