Текст книги "Все уезжают"
Автор книги: Венди Герра
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Совершенно очевидно, что мама боится будущего; она возбуждена и растеряна. Друзья, обучавшиеся в Советском Союзе, сидя в этой самой комнате, еще давно говорили: «Все развалилось». И вот теперь, кажется, мы видим груды и груды кирпичей; семьи воссоединяются, все возвращается. У мамы застывший взгляд. Не представляю себе, как мы сумеем разрушить нашу водную стену, аморфную и глубокую.
Надо дождаться новых сообщений, но неизвестно, последуют ли они.
Мама взволнована. Что будет с нами? Ее черные глаза буравят меня, словно допрашивают, она совсем сбита с толку. И как всегда в таких случаях, она закуривает и обращается к книгам. У моей матери имеются тексты на все случаи жизни. Она встала со своей софы, отыскала совсем ветхий томик… Потом снова легла, вытянув ноги и положив их на мои, и прочла медленно и нервно:
10 января 1990 года
Сегодня наконец открыла двери дома.
Было несколько настойчивых звонков из Института кино, говорили о ком-то, кто собирается снимать документальный фильм об Освальдо. Друзья тоже настаивали, но я не давала ответа до сегодняшнего утра. Не знаю, почему уступила, даже не позвонив в Париж, – будем считать, что действовала по вдохновению, и точка. Выпила кофейку, набрала номер и сказала: «Жду его сегодня».
Приехал человек с камерой. Чересчур красивый для этого пространства. Находиться рядом с ним в этой хрустальной шкатулке для меня невыносимо. Чувствую себя неуклюжей, спотыкаюсь на ровном месте и испытываю такую неуверенность в себе, что самой противно. Как это там обольщают? Я уже забыла. Вытаскиваю одну картину за другой – от времени они слиплись.
Разворачиваю холсты, и меня одурманивает запах: вспоминается все до мельчайших деталей, даже то, что мы ели в ту ночь, когда это было написано. Я смотрю и чувствую, что должна что-то рассказать… о том, что показываю этому чужаку с камерой в руках.
Теперь я вижу, что гостиная – это действительно хрустальная шкатулка. Мое лицо отражается в зеленоватой поверхности стеклянного столика пятидесятых годов. Здесь мы с Освальдо ужинали почти на уровне пола, прислонившись к черной софе. Ритуал состоял в том, чтобы перепачкать все вокруг, чтобы лечь на широкий стол и расстегнуть школьную форму, чтобы позволить ему обладать мною, преподнести себя, как подарок ко дню рождения, повиноваться его желаниям. О желаниях я теперь уже не думаю – не обращаю на них внимания.
Никто не поверит, что я оставалась верна Освальдо все это время. Но мы, мой Дневник и я, знаем, что это так, хотя я и произвожу впечатление нехорошей девочки.
У мужчины с камерой светлые глаза – я успела заметить это, когда он вошел, потому что после этого он смотрел только через объектив. Он такой высокий, что мне до него не дотянуться, и я ощущаю себя букашкой, когда он проходит рядом, не отрываясь от видоискателя, в который он ловит предметы, свет, формы, цвета, текстуру.
Он все обошел, снял каталоги. Выпить ничего не захотел. В первые два часа он на меня не смотрел – к чему обращать внимание на какую-то тень, когда речь идет о фильме, посвященном Освальдо. Остальное произошло неожиданно: я спокойненько устроилась в своей комнате, чтобы закончить вчерашние записи, как вдруг он вошел и уселся на кровать.
Как снимать в черной комнате, где нет достаточного освещения?
Я онемела. У меня нет разрешения на съемки в этой комнате, где столько картин. Хесус увез половину, но я понемногу пополняла наше персональное заповедное эротическое собрание, эту скрытую от чужих глаз Помпею.
Я лихорадочно соображала, что делать. Он поднял камеру и попросил меня продолжать писать. Продолжать значит продолжать – я так и сделала, стараясь сразу же переворачивать исписанную страницу.
Постепенно мой соглядатай отвоевывал у меня комнату, захватывая все ее образы. Боже, я же оставила свое нижнее белье на шкафчике с дисками, а он и там все обшарил. Да ладно, нравится мне эта застенчивость.
Когда наступило время обеда, я разложила салфетки на стеклянной поверхности стола. Мы сели, и я даже не спросила, проголодался ли он. Омлет с ветчиной. Листовая свекла с луком и китайским соусом. Персики в сиропе из болгарской банки с неистребимым запахом бриллиантина. Льняные салфетки и индивидуальные скатерки. Вода в стаканах янтарного цвета и молчание во время обеда.
Его зовут Антонио. Он снял меня за едой, потому что не мог удержаться, – его привлекает образ как таковой, содержание тут ни при чем. Я чувствую, что он наполнит им свою структуру потом, расставив все по своим местам.
Когда я принесла кофе, он высыпал на стол сахарный песок и пальцем нарисовал мою фигуру, точно изобразив мою прямоугольную прическу. Это был рисунок из шести частей, безукоризненный, четко выделявшийся на стекле.
Мы поговорили о моем Дневнике, о его детстве в аристократическом пригородном районе, о его матери с такой же, как у меня, прической на черно-белых фотографиях, о его навязчивом желании стать художником, о русском цирке и дне, когда он познакомился с клоуном Поповым, потому что нарисовал для него афишу. Потом он рассказал о своей последней короткометражке, и мы обнаружили общих знакомых. Я подумала, что мы вполне могли бы встретиться в одном из мест, куда оба заходили, но, очевидно, один из нас оказывался там через несколько минут после ухода другого. «Приходим и уходим, друг друга не находим». Я сказала ему, что скоро уезжаю, а он признался, что никогда не покинет страну.
Под конец он задал мне вопрос, на который я не смогла ответить: «Что ты собираешься делать в Париже?»
Ответа у меня не было. Я могла бы сказать, что еду из-за любви, но это было бы не только наивно, но и теперь, когда мы с Освальдо так отдалились друг от друга, неверно. Многомесячная разлука, долгое молчание, его насыщенная событиями жизнь и мое незавидное положение все это время – внезапно я ощутила, что живу, что благодаря Антонио вновь возвращаюсь в свой реальный мир.
Я не смогла ему ответить, как не смогла ответить и себе самой. По щекам медленно стекали две слезинки, подтверждая что-то такое, о чем я догадывалась, но не могла сказать. Париж постепенно терял смысл, растворяясь, словно в тумане. Антонио тихо ко мне приблизился и снял обе слезинки своими пухлыми губами. Он осторожно поцеловал меня, а я нашла его губы своими губами, и мы долго-долго не могли расстаться.
Я чувствовала, что ко мне возвращается жизнь, что я дарю ему желание, а он возвращает его мне в своей слюне, пахнущей мушмулой и мятой, мужчиной, солью и яблоком. Мы выпили все сразу и теперь сидели опустошенные и осоловевшие.
Было очень поздно. Мы провели вдвоем весь день и никак не могли разойтись. Для того чтобы он продолжил снимать и таким образом остался со мной, предложить ему мне было больше нечего. Закончилось все, что происходило с нами в этой хрустальной шкатулке. Все закончилось. Я так думала.
– Пожалуйста, дай мне почитать твой Дневник, – сказал Антонио, словно хотел все понять.
– Нет, ни за что, – разволновалась я…
…И с тяжелым чувством отпустила его, зная, что он не вернется.
Закрыв за ним дверь, я бросилась к сундуку под лестницей, вытащила оттуда наугад две тетрадки, а третью, ту, в которой только что писала, схватила с кровати. Потом метнулась к двери – он неподвижно стоял, поджидая меня с моими тетрадками, посреди мокрого сада. Шел дождь, но мы этого не замечали.
Не знаю, не знаю, не знаю, какого черта отдала ему Дневник! Я должна быть честной, хотя бы здесь: я доверила ему три тетради. Я всегда прячу Дневник от мужчин. А сегодня отдала его в руки неизвестного, пришедшего снимать фильм и назвавшегося Антонио. Одолжила вместе с моим разбросанным бельем, моей жизнью, моими убежищами и тайнами. Почему же я это сделала?
Не могу уснуть.
Звонит телефон. Наверное, Освальдо. В Париже уже утро.
И января 1990 года
Вчера вечером после разговора с Антонио я капитулировала. Это он мне тогда звонил. Я так и застыла, словно маленькая девочка, закутанная в черную простыню. И не могла унять дрожь.
Мы проговорили всю ночь. Он хочет ответить на то, что прочел обо мне.
Ему кажется, что жизнь становится насыщенней благодаря Дневнику, который является произведением искусства в ничуть не меньшей степени, чем любая из картин Освальдо. Он спрашивает, почему я никак себя не проявляю. От чего я прячусь?
Задание: он велел мне купить «Сад» [35]35
«Сад» (1951) – роман кубинской поэтессы Дульсе Марии Лойнас (1902–1997), которая с 1959 г. перестала публиковаться на Кубе и ушла во «внутреннюю эмиграцию».
[Закрыть]. Я его не читала. Говорит, я напоминаю ему Барбару, укрывшуюся за решетками своего дома. Мне знаком этот дом на улице Линеа – в детстве я заходила с мамой в его запущенный сад. Там еще сбоку есть часовня. Сейчас ее отгородили стеной, а тогда мы с мамой свободно заходили в маленький храм. Этот дом означает уход целого поколения, все они по-своему тоже как бы уехали. Заточив себя в мраморных стенах, они отбыли, хотя продолжали оставаться здесь. Льняные скатерти и поданные в нужную минуту бокалы – как будто ничего не происходило; там, снаружи, люди разрушали их порядки, они же продолжали ужинать в строго определенные часы за безукоризненно сервированными столами жалкой горсткой риса, и на их долю остались лишь воспоминания да безнадежно ветшающее имущество. Семья основателей, мертвое патио, «последние дни дома», который вот-вот обрушится, и некому его подпереть. Хочу прочесть «Сад». Узнать, какова эта Барбара.
Нужно сегодня отыскать у старых букинистов на Пласа-де-Армас какое-нибудь старое издание. А ведь за стенами, опоясывающими другой дом по улице «Е», Дульсе Мария Лойнас еще жива. Она жива сегодня и сейчас. Не могу в это поверить – шагаю вдоль стены и слышу звуки, доносящиеся из такого же полуразвалившегося дома. Вопреки всему она упрямо продолжает жить здесь и сделалась неприступной, нужной, необходимой, не сдвинувшись со своего места. Подвергнутая остракизму, она, можно сказать, налетала больше, чем многие боевые летчики.
Выхожу на улицу. Свет слепит мне глаза. Знаю, что в эту минуту, в то время как я разыскиваю его среди старых книг, Антонио читает меня.
Примечание: не встречались ли моя мама и мать Антонио когда-нибудь в шестидесятые?
13 января 1990 года
Звонила одна подруга и сказала, чтобы я остерегалась Антонио. Это проблемный юноша, и его уже предупреждали в связи с содержанием его фильмов. Кроме того, у него есть один большой недостаток: он слишком красив для того, чтобы быть таким умным.
Объясняю, что мне его прислало бюро Хесуса для съемок документальной ленты, премьеру которой они собираются устроить в Париже, и это интересный способ продвинуть работы Освальдо. Вообще-то они устраивают такое со всеми художниками, участвующими в проекте. Подруга посоветовала мне не быть наивной. По ее словам, Хесус играет за все команды сразу и умело использует ярлык «непредсказуемого», прилепившийся к Антонио. Она говорит, что мне пора научиться тасовать карты, иначе меня исключат из игры.
Ох, Хесус! Как я устала от твоих пустопорожних посланий, абсолютно загадочных для того, кому еще нет двадцати и кому трудно разобраться в твоих парадоксах. Когда ты остановишься? Почему тебе позволяют действовать подобным образом и все разрушать? Как понять страну, строго осудившую мою мать и в то же время столь снисходительно относящуюся к подобному субчику? Хесуса я остерегаюсь, но остерегаться Антонио – это то же самое, что остерегаться того, чем я теперь хочу стать; память о нем я сохраню в моем Дневнике. Я должна это сделать. Если я его больше не увижу, он не сможет появиться на этих страницах, и тогда я умру от печали, перестану существовать. Его поцелуи вознесли меня выше облаков, его мысли все больше и больше заполняют утерянные страницы. Если я не пишу, то потому, что удивительным образом нахожусь под прицелом его глаз. Это происходит, когда я смотрю его работы, разглядываю наброски историй, которые он хочет снять, если найдет для этого средства.
Звонок из Парижа – там все по-прежнему. Шума много, толку мало. Я жду, а Освальдо живет. Читаю «Сад», прогуливаюсь, делаю записи.
Примечание: как выглядит Антонио без одежды? Когда я дотрагиваюсь до его спины, то чувствую, как улетаю в какие-то неведомые пределы. Когда каждый день я раздеваюсь в одиночестве, то делаю это для него. Я стою и двигаюсь, как женщина, которую он покажет в своем внутреннем кино.
20 января 1990 года
Антонио наконец порвал мою красную юбку. Больше не могу ничего описывать, хотя в то же время мне не терпится обо всем рассказать. Но я боюсь Дневника и возможных последствий.
Боюсь того, что страстно люблю. Страшусь быть обнаруженной и сама себя обнаруживаю, сбрасывая покровы.
Дом – это отраженная в зеркале фантазия. Парки – вовсе не парки, они живые; его фильмы стали моим наваждением.
Где же Париж и что со мной происходит?
Мы с Антонио сошлись прямо на ковре гостиной, где я наконец выплеснула все накопившееся за это время отчаяние. Он сразу достиг места, где сосредоточено наслаждение, давшее начало всем женщинам моего генеалогического древа, раскосым и пылким, откуда появилась и я, – это безмерное наслаждение, от которого родится моя дочь, и я выпущу ее в жизнь; он достиг той самой точки, где я понимаю себя все больше и больше, пока тело погружается в прекрасную боль, которую неотвратимо и откровенно воплощает собой и вызывает во мне Антонио.
Я делаю три глубоких вздоха – он всегда меня об этом просит, когда я разражаюсь слезами или дрожу от наслаждения, испытываю чувство вины или прошу прощения. Он принес обратно мои тетрадки, но не хочет сейчас мне ничего отвечать. Он призывает меня жить. И тогда изменится дрожащий почерк, пропадет страх перед всем и вся.
Прости, Дневник, что больше ничего не добавляю – пришла пора жить. Не хочу обманывать и в то же время не могу сказать, что происходит.
А происходит все, и это самое хорошее, что я могла бы сказать.
Город заливает море, и я пальцем не пошевелю, чтобы его сдержать.
На ковре видны отпечатки тел.
У Антонио два алмаза в ушах, третий алмаз – на его члене.
Антонио блистателен и без алмазов – его свет будит меня и ночью; его красота огромна и поглощает меня без остатка.
Вот отрывок из «Сада», который моя мать берегла для меня: «Я хотела бы постепенно завладеть тобой до такой степени, чтобы, после того как я буду поглощена и выпита до дна, у тебя бы не осталось ни единой капли для утоления чьей-то жажды…»
Апрель 1990 года
Не писала несколько недель; Антонио не вернулся. Освальдо перестал звонить.
Об Антонио ходят ужасные слухи; не могу в них поверить. Он бы не уехал вот так, не простившись. У меня осталось несколько его лент, где заснято мое тело, где я предстаю голой, где я принимаю душ и говорю перед камерой, а сзади звучит его голос. Я ставлю их в свой видеопроигрыватель и плачу, плачу, и меня утешить некому.
Для чего нужен Дневник, если я ему лгу?
Кто я и чего хочу?
Где ты, Антонио? Объявляю еще одну дневниковую забастовку до тех пор, пока мне его не вернут, пока я не увижу вновь его светлые глаза и он мне сам не скажет, почему тоже меня покинул.
Где он скрывается и от кого? Эти слухи не могут быть правдой. Я им не верю.
21 апреля 1990 года
Сегодня вечером в мою дверь постучалась старая женщина: классическая бабушка из сказок, седовласая и красивая, с красным конвертом в руке. Когда она мне его вручала, то дрожала так, что губы ей не повиновались. Насилу вымолвила: «Тони не уехал, он на Кубе».
Она не захотела войти, поцеловала меня и медленно побрела обратно через сад.
Открывая конверт, я уже знала, прекрасно знала, что где бы он ни написал это письмо, оно несомненно было прощальным.
«Восхитительная Луна!
Спешу ответить твоему Дневнику:
Боль – это розовый комментарий к желанию быть все время с тобой. Молчание не так болезненно, как твое отсутствие. Марти должен был бы сказать: „Быть свободными, чтобы быть любимыми“ [37]37
Перефразированное высказывание Хосе Марти: «Быть просвещенным, чтобы быть свободным».
[Закрыть]. Удержаться и не сунуть руку под твою красную юбку, чтобы дотронуться до тебя и испытать блаженство, – вот чем бредил аутист или простой смертный, только влюбленный. Хочу проделывать это снова и снова, хотя это означало бы вернуться к жизни. „Жить жизнью“, сказал бы Портабалес [38]38
Гильермо Портабалес (1911–1974) – кубинский певец, гитарист, автор песен.
[Закрыть]. С каждым разом я все больше становлюсь твоим, окончательно и бесповоротно. Скучаю по тебе.А значит, твой пупок, твой язык, твои мысли, твое желание, твои позы, наблюдать, как ты сидишь и беседуешь, вести тебя по дому, завороженную пространством, надеть шапку, и тут же твоя шея, и твои уши, и твой второй профиль, сделанный по мерке желания, твое летящее лицо, твоя свеча, твой зонтик, твой берег, твоя устремленность куда-то, твой цветок, твоя влага, твоя молитва, твоя обнаженность, твоя река, твоя грусть, твои пальцы, уголок твоего глаза, твои мокрые волосы, твоя схема, твоя поддержка, твои уловки, твое знамя, твой пупок – еще раз, – твои коротко подстриженные ногти, твои соски, твои живот, твои голос, твое пробуждение, твое недовольство, твой гнев, твой выбор, твоя величавость, ты сама, ты, опускающая руки, твоя высота, твоя спина, твой фрукт, твоя походка, твое окно, твой дождь, твое небо, твой век, твой закон, твое фото, твой запах всеобщего пола самки-самца, твой портрет в памяти, твой образ, когда я мастурбирую, твое вдохновение, твои вкусы, твоя история, твоя семья и твой дневник, что одно и то же, твое прошлое, твой день рождения, твои волосики на теле, твои звуки, твое имя, мир, динамизм, сила, культура, пыл, родина, бесконечность, пробуждение, роды – все это есть и будет общая грань, где рождается твой запах во мне, где „сто раз умру я и еще сто раз“, чтобы стать тем, кто будет вечно искать тебя, снова влюбляться, любить, целовать, упиваться, обожать, прижимать к животу и кричать из глубин своего воображения, что без тебя я никто и хочу заново появиться на свет, зная, что ты есть, что ты присутствуешь в памяти любви. Я все ищу твой запах и с каждым разом подхожу все ближе и ближе…
Луна, я беспокоюсь, что ты будешь презирать меня за то, что я обращаюсь к тебе с подобными упреками, – ты это действительно так воспринимаешь? Ведь после моих откровений я не должен был бы говорить о том, чего недостает твоему Дневнику, а значит, и твоей жизни: признания фактов, к которым следует относиться с должным вниманием. Невозможно рассказать о чьей-либо жизни, не рассказав о событиях, которыми она была отмечена. Или ты так глубоко затаилась, что не слышала, например, о том, что несколько наших офицеров были расстреляны за измену родине, что Рейган стал президентом, победив Картера, что социалистический лагерь бросил нас на произвол судьбы и что Алехо Карпентьер [39]39
Алехо Карпентьер (1904–1980) – кубинский писатель, много лет проживший в Париже, будучи представителем Кубы в ЮНЕСКО.
[Закрыть]тоже умер в Париже?Не знаю, для чего я все это говорю. Как не знаю и того, зачем я примкнул к диссидентам, которых причисляет к врагам не только политическая власть, но, к сожалению, и они сами. Я скучаю по тебе и знаю, что буду скучать все больше и больше.
„Салон – это целое пространство, занимаемое скульптурами; это высокие конструкции: зеленые ноги вздымаются к потолку, они обуты в зеркала в форме молний…“ Для чего это и куда ведет?.. Почему ты выбегаешь на улицу, узнав о гибели Сальвадора Альенде?
Контекст, сумма, отражение событий. „Арт-Улица“ – что это такое. Открой двери людям, чтобы они поняли, что может произойти.
Кровь: твои суждения, твои мысли, твои размышления о крови.
Мысли о крови: Ангола. С семьдесят девятого года там воевали кубинцы, туда поехало множество народа, это было то, что мы называли „пролетарским интернационализмом“… Мы никогда не узнаем, сколько крови было там пролито. А беглецы на плотах, их кровь ведь тоже лилась? А наркогенералы, оставшиеся без своих лабиринтов? Румынская пара диктаторов была расстреляна в Рождество прошлого 1989 года после суда, который был записан на видео и транслировался телекомпаниями всего мира. Казнь президента Румынии Николае Чаушеску и его жены Елены преподносилась в контексте „борьбы с мягкотелостью“. 15 октября 1978 года новый конклав избрал польского кардинала Кароля Войтылу преемником Святого Петра, нарушив более чем четырехсотлетнюю традицию избирать на папский престол только итальянцев. 22 октября он был провозглашен верховным понтификом и принял имя Иоанн Павел И. 13 мая 1981 года Али Агджа стреляет в Иоанна Павла II на площади Святого Петра в Риме, и Папа едва не погибает.
В 1986 году взрывается „Челленджер“ – американский космический корабль последнего поколения, – и погибает учительница. Налицо еще одно поражение империализма. Майкл Джексон переживает триумф со своим „Триллером“. Восьмидесятые годы начинаются смертями и расставаниями. 8 декабря 1980 года 1 возле своего дома в Нью-Йорке убит Джон Леннон, лидер и основатель „Битлз“, политический и общественный активист. Мир его оплакивает, песня „Imagine“ звучит по всему земному шару, рок и западная поп-культура в трауре. 25 декабря 1980 года от отравления алкоголем погибает Джон Бонэм, ударник группы „Лед Зеппелин“; спустя несколько месяцев Джимми Пейдж объявляет о роспуске группы. 11 мая 1981 года умирает от рака Боб Марли, крупнейшая величина в мире музыки регги; в мае 1982 года распадается „Иглз“, одна из ведущих групп семидесятых годов, игравших кантри-рок; ее участники заявляют, что вновь соберутся, если только „ад замерзнет“ (когда это случится, одному Богу известно). Не забудем про Никарагуа, когда Сандинистский фронт потерял власть, проиграв выборы… Сколько кубинцев пролило там свою кровь? А в Панаме? А те, что погибли на Гренаде, – и все мы верили, что они „пожертвовали собой во имя родины“. Так нет же! Теперь я вспоминаю диверсию у берегов Барбадоса, когда был взорван самолет, на котором летела кубинская сборная по фехтованию, и энергичный и мужественный кубинский народ должен был оплакивать погибших, а виновные в этом преступлении – трепетать от страха. Они трепетали? 20 декабря американские войска вторгаются в Панаму, целые кварталы в столице разрушены, Норьега свергнут, множество убитых… Панама, Гренада и Тортоло, Сальвадор, диктатуры в Аргентине, Чили и Парагвае, покушение на Рейгана, советские руководители… В общем, задумайся над тем, какое море крови было пролито по чьей-то воле.
А еще был убит Улоф Пальме.
В качестве лидера социал-демократов Пальме занимал различные министерские посты, а в 1969 году стал премьер-министром. Полемизируя со своими противниками, критиковал США за войну во Вьетнаме и позицию в вопросах ядерного разоружения, а также политику апартеида в Южной Африке, в то же время поддерживал Организацию освобождения Палестины и Фиделя Кастро.
Его убийство, произошедшее 28 февраля 1986 года, до сих пор не раскрыто, по-прежнему исследуются различные версии случившегося. Кристер Петтерссон, признанный виновным в убийстве Пальме и осужденный по этому делу, в конце концов был оправдан.
14 июня 1986 года скончался Хорхе Луис Борхес, великий мастер. И хотя его творчество по идейным соображениям скрывали от нас, его книги или их копии – зачастую переписанные от руки и зачитанные до дыр – тайно, но неостановимо ходили по рукам… Помню, как корил меня приятель, когда я сказал, что Николас Гильен пишет лучше.
Данные, относящиеся к Берлинской стене: за годы ее существования было зафиксировано около 5000 „побегов“ в Западный Берлин; при попытке перелезть через стену 192 человека были убиты и еще 200 – тяжело ранены. К числу удавшихся попыток относится побег 57 человек 3, 4 и 5 октября 1964 года по 145-метровому тоннелю, прорытому западноберлинцами. Широко известна неудачная попытка, предпринятая Петером Фехтером, который был ранен и умер от потери крови на глазах у западных репортеров 17 августа 1962 года.
Продукты от СЭВ – Совета экономической взаимопомощи – пока еще болгарские консервы, польский фаршированный перец, русская тушенка, маленькие рынки, а запах, Ньеве, какой запах!.. Такое не забывается. „Россия уже столько не помогает, и это заметно“. Почему? 1985 год. Появляется Горбачев. Первый президент СССР. С его приходом все меняется, и мы ощущаем последствия этих перемен на расстоянии. На Кубе больше не продается „Спутник“, к огорчению твоей мамы, и запрещены слова „гласность“ и „перестройка“. Как все это сказалось на нас, живущих на улице Ховельяр? Для чего перечислять всех тех, кто родился одиннадцатого? Разве нам не нужно знать, что они означают для тебя? „Моя мать уже делится со мной тем, о чем раньше не осмеливалась говорить вслух“. Какая любовь?! Нам нужно знать, что скрывала от тебя твоя мать и почему.
Разумеется, я помню, что у нас был свой космонавт. Ох! А еще „Сто лет одиночества“. Не забывай и недавнее прошлое: фильмы, появившиеся в ушедшем году.
„Бэтмен“
„Новый кинотеатр „Парадизо““
„Женщины на грани нервного срыва“
„Секс, ложь и видео“ (Золотая пальмовая ветвь в Каннах)
„Общество мертвых поэтов“
„Пир Бабетты“
Не забудь, что 5 октября прошлого года Далай-лама получил Нобелевскую премию мира, и это уже история. И что 7 марта того же года возник скандал вокруг „Сатанинских стихов“ Салмана Рушди, и Иран разорвал отношения с Великобританией.
Не забудь, что все это имеет то значение, которое ты ему придашь. Только твое тело и твоя душа, твой внутренний мир могут судить меня и понять, что я чувствую, зная, что когда ты все это прочтешь, я уже стану прошлым. Отнесись к прошлому с уважением. Не забывай меня.
Не сотрудничай с беспамятством. Следуй за воспоминанием, пусть оно даже пустое, но какое уж есть! Какое нам было дано понять. Где ты была, когда происходило все то, о чем я тебе рассказываю. Где ты сейчас, что делаешь, пожалуйста, не лги Дневнику, пиши всегда правду – это самое маленькое, что ты можешь потребовать от самой себя… Кто-нибудь сообщит тебе, где я нахожусь. Где я оказался, вместо того чтобы быть рядом с тобой и диктовать это тебе в Дневник.
Хорошо я поступил или плохо, со временем узнаю.
А пока главное – не забывать.
Сто раз умру я и еще сто раз,
И мои жизни явятся в обличье того, кто так тоскует по тебе,
Нагой и влажной, устремившейся навстречу
Желанию пронзенной быть самой же.
В конце концов, когда уж от души почти иль вовсе ничего не остается,
Лишь в этом суть влюбленных двух союза.
Твой
Антонио, 1964–1990»
Апрель не знаю какого числа 1990 года
Дорогой Дневник! Все уезжают, все меня покидают. Большинство устремляется наружу, Антонио же избрал безыскусный путь внутрь, сопряженный с удушьем, клаустрофобией и сыростью.
Различные образы, ассоциирующиеся с неким коллективным чувством, способны захватить человека в плен.
Дорогой Дневник! Разве мы этого достойны? Не загоняйте меня больше в ловушку, я этого не выдержу.
Два маленьких алмаза, что были в ушах у Антонио, прикреплены к письму и поблескивают двумя стрекозками, даря мне свой свет, в то время как перед ним сейчас непривычная темнота. Пусть кто-нибудь скажет мне, что делать. Я совсем растерялась. И хотя пытаюсь перейти улицу, чтобы встретить его, и вхожу в кинотеатр, все напрасно – я его не увижу. Он скрылся, отправился в неизвестное мне внутреннее путешествие. Что это за путешествие? Как могла подвести его к этому какая-то идея или чувство?
Снимаю свои прежние сережки, те, что подарил мне Освальдо, освобождаюсь от них не без боли. Алмазики Антонио блестят на их месте как никогда в эту странную гаванскую ночь. Это только наша ночь, и я, обнаженная, «на седьмом небе и в алмазах», позирую для него и смотрю его фильмы. Ем из его любимой тарелки, готовлю те же блюда, которыми мы лакомились вместе, я – это он и одновременно я, слившиеся в особом прекрасном танце. Он всегда встретит во мне небывалую свободу.
Таков ритуал, связанный с алмазами, с их светом, с моей памятью о тебе.
Touche [40]40
Прикосновение (фр.).
[Закрыть]
Никто до тебя не смог к этому прикоснуться… Это как расколоть орех.
Как вдребезги жизнь разбить и обратно вернуться.
Никто не смог погрузиться туда так сокровенно, как это делаешь ты.
Мы с тобой одной крови и соединены таинством прикосновения.
Никто до тебя не мог разгадать шифр моего желания.
Ты помнишь, откуда я родом.
Я рядом всегда, с самого рождения.
Ты владеешь тайной прикосновения, и когда раздеваешься,
Я уже предвкушаю его,
Ощущаю своею плененной плотью.
Никто не в силах нас оторвать друг от друга.
Мы с тобой наверху,
На самой вершине,
И пусть Гавана за окнами
Нас подождет.
22 апреля 1990 года
Иду к маме, на улицу Ховельяр, к себе домой… Начинаю понемногу прощаться. Иду на цыпочках, глядя себе под ноги, чтобы не угодить в лужу. Вот где меня бросил Освальдо, но теперь я уже знаю о существовании Антонио, а это означает, что я тоже существую и что мое тело мне повинуется.
Улица напоминает сцену из фильма Томаса Гутьерреса Алеа [41]41
Томас Гутьеррес Алеа (1928–1996) – кубинский кинорежиссер, работавший как в игровом, так и в документальном кинематографе. Видный представитель нового латиноамериканского кино.
[Закрыть]. Ничего не меняется, и все продолжается. Я гляжу на людей, а люди издали глядят на меня, и вместе мы составляем один компактный механизм, перемещающийся по пропитанному солью городу. Вижу газету и подхожу, хотя никогда не читаю газет.
Думаю об Антонио. Он просил быть в Дневнике откровенной, сохранять ясность и твердость. Он просил, чтобы я изливала душу и прямо говорила о том, что рассказывала ему. Так и сделаю. Мама давно и безуспешно разыскивает журнал «Спутник»; в поисках любимого журнала она обошла все киоски, но вместо него там теперь продаются какие-то желтые издания типа буклета под названием «Афиша». Культурный гид по городу. Путеводитель, который за пять сентаво направит нас в кино и театры, где мы сможем поднять себе настроение и немного отвлечься, чтобы время прошло побыстрее.
Пытаюсь раздобыть для матери хотя бы старый номер «Спутника», но тщетно.
Как мне отыскать Антонио? Какой ритуал поможет добраться до него?
Играть с огнем. Играть со страхом.
Кто я? Чего хочу? Куда стремлюсь? Ощущаю на губах налет соли, которую приносит ветер в моем городе.
Почему Антонио появился в моей жизни как какой-то сигнал? Что теперь будет? Что ты хочешь мне сказать?
Окончательные итоги и исповедь
Все последние годы я была для него натянутой стрелой, обнажаясь каждый день, как впервые, учась преображаться, как того требует связь двух художников, чтобы иметь продолжение. Я ускользала, словно плавучие водоросли, когда, охваченный страстью, он искал меня под простынями, и тайком вытягивалась перед зеркалом, в то время как его модели раздвигали ноги в мое отсутствие.
Я знала ревность и маску ревности, зависимость и терзания, начала переводить ложь в великолепные версии, чтобы успокоить мучительную тревогу. Он научил меня пользоваться всеми приборами на его стеклянном столе, едва возвышающемся над полом, управляться с китайскими палочками и разбираться в самых дорогих духах.
