Текст книги "Под чужим небом"
Автор книги: Василий Стенькин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
От Семенова не было никаких вестей, и Тарову порою казалось, что атаман забыл о своем обещании.
В первых числах февраля позвонил капитан Якимото. Тарова вызвали к начальнику ЯВМ. Это была вторая встреча с генералом Янагитой. Ермак Дионисович не спеша поднимался по лестнице. Неожиданный вызов насторожил и взволновал.
Войдя в кабинет генерала, Таров увидел Семенова, и сразу же камень от сердца отвалился.
Янагита и Семенов сидели за низким столом. На столе – открытая бутылка чуринского коньяка и яблоки в узорной тростниковой корзине.
Таров встал на колени и приветствовал генералов так, как того требовал строгий японский этикет.
– Окажите, Таров, вы довольны своей службой? – спросил Янагита, ставя рюмку на столик. Он показал жестом, чтобы Таров поднялся.
– Я счастлив, ваше превосходительство, что смог вручить свою судьбу в ваши руки, – учтиво ответил Ермак Дионисович, продолжая стоять на коленях.
– Встаньте, капитан, – сказал Семенов по-русски. В его голосе послышалось недовольство. Таров встал.
– А все-таки, как вы сами оцениваете? – допытывался Янагита.
– Вам виднее, ваше превосходительство. Мудрая японская пословица говорит: кто смотрит с холма, тот видит в восемь глаз...
Янагита остался доволен таким ответом, улыбнулся и Семенов.
– Генерал Семенов ходатайствует о вашем выдвижении. Я рад удовлетворить просьбу нашего дорогого друга и перевожу вас на офицерскую должность. Однако, по нашим законам офицерские звания присваиваются только военнослужащим, закончившим специальные японские школы. Я попробую добиться исключения для вас, но наперед ничего не могу гарантировать... Пока можете носить погоны русского офицера. Вы, кажется, капитан? – спросил Янагита и посмотрел в сторону Семенова, видимо, ожидая подтверждения от него. Семенов понял вопрос и кивнул. – И еще одно: наш дорогой друг просит разрешения иногда сопровождать его в качестве переводчика. Я даю согласие и на это. Надеюсь, что службу свою вы будете исполнять прилежно?
– Можете не сомневаться, ваше превосходительство. Я постараюсь доказать мою преданность великой Японии.
Вскоре Тарова назначили помощником начальника монгольского отделения. В первый же день его принял начальник отделения, майор Катагари. Он расспросил Тарова о его прошлом, объяснил в общих чертах задачи, стоящие перед отделением. Коротко он выразил их так: ведение разведывательной работы против МНР и Советского Союза, в первую очередь, сбор информации о воинских частях, их командном составе, вооружении и боевой готовности. Прямые обязанности объяснил Тарову капитан Токунага, который потом руководил его работой.
Кабинет, в котором работал Таров и капитан Токунага, размещался на третьем этаже. Единственное окно выходило на набережную. Отсюда хорошо была видна Сунгари и даже различались запорошенные снегом кусты на левом берегу.
Токунага оказался очень общительным человеком. Не прошло и недели, а они уже были добрыми приятелями и обращались друг к другу на «ты».
Капитан рассказал, что он родился в Токио, окончил юридический факультет Токийского университета и училище службы безопасности, в Харбине работает шестой год, жена Хидэко с двумя детьми живет в Токио у его родителей. Отец работает в префектуральном суде.
– Почему семью не везешь сюда?
– О, это политический вопрос, Таров! Если сказать коротко, считаю обстановку здесь неустойчивой.
– А если откровеннее?
– Видишь, ли Таров, вся наша деятельность тут имеет одну цель – подготовку войны против России. Раньше я был ярым противником войны, считал ее не только бесперспективной, но и трагической для Японии. Потом, когда мы создали хороший плацдарм и миллионную Квантунскую армию, я стал выступать за войну. Последние события опять поколебали мою решимость. Ты не слышал? О, ошеломляющая новость! Русские окружили и разбили под Сталинградом трехсоттысячную немецкую армию. Взяты в плен фельдмаршал Паулюс, двадцать четыре генерала, две с половиной тысячи офицеров и без малого сто тысяч солдат. Фюрер объявил трехдневный траур... Если такую мощь русские двинут на Восток...
Токунава осекся на слове и посмотрел на Тарова. Ермак Дионисович понял смысл его вопросительного взгляда.
– Токунага-кун[10]10
Форма дружеского обращения, с оттенком фамильярности.
[Закрыть], я строго придерживаюсь правила: никому не передавать содержания разговоров, которые веду наедине с друзьями. Поверь мне. И если когда-нибудь я нарушу это правило, можешь плюнуть мне в глаза...
– Спасибо, Таров-кун. Я закончу мысль: тогда Японии будет очень нелегко. Я люблю мою страну, готов идти на смерть за нее... А вообще от политики надо подальше держаться.
– Невозможно, капитан: мы же на передовой линии.
– Это верно, но тем не менее... Лучше говорить о женщинах. Хочешь, сведу тебя в одно заведение? На Китайской, тут недалеко.
– Если возьмешь шефство надо мною, Токунага-кун. Мне не приходилось бывать. Не знаю, как там вести себя, наверное, попаду впросак.
Отделение подбирало и готовило шпионов, террористов, диверсантов. Агенты, прошедшие обучение, перебрасывались на территорию Монгольской Народной Республики и СССР, в районы дислокации советских и монгольских войск.
Капитан Токунага прилично владел русским языком, но его познания в монгольском и маньчжурском ограничивались фразами вроде: «дайте закурить», «я голоден, накормите», «не найдется ли выпить» и тремя-четырьмя крепкими словосочетаниями.
Токунага, а потом и начальник все чаще стали брать с собою Тарова на встречи с агентами из числа монголов и маньчжуров. Скоро это вошло в правило, и Таров знал почти о всех шпионах, подобранных отделением. Но знать агента в лицо, знать его кличку или фамилию, даже биографию – это только полдела. В чужой стране лазутчик будет выступать под вымышленной фамилией, выдавать себя за другого человека. Поэтому важно было заблаговременно выяснять, когда, где с какой легендой он перебрасывается. Начальник отделения майор Катагири – тот самый майор, который когда-то допрашивал его вместе с Юкавой, – и капитан Токунага, видно, хорошо понимали это и вовремя, под самым носом у Тарова, захлопывали ларчик. Необходимо было применить тонкое искусство разведчика, напрячь способности к анализу и логическому мышлению, чтобы добыть нужные сведения.
X
Наступила весна. Ярко зазеленела трава, на деревьях появились клейкие листья, заклубилась белорозовая дымка в садах, распустились цветы. Своенравная Сунгари унесла в море скопившиеся за зиму мусор и нечистоты.
Капитан Токунага в субботу пришел на службу в отличном расположении духа. Одет он был по-весеннему. Светлый костюм, цветастый галстук, шелковая рубашка салатного цвета.
– О, Токунага-кун, ты сегодня великолепен! По какому поводу? – воскликнул Таров, выходя из-за стола. Он пожал руку капитану. – У тебя день рождения?
– Нет, Таров-кун. Сегодня начинается праздник ханами – праздник любования цветами. В такой день все должны быть нарядными...
Ермак Дионисович знал эту отличительную черту японцев. Они с детства приучаются понимать красоту природы, видеть прекрасное в окружающем мире. Японец может часами стоять на берегу моря, любуясь бирюзовыми волнами; пойти далеко в горы, чтобы подивиться причудливо изогнутым веткам сосны, одиноко стоящей на вершине; слушать шум водопада или пение птиц в саду; умиляться стрекотом цикад или кузнечиков в траве. В простом камне, обросшем мхом, он способен увидеть бесконечные формы и колоритное многоцветие японских островов. Неутолимая любовь к природе, эстетически развитое воображение японцев породили множество праздников: ханами – любование цветами, цуками – любование луной, юкими – любование снегом.
Таров высказал неподдельное восхищение тем, что природа занимает большое место в жизни японцев. Токунага был польщен.
– Ты хорошо понимаешь японский характер и наш образ жизни. Не всякому иностранцу это дано. Есть предложение: завтра поехать на левый берег Сунгари. Расцвели черемуха и дикая вишня. О, это прекрасно! Приглашаю. Как?
– Если не помешаю... Ты с кем едешь?
– С приятелем. – Токунага, видимо, понял немой вопрос Тарова и пояснил. – В колледже вместе учились. Он врач, служит на станции Пинфань...
– Город такой? – спросил Таров, сдерживая волнение. В его мозгу моментально сработала мысль: «Может быть, это новая ниточка к пинфаньской тайне».
– Нет, железнодорожная станция, небольшой гарнизон.
– Что ж, Токунага-кун, я рад принять приглашение. Честно говоря, я подумал, что ты едешь с женщиной.
– Для женщин бог создал ночь, – Токунага потешно щелкнул языком и пальцами, уселся за рабочий стол. Он выложил перед собою фотографию неизвестного мужчины и долго всматривался, пуская к потолку кольца дыма. Таров тоже взглянул на карточку.
– Что за тип? – спросил он с небрежным тоном, видя, что на карточке заснят не японец.
– Уйгур. Весьма образован, внешность представительная, а болван. Смотрю и думаю, стоит ли возиться с ним дальше.
– Мой первый шеф, генерал Тосихидэ, в подобных случаях так говорил: сколько не шлифуй черепицу, она не станет драгоценным камнем.
Ермак Дионисович не сомневался: капитану известна эта фамилия, и он не ошибся.
– О, ты был знаком с генералом Тосихидэ?
– Да, и считаю это за счастье. Умнейший человек!
– Не зря взлетел на такую высоту.
В воскресенье, в десять часов утра, как обусловились накануне, Таров пришел на пристань. Токунага и его приятель уже ждали. Они стояли на причале, курили и любовались мощным в эту пору течением Сунгари.
– Здравствуйте! Простите великодушно за опоздание, – извинился Ермак Дионисович.
– Нет, нет, ты не опоздал, – сказал Токунага, ответив на приветствие Тарова. – Мы приехали пораньше и не жалеем: река восхитительна, сейчас она похожа на нашу Сумидагаву...[11]11
Сумидагава – река, протекающая в Токио.
[Закрыть] Знакомьтесь, пожалуйста.
– Кисиро Асада, – назвался приятель капитана и поклонился. Ермак Дионисович тоже отвесил поклон и пожал узкую, как у женщины, ладонь Асады с длинными тонкими пальцами. Асада был высок ростом, чуть ниже Тарова, и строен.
– Думаю о том, что был прав мудрец, открывший истину, что в одну реку нельзя войти дважды, – пошутил Асада, обращаясь к Тарову. – Простая мысль, а какая глубина!
– Говорят, все гениальное – просто. А нельзя ли, Асада-сан, истолковать эту истину расширительно? Скажем, так: с одним и тем же человеком нельзя встретиться дважды? Ведь люди тоже меняются. По крайней мере, идет постоянное обновление клеток.
– Пожалуй, – согласился Асада. – С известными допущениями, разумеется. Убеждения и характер человека меняются не так быстро, как клетки его организма.
– Свел на свою голову двух философов. Боюсь оказаться третьим лишним, – сказал со смехом Токунага. – Я подсмотрел хорошую лодку, вот там. Пойдемте...
Китаец-хозяин моторки издали заметил господ-японцев. Он выбежал навстречу и, не переставая кланяться, предложил свои услуги. Из носового ящика достал чистые коврики и застелил сиденья. Не меньше часа они катались по Сунгари. Для громоздкого корпуса мотор был слабоват, он оглушительно и надрывно ревел, а лодка не набирала большой скорости. Впрочем ни Таров, ни его спутники тогда не замечали этого, восторгаясь еще не кончившимся весенним половодьем и красотою берегов.
Потом лодка причалила к песчаной косе, и они высадились. Метрах в двухстах от берега поднимались раскидистые кусты черемухи. Легкий ветер доносил их терпкий запах до самой реки. Дальше, немного правее, высились ажурные кроны маньчжурского орешника. На ветках покачивались буровато-зеленые серьги соцветий. Тут и там попадались гладкие валуны, валялись коряги, выброшенные рекой.
Японцы подолгу стояли возле каждого куста, камня и коряги. Они обменивались одними восклицаниями, которые филолог определил бы как «междометия, выражающие чувства радости и восхищения».
Китаец-перевозчик ожидал их. Он хлопотал возле лодки, отчищая пятнышки на ее белоснежном корпусе, которые, должно быть, мог заметить только хозяин. При виде пассажиров китаец раскатал засученные штанины и стал суетливо собирать тряпки и разложенные на них инструменты.
За все время, пока были в лесу, Тарову так и не удалось поговорить с Асадой. Между тем поездка была удобным случаем для того, чтобы завязать знакомство с ним, и Ермак Дионисович не хотел упускать этой возможности.
Но японцы долго находились под впечатлением путешествия. И в городе они еще продолжали любоваться природой: белоцветными акациями, могучими вязами, каштанами, на которых природа щедрой рукой расставила роскошные свечи.
Остановились возле отеля «Модерн». Таров предложил зайти в ресторан. Токунага согласился, а Асада возразил. Он пригласил их к себе домой на чашку чая.
– О, домашний час – это превосходно! – воскликнул капитан. – Но нам не хотелось бы причинять беспокойство тебе, Асада-кун, и твоей несравненной супруге Фусако. Верно я говорю, Таров-кун?
– Да, конечно, – подтвердил Таров, хотя ему очень хотелось побывать v Асады. Этот визит, несомненно, закрепил бы их знакомство.
– Никакого беспокойства. Мы будем рады дорогим гостям. Вы сделаете нам большое одолжение...
Взаимный обмен любезностями кончился тем, что приглашение было принято. Асада жил в Новом городе, занимал половину двухэтажного особняка.
Дверь открыла молодая китаянка. Она сложила перед собою руки и замерла в поклоне, пропуская хозяина и гостей. Сняв обувь, прошли в гостиную. Как во всех японских квартирах, пол был устлан татами– плотными циновками. На передней стене токонама – ниша с двумя полочками. На верхней полочке – эстамп, на котором изображена Фудзияма со снежной вершиной, на нижней – ваза с цветами. Мебель самая необходимая. Ничего лишнего.
Через минуту тихо вошла Фусако, в ярком шелковом кимоно, перехваченном в талии широким поясом.
– Оку-сан[12]12
Вежливое обращение к жене.
[Закрыть], познакомься с моими друзьями.
В знак большого уважения Фусако опустилась на колени и коснулась ладонями пола. Поднявшись, стала знакомиться с гостями.
Таров преподнес ей ветку сакуры, купленную по дороге. Фусако, мило улыбаясь, поблагодарила за цветы и также неслышно удалилась. Мужчины уселись на татами и закурили. Токунага решил, наконец, основательнее представить Тарова своему приятелю.
– Мой коллега и друг господин Таров больше двадцати лет служит великой Японии. Он имел честь работать под руководством генерала Тосихидэ. Я думаю, и наш шеф Янагита весьма благосклонен к нему. – Капитан взглянул на Тарова и улыбнулся.
– Преувеличиваешь, капитан. Обычное отношение, – пояснил Таров безразличным тоном, не опровергая, однако, слов Токунаги.
– Японский характер знает лучше, чем мы сами.
– Токунага-кун, ты меня ставишь в неловкое положение.
– Прости, пожалуйста. Я не хотел обидеть тебя.
– Вы так хорошо говорите по-японски, Таров-сан, – сказал Асада. Он повернулся к Тарову и скользнул пытливым взглядом по его лицу. – У вас даже акцент, как у коренного столичного жителя. Где вы изучали наш язык?
– Сначала в Петроградском университете, а потом у жизни... Вы, кажется, тоже университет закончили, Асада-сан? – спросил Таров, воспользовавшись подходящим моментом.
– Да, токийский университет, медицинский факультет.
– По какому профилю?
– Я эпидемиолог.
– А сейчас вы служите по специальности?
– В основном, да. Я служу в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Один наш отдел размещается здесь, в Харбине. Может быть, попадалась вывеска?
– Не помню, – Таров готов был поверить Асаде.
Тогда он еще не знал, что такая вывеска служила маскировкой подлинного назначения воинского подразделения, где служил Асада.
Неслышно вошла Фусако и пригласила к чаю. Перешли в маленькую комнату, специально отведенную для чаепития.
Таров знал из книг: у японцев за многие века сложился определенный чайный обряд, называемый тядо. Японцы пьют преимущественно зеленый чай. У них существует строгий порядок приготовления чая и подачи его гостям.
Если бусидо – кодекс поведения самурая – есть искусство подготовки к смерти, вычитал он в какой-то книге, то тядо – чайный обряд можно назвать искусством наслаждения жизнью. В доме Асады Таров своими глазами увидел японский чайный обряд.
То, что врач-эпидемиолог Асада служит в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии, казалось Тарову вполне логичным. Но когда он начинал сопоставлять этот факт с известными ему сведениями о Пинфаньском гарнизоне, логическая цепь обрывалась. «Земляной вал, бетонированные стены, колючая проволока, строжайший режим секретности... Куда деваются люди, доставляемые в Пинфань? Они же не возвращаются оттуда. Выходит, погибают. Значит, там ведутся опыты над людьми, эксперименты в военных целях. Хотя Асада рассказывал спокойно о своей службе, в его глазах в ту секунду промелькнула настороженность, а землистого цвета лицо потемнело: смутился»...
Чем больше размышлял Таров, чем глубже анализировал, тем больше убеждался: за пинфаньской бетонированной оградой скрыта важная тайна.
Укрепившись в таком мнении, Таров обдумал план действий, согласовал его с доктором Казариновым и стал добиваться сближения с Асадой.
Кисиро Асаду нельзя было назвать нелюдимым. Он был прост в обращении, гостеприимен, открыт, пока разговор не касался его службы. Первым препятствием на пути к сближению было то, что Асада постоянно жил в военном городке, приезжал домой два-три раза в месяц, а встречались они еще реже.
Было еще одно препятствие. Между Таровым и Асадой всегда стоял Токунага. Встречи с Асадой устраивались через капитана и проходили с его непременным участием. Это, конечно, сильно сковывало действия Тарова.
И тем не менее у Ермака Дионисовича постепенно складывалось определенное мнение об Асаде и прежде всего о его характере и мировоззрении.
Однажды они сидели в ресторане. Слаженно играл оркестр, заученно танцевали гейши. Токунага, низко склонившись над столом, передавал приятелям последние новости с советско-германского фронта. Видимо, он слушал московское радио.
– Германским командованием была разработана операция «Цитадель». Оно рассчитывало взять реванш за разгром под Сталинградом, – рассказывал Токунага. – В районе Курска было сосредоточено около миллиона немецких войск. Ими командовали генерал-фельдмаршалы Манштейн и Клюге. Бои продолжались пятьдесят дней. И что вы думаете? Русские наголову разбили немцев...
– Теперь, точно, Гитлер проиграл войну.
– Тяжелые вести.
– Да. Наливай, капитан.
Выпили, закусили, послушали музыку.
– Миллион! Нашей Квантунской армии хватило бы как раз на одну такую операцию, – сказал Асада. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук. – Я вот о чем думаю: одержав окончательную победу на Западе, русские несомненно перебросят войска сюда. Придут на помощь своим союзникам... Трудно нам будет.
– Нелегко, – согласился Токунага.
– Но поражение Японии будет означать конец для каждого из нас, – ввернул Таров и задержал взгляд на Асаде.
– Мы – мелочь. Пусть наши генералы печалятся об этом, – продолжал гнуть свою линию капитан. – Прикинемся простачками, скажем – мы чистенькие, невиноватые.
– Кому скажешь? Кто поверит? Никто слушать не станет. В такой ситуации все виноваты, каждый будет отвечать за себя, – со злостью бросил Асада.
– При чем обстановка? Лотос растет в болоте, а остается чистым.
– То лотос... Не хитри, Токунага-кун.
– А что делать? Даже прыгая, креветка остается в воде... И нам из своего болота не выскочить.
– Своей судьбы предсказатель не знает, – заметил Таров. – Чего зря ломать голову? – Он понял: Асада боится ответственности за свои дела.
Как-то Асада по делам службы был в военной миссии и зашел в комнату, где работал Токунага и Таров.
Вначале говорили о женщинах, о женской любви и неверности. Такие разговоры обычно заводил Токунага. Но во время войны о чем бы ни толковали, обязательно возвращались к войне. И в этот раз вскоре началась беседа о войне, опять – об ответственности каждого человека за участие в ней.
– Вам чего опасаться, Асада-сан: врач всегда служит добру, ведет борьбу со злом, – сказал Таров, чтобы вызвать Асада на откровенность.
– Война, – страшное дело, Таров-сан, даже такую гуманную науку, как медицина, она ставит на службу злым силам. Вместо избавления людей от болезней и смерти медицина начинает искать способы массового уничтожения людей.
Это уже было довольно ясное признание, подтверждающее самые худшие предположения Тарова. «В Пинфане ведется подготовка бактериологической войны», – мелькнула догадка.
Зазвонил телефон. Капитана Токунагу вызвал начальник отделения Катагири. Таров и Асада остались вдвоем.
Асада стоял у окна, стараясь, должно быть справиться с волнением. На его землистом лице нервно вздрагивали мускулы. Ермак Дионисович подошел к Асаде и молча протянул пачку сигарет. Асада взял сигарету и стал разминать тонкими, длинными пальцами.
– Я много думал над тем, как уберечься, – сказал Таров, щелкнув зажигалкой.
– Да? Какие же пути спасения вы нашли? – Асада повернулся и стал прикуривать. На его лице блуждала грустно-ироническая усмешка.
– Я вижу три способа, – серьезно сказал Таров, делая вид, что не замечает усмешки Асады. – Первый – перевоплотиться...
– В будду?
– Нет, умирать и я не собираюсь... Просто изменить имя, биографию и затеряться среди людей. Второй – уйти в леса, тайгу и прожить там до лучших времен по образу наших предков. И третий, самый реальный – уже сейчас готовить путь к отступлению. Найти паутинку, по которой можно выбраться из ада. Я помню, читал японскую новеллу. В ней рассказывается такая история: страшный разбойник Кандата при жизни говершил много злодеяний: убивал, грабил... На счету у него было лишь одно доброе дело: пощадил паука в лесу, не раздавил... Когда Кандата умер и попал в преисподнюю, Будда опустил паутинку, чтобы Кандата мог выбраться по ней...
– Ну и что же, удалось это Кандате?
– Нет: Кандата был злым человеком. Он пожалел, что другие грешные выберутся вместе с ним, и паутинка оборвалась.
– Вот видите, все-таки не выбрался. – Асада вздохнул и глубоко затянулся. – Есть четвертый путь, Таров-сан, самый достойный. Вам трудно понять – вы не японец. Я имею в виду харакири... Паутинки подают лишь в сказках, в жизни такое не случается.
– А если бы случилось? А если бы вам протянули паутинку?
– Не знаю, как я поступил бы... Но вы с таким видом говорите, точно вы бог и моя судьба в ваших руках. – Асада посмотрел с хитрым прищуром и замолчал, очевидно, ожидая каких-то важных слов или решительных действий со стороны Тарова. У Ермака Дионисовича вдруг возникло желание открыться, хотя бы частично, протянуть Асаде спасительную паутинку, но он сдержался.
– К сожалению, я не будда, – сказал он, – а только человек.
– Интересно! Очень интересно! – проговорил Асада, прощупывая Тарова долгим изучающим взглядом.
– Что именно?
– Я знаю вас, Таров-сан, полгода. Но сегодня открыл заново. Вы, оказывается, умный собеседник. Заходите ко мне в воскресенье, без капитана. Ну как?
– Ладно, зайду, – просто согласился Таров.
Вошел Токунага. Он взял со стола сигарету, закурил и поглядел в окно, вероятно, предположив, что стоящие у окна Асада и Таров засмотрелись на какое-нибудь необычное зрелище. Ничего не увидев, отошел от окна.
– О чем идет разговор? – спросил капитан, обращаясь почему-то к Тарову. Ермак Дионисович пожал плечами, промолчал. Ему хотелось услышать, как ответит Асада. Это имело определенное значение: если Асада серьезно ищет путь к спасению, то скорее всего не передаст содержание беседы.
– Пустой разговор, капитан... Мне пора. Простите за то, что украл у вас драгоценное время. – Асада торопливо попрощался. Это была добрая примета.
Несколько минут Токунага и Таров молчали: каждый был занят своими думами.
– Таров-кун, ты говорил, что хорошо знаешь Забайкалье?
– Да, я много лет жил там.
– Село Бичуру знаешь?
– Слышал. А почему ты спрашиваешь об этом?
– Сейчас у майора Катагири я встретился с представителем БРЭМ. Фамилию его не запомнил, рекомендовался полковником русской армии. В том селе живет агент по кличке «Ногайцев». Оставлен еще атаманом Семеновым в девятнадцатом году. Полковник говорит, у «Ногайцева» есть дочь Ксения, работает птичницей в колхозе. Русская красавица! Бюро по делам российских эмигрантов готовит «Ногайцеву» новогодний подарок, посылает связника... Понадобятся твои советы.
– Хорошо. А я полагал, БРЭМ – благотворительная организация.
Токунага дружески посмеялся над несмышленностью коллеги.
– Благотворительные организации возглавляют сентиментальные старушки, а не генералы, – поучающе заметил он. – Во главе БРЭМ стоит наш друг, генерал Лев Филиппович Власьевский.
– Там же был генерал Бакшеев?
– Теперь – Власьевский. Они не только шпионов и террористов готовят, но даже создают вооруженные отряды из эмигрантов. Зря деньги никому не платят, дорогой Таров-кун.
– Эту истину я давно уразумел, Токунага-сан. На вечер у нас какие планы?
– Явка с агентом «Валет». Да китаец, знаешь же...
– Ну, ну, вспомнил. Когда он уходит?
– В понедельник.
– Ты сам поедешь с ним?
– Да.
– Далеко?
– До Халун-Аршана.
– Не ближний свет. А я думал: посетим «Модерн», послушаем музыку.
– Рад бы в рай, да грехи не пускают. Кажется, так говорит русская пословица? – Токунага прекрасно владел русским языком и любил при случае козырнуть этим.
Казаринов, как всегда, был в бодром настроении. Ермак Дионисович заражался оптимизмом и кипучей энергией своего наставника. Ни возраст, ни постоянное напряжение вроде бы не влияли на него. Михаил Иванович придирчиво выяснял все, что известно Тарову о «Ногайцеве» и «Валете». Когда с этим было покончено, Ермак Дионисович поделился своими наблюдениями в отношении Пинфаньского военного городка, сообщил о возникшем у него намерении пойти на открытый разговор с Асадсй.
– Я согласен с твоим выводом: есть все основания полагать, что Асада и его коллеги работают на бактериологическую войну. – Казаринов поднялся и зашагал по комнате – первая примета взволнованности. – Но идти ва-банк с Асадой – дело рискованное, весьма. Никогда не поймешь, что на уме у японца. Помнишь, я как-то цитировал слова одного мудрого человека: японец не лжет, но ему никогда не приходит в голову говорить вам всю правду? Очень верные слова!
– И все таки стоит рискнуть, Михаил Иванович.
Казаринов остановился возле Тарова, сидевшего на стареньком диване.
– Где гарантии, что Асада не доложит о тебе?
– Гарантий, конечно, нет. Чем руководствуюсь? Скажу. По моему глубокому убеждению, Асада очень боится ответственности за свои дела, человек он слабовольный, на него можно повлиять. Я сравниваю Асаду и Токунагу. Капитан даже откровеннее. Он не скрывает, что слушает московское радио, без опасения делится новостями, рассуждает о возможности разгрома Японии. И при всем этом остается убежденным самураем. Асада же искренно тревожится за свою судьбу...
– Да, Ермак, загадал ты мне загадку. Видать, не одну ночь не спал. От чьего имени ты намерен выступать?
– От своего. Нет, я не стану открываться как представитель Советской страны, пусть сам догадывается, кто перед ним, – сказал Таров, заметив протестующий жест Казаринова. – Я буду говорить о бесчеловечном характере бактериологической войны, попытаюсь задеть его душу. Асада – врач и не может не понять, что от него зависит спасение миллионов людей от бессмысленной смерти.
– Боюсь, друг мой, ты меряешь его на свой аршин, по себе судишь. Ты забываешь, Асада принял присягу, а фанатизм японцев известен...
– Но в данном случае цель оправдает средства.
– Согласен. Если бы нам удалось получить сведения о подготовке японцами бактериологической войны, местах сосредоточения лабораторий и иных учреждений, то мы сделали бы большое дело. Ты представляешь; в случае необходимости наши могли бы уничтожить городки, вроде Пинфаня, и предотвратить смертоносную войну. Ты что, не согласен с этим?
Таров улыбнулся, услышав от доктора знакомый вопрос, не требующий ответа. Он означал, что Казаринов уже согласился с его предложением.
– Ради этого, Михаил Иванович, я пойду на любой риск. – В темных глазах Тарова засветились искорки. – Другого выхода у нас нет. Японцы в аналогичных случаях говорят так: кто стоит спиной к стене, тот может идти только вперед.
– Все это я отлично понимаю, друг мой. А если Асада выдаст? Тогда что?
– Тогда буду сидеть в японской тюрьме и слушать ту песню в своем сердце, о которой говорил Феликс Эдмундович. С нею и умереть не страшно. – Таров улыбнулся и широкой ладонью погладил волосы на затылке.
– Умереть, умереть, – проворчал Казаринов и, очевидно, чтобы скрыть волнение, торопливо вышел. Вскоре вернулся, в руках у него была початая бутылка коньяка.
– Выпьем за жизнь, Ермак Дионисович. Поздравь старика – нынче мне стукнуло шестьдесят.
– Поздравляю, Михаил Иванович, от всего сердца. И еще: за скорое возвращение на родную землю! Да, с меня тоже полагается. Вчера официально объявили, что мне присвоено звание поручика, и по должности повышен. Теперь я старший помощник начальника отделения. Генерал Янагита сдержал свое обещание.
Они выпили и дружески обнялись. Долгая жизнь в чужой стране и опасная работа роднят людей.
