Текст книги "Амурский Путь (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 19

Мотус посмотрел в глаза старому другу и горестно усмехнулся.

– Не токма знае. Артюха с тово знанья, изрядно мошну себе набивает. Ужо я не ведаю, как они с Ивашкой выгоды с караванов делят. То не мое дело, спокон веку тако повелось, чо уж… Но мне любо было тут, на Темноводье, что людишки все вровень ходят. А у нас…

Он махнул рукой.

– И сами делимся, и даурцев делим… С чохарцами вкривь и вкось, зато Тугудая кохаем, як родного…

– А что с чохарцами? – Дурной даже привстал с лавки, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. Неужто, сейчас что-нибудь узнает?

Васька понял, про кого в сердцах ляпнул, и заткнулся. Помолчал виновато. И уже тихо продолжил.

– Звиняй, Сашко, коли что… Но была в острожке свара немалая. И Челганка в ей поперек Ивашки встала. Я в ту пору решил не лезти… да видно дураком був. Когда супротивники Ивашкины ушли, новый атаман нам всё гладко разъяснил. Что единству поруха была, что Челганкины последы княжью власть поставить восхотели. Что к большой крови дело шло. А опосля, видно стало, как Ивашка с Тугудаем сдружились. Как Тугудайка к себе многих чохарцев увел; опосля, как Лобошоди помер – он у яво сына и мэрдэнцев переял… Тут я и понял: вместе они на Чалганку встали. Ивашке строптицы в остроге не нужны, а Тугудаю людишки потребны.

– На что потребны?

– Ты ж не ведаешь! – хлопнул себя по лбу Васька. – Тугудай сразу с большой силой пришел. И сразу показал, что ему до князьцов тутошних дела нет. Он не племенем правит, а орду строит. Кажен до него может придти и чрез клятву ему служить. Кто копьем да саблей, кто трудом. И многие идут! Владетель-то он мудрый. Ясно, что князья ему помеха. Галинга-то с Лобошоди сами вмерли, а вот Бараган зажился. Уж не знаю как, но уговорил Тугудай Ивашку походом на Молдыкидич идти. Конечно, нашли и вины за Бараганом, и с дуваном опосля Тугудай не поскупился… Это ж свои на своих пошли! Тако же?

Васька пристально всмотрелся в глаза Дурнова: винишь меня, атаман? Беглец из прошлого закусил губу и опустил глаза. Вон чего тут творилось, оказывается.

– Я казачкам своим баю: грех. А вони гогочут. От того и ушов я с есаульства.

Посидели. Помолчали.

«Похоже, ох похоже на Ивашку, – нервно трепал бороду Дурной. – Всех изучить, найти у каждого свою слабость, свое тайное желание. Повязать каждого: кого обещанием, кого общей тайной, кого страхом. Вроде, густая сетка, на вид прочная. На каждого надавить, если что, можно. Смотри, Сашко, какое у меня чудесное княжество Темноводское! А на деле – каждый в свою сторону тянет. Вон у Якуньки уже какие-то свои планы, и он их даже не особо скрывает. Тугудай… Тугудай, похоже, уже может Ивашке говорить, на кого нападать. Даже на своих… Ну, не может же защитничек не понимать, что теперь у дауров доверие к нему упало! А Тугудай скоро так и приказывать ему начнет».

– Тако и живем, – вздохнул Мотус, которого, видимо, напрягала тишина. – Сидим в своем углу, как мыши… Яко данники какие шлем ясак мелкому амбанишке на Шунгал. Тока б нас тут не замечал, да богдыхану про нас не прописал.

– Спасибо тебе, Васька, – Дурной положил руку другу на плечо. – За слова твои горькие, но нужные. За то, что человеком остался – за это отдельное спасибо. Ты не печалься: еще перевернется на нашей улице самосвал с пряниками. Зуб даю!

Голова у него опять начала нестерпимо болеть, но он старался не подавать виду.

– Я еще зайду к тебе. Поболтаем еще, Васька!

И, не прощаясь, вышел на воздух. Все мысли про тренировки сдуло напрочь. Не до них нынче.

«И что мне делать теперь? – спросил Дурной сам себя. – К Ивашке идти? Доораться, достучаться? Так ему не это потребно. Ему нужно, чтобы Дурной Вещун придумки придумывал, как его княжество еще круче сделать. Ему не надо, чтобы я на ошибки указывал. Рогом упрется, злиться начнет. Наверное, даже решит, что я против него злоумышляю, козни строю».

И что делать-то? Смириться и стать игрушкой в его руках? Выуживать какие-нибудь полезные знания из своего прошлого и ихнего будущего – да помаленьку прогрессорствовать? Уныло. А еще ужаснее – смотреть, во что дальше превращается его Темноводье.

Какой-то тупик.

Ни к какому Ивашке Дурной не пошел, вернулся в свою каморку – и как на духу вывали всё Хун Бяо. Долго, взахлеб делился рассказами из прошлого, как тыкался в первые годы, как потом начал строить Темноводье… И во что оно теперь превратилось.

– И вот что мне делать? У Ивашки власть, и у Ивашки свои планы…

– Я тебе уже говорил, Ялишанда: Дао не волнуют чьи-то там планы. Ни Ивашки, ни даже твои. Ты веришь, что ты прав. И, если это так, то это твой Путь. Он уже прочерчен и проложен. Надо лишь верно жить, верно думать, чтобы встать на него. Ищи, друг! Если ты уверен – просто ищи.

«Офигенно! – зло промолчал Дурной. – Потрясающая лекция! А делать-то что…».

– Давай дышать, Ялишанда, – улыбнулся щуплый даос. – Ты здесь совсем плох стал.

И китаец был прав. Как ясно стало, что Чакилган Дурной потерял безвозвратно, так не то что гимнастику даосскую, он и обычные тренировки забросил. Так что покорно встал вслед за бывшим надзирателем и принялся неуклюже шагать, водить по воздуху руками, соблюдая ритм дыхания. Хотя, забыться не удавалось: слишком всколыхнули беглеца Васькины слова. Слишком много боли принял. И самое обидное – не мог найти решение…

Руки замерли в воздухе. Бяо недовольно покосился на непутевого ученика, но свои упражнения не прервал.

– Извини, друг! – Дурной сел на пол и принялся споро обуваться. – Я потом додышу!

И выскочил из горницы. К Никифору! Он умный, он всё поймет! И донесет до Ивашки так, как непутевому бывшему атаману никогда не удастся!

Черниговский жил в отдельной избе, подчеркивавшей его немалый статус. Хотя, избёнка была совсем небольшой – есаул жил там один. Вся семья его оставалась в Сибири. Дурной за десяток шагов до избы перешел на шаг, чтобы отдышаться, и постучал в дверь.

Тишина.

Он колотил с перерывами минут десять – без толку. Заподозрив неладное, беглец из будущего дернул дверь на себя и вошел внутрь. Уже в сенях нос резанул до боли знакомый аромат перегара и пота. На широкой лавке, укрытой медвежьей шкурой, развалился полусидя Никифор Черниговский – пьяный в хлам. Всклокоченный, весь оплывший, красномордый. Дурной поразился тому, насколько литвин уже стар – раньше это не бросалось в глаза.

Страшное ощущение неловкости наполнило бывшего атамана: словно, нечаянно подсмотрел что-то личное и стыдное. Захотелось даже уйти, но Никифор услышал шум, разлепил опухшие, красные глаза.

– Федюшка? – сиплым голосом спросил он.

Лицо растеклось в расползшейся пьяной улыбке истинного счастья. А из глаз сплошной жижей потекли слезы.

– Феденька!

– Это я. Сашко, – смущенно остановил его Дурной, вспомнив, что Федором звали старшего сына Черниговского.

Есаул неряшливо утер лицо рукавом, прищурился и узнал своего нового приятеля.

– А! И верно Сашко, – натужно улыбнулся он и чуток выровнялся на лавке. – Заходь-ко, друже! Седай! Чтой-то ты невесел, Сашко. Нешто по лЮбой своей кручинишься, по Челганке?

Дурной дернулся и замер. От пьяной прямоты Никифора и… и от стыда. Конечно, тоска из сердца никуда не уходила, но сейчас-то! Сейчас он будто и забыл о своей… «лЮбой». Такое сочное слово. Намного сильнее, чем «любимая» из его XX века. А он задвинул свою лЮбую куда подальше, озаботился делами темноводскими… Весьма гнилыми и паскудными.

– А я вот тоже, дружочек мой, – Черниговский виновато обвел руками пьяный разгром в светёлке. – Тоже закручинился. Оносьица, жонка моя пред Богом, да все сынки мои – оне ж в тюрьмах сидят. Как порешили мы паскуду-Обухова, как в бега вдарились, так ихв чепи и заковаша. Не приняла краля моя, Оносьюшка, душегубства моёва, не простила – и за мной не пошла. От того и претерпевають они ноне… А я тут…

Снова опухшее лицо есаула заблестело от слез.

– Многа крови на руцах моих, – он посмотрел на свои грубые ладони. – Ой, многа! Но токма о крови Лаврушки Обухова я ни в жисть не пожалею. И в грехе том пред Господом каяться не учну. Получил свое паскуда!.. Он ведь доченьку мою, Пелагейку… кровиночку! Снасильничал, ирод! Бабу мужнюю.

Глава 20

Эту историю Дурной помнил, да и в Темноводном ее рассказывали шепотком, но со смаком. Илимский воевода Лаврентий Обухов был гнидой даже по местным воеводским меркам. Грабил и творил насилие направо и налево, всячески озлобив против себя людей. Изнасиловал жену попа Фомы Кириллова. Может, и тут бы утерлись местные, да баба изнасилованная – Пелагея – оказалась дочерью Никифора Черниговского. Ссыльный литвин, который на Лене смог подняться до приказчика и пятидесятника, терпеть такое не стал: собрал сыновей и еще пару десятков отчаянных мужиков, имевших зуб на воеводу – подкараулил и порешил Обухова. Вроде бы, в планах изначально убийства не было, по ситуации так вышло. Но пришлось Черниговскому бежать в нейтральные земли – на Амурский фронтир.

– Оносьица моя не прияла, – продолжал меж тем тихо реветь белугой старик. – А як мог я за родную дочь не отмстити? Как мог за честь ея поруганную не воздать?

Дурной смущенно кивал. Нет, конечно, он только за то, чтобы всех насильников ждала такая кара. Он бы вообще популяцию воевод на Руси проредил изрядно…

– Сколь годов уже не виделись, – не переставал причитать Никифор. – Разлучила нас судьба-злодейка, Сашко. А как хочется! Хочется в глазоньки ея ясные поглядеться. Сложить главу свою пепельну на колени ея – чтоб погладила… Как встарь.

Он тяжко вздохнул.

– Токма не бывать тому.

– Ну, почему же? – не очень искренне попытался утешить старика Дурной.

– Да недолгонько мне осталося, – вздохнул Черниговский. – Не поспеем мы свидеться. А я тово больше всего хочу…

Никифор не увидел семью даже в реальной истории. За заслуги во возвращению амурских земель его в Москве простили. Но пока весть о прощении дошла до Черной Реки старый литвин помер. Не известно, успел он, хотя бы, узнать об этом.

– А ты-то чего ж? – вывел беглеца из раздумий неожиданно строгий вопрос старого есаула.

– Чего чего ж? – не понял Дурной.

– Ты чего тута рассиживаешь? Со мной, стариком – когда лЮбая твоя далече? Инда нечего тебе ей сказать? Инда не жаждешь в очи ея посмотреть?

Сказать? Дурной не знал, что мог бы сказать своей ненаглядной Челганке. Но посмотреть на нее… Просто полюбоваться…

Под ребрами у Дурнова заныло – мягко и тягуче. Он непокорно тряхнул головой.

– Не хочу я ей боль причинять, Никифор Романович. Уж похоронила она меня, зачем её своим рылом стыдить?..

– Ой, молодоой! – протянул Черниговский. – Ой, дурноой! Те мнится, что будет вечно? Вечно так, как ноне? Нет, Сашко. Жисть бренна. Не содеял сегодня главнова – завтрева может уже не выйти. Не полюбовался ликом своей ненаглядной, не сказал того, что на сердце лежит, не положил главу на колени ея – а вдруг опосля уж не выйдет? Никогда! – старик подался вперед, сверкая глазищами. – Токма вслушайся: никогда боле. Иль не страшно тобе?

И Дурнову вдруг действительно стало страшно. Его ужас обуял!

«Ведь в любой миг… – неслись его мысли взбесившимися лошадьми. – Что угодно может случиться! Со мной… или даже с ней! Господи! С ней что-нибудь может случиться, а я тут! Я так далеко – ни помочь, ни защитить ее не смогу!».

Беглец из будущего вскочил и заметался по горнице, не зная, что делать.

– Ты прости, Никифор Романович, я пойду. Ты… – он не знал, сказать на прощание. – Ты не болей, пожалуйста!

И вылетел пулей в густеющие сумерки.

«Что делать? – стучал вопрос в висках, лишая покоя. – Что мне делать? Вот уж воистину, прав чертов даос: Дао плевать на твои планы! Шел за одним, а получил совсем другое. Вот он мой путь! Вот он! А не это всё…».

Дома Дурной по-прежнему не мог найти себе места. Уж ночь пришла, а сон не шел к нему совершенно. Не знал он, как обойти Ивашку, его маниакальное желание заполучить себе бывшего атамана в качествен ручной Золотой рыбки. Бяо косил-косил на него своими азиатскими глазами, но объяснений так и не дождался; пожал плечами и лег спать.

Лето уже начинало набирать обороты, так что низенькое оконце в два венца на ночь уже не затыкали. В него-то далеко за полночь тихонько поскреблись. Дурной, который даже не разулся, махом рванул к двери и выглянул в темень. Лунного света едва хватило, чтобы различить фигуру старого есаула Никифора Черниговского. Тот был по-прежнему всклокоченый, согбенный… но зато уже практически трезвый.

– Сашко, – сипло, с ноткой вины в голосе, начал старик. – Ты ить вечор заходил до меня?

– Верно, Никифор, – кивнул бывший атаман.

– Уф! – с облегчением выдохнул Черниговский. – Не пригрезилось, значит. Ты, Сашко, тово…

«Извиняться, что ли будет» – загодя начал смущаться беглец из будущего.

– Ты, тово… – продолжал есаул, теребя в руках колпак. – Ежели надумаешь бежать к своей Челганке, то я тебе помогу.

У Дурнова от неожиданности руки обвисли.

– Уходить будем, Ялишанда? – раздался за спиной сочный глубокий голос даоса. – Это хорошо. В лесах уже трава поднимается – много хороших лекарств соберем по дороге.

…Бежать решили на третий день. Никифор спросил, есть ли у Дурнова здесь надежный человек, и тот сразу назвал Мотуса. По крайней мере, Васька упорно звал его атаманом. И даже не бывшим. Завскладом оружейной избы согласился поучаствовать в побеге с радостью. С утра сказался больным, а после, в темноте прокрался в дом Черниговского. Старый есаул, весь остаток дня провел в сборе нужных для побега вещей. А еще приготовил подводу для отправки глиняной посуды в призейские деревеньки. В нее загодя навалили гору сена, чтобы горшки не побились.

Рано утром третьего дня Никифор пришел к Дурнову и забрал его с собой; шумно, громогласно; в голос заявляя, что тот «нужон ему на весь день». Беглец (уже почти профессиональный) напялил на себя самую длиннополую одежду из того, чем одарил его Ивашка, нахлобучил колпак по самые уши – и так пошел до Никифоровой избы. Там уже Мотус во всё это переоделся и собрался идти с Никифором, изображая бывшего атамана. Был он повыше Дурнова и посуше, но сойдет, если издаля. Даже бороду свою он старательно раздвоил, смазав салом.

– Сашко, как мы уйдем, – принялся наставлять Никифор подельника. – Выбери миг потише – и сигай из двери. Телега за углом стоит. Лошадь мужики еще не впрягли. Я тамо норку в сене прокопал чутка – от туда и заныркивай. Под сеном я сложил котомку с припасами, пару ножей, топор да сабельку. Сиди тихо-тихо! Ну, а за острог выберешься – уходи.

Хун Бяо тоже участвовал в маскараде. С утра, в ярком китайском халате, он разгуливал по острогу, после пошел в Подол, явно вытягивая на себя, хотя бы часть, доглядчиков (чтобы за Мотусом следили поменьше и не раскрыли его инкогнито). Даос бродил туда-сюда около дороги, по которой должна была проехать ТА САМАЯ телега. Дождавшись и проводив ее взглядом, китаец юркнул в какой-то огород. Например, опростаться. Даже, если кто и следил за этим маневром, обратно китайца так и не дождался. И вряд ли заметил, как с другой стороны двора вышел согбенный даур в старых обносках и с тяжелым тюком на плече.

«Даур» двинулся по проселку на север, стараясь держаться шагах в пятидесяти от телеги. Когда из нее, одна за другой, начали вываливаться разные предметы, он небрежно подходил к ним и деловито рассовывал, куда придется.

Наконец, на повороте, клок сены упал в пыль, а следом за ним – в одних портах да рубахе – тихо вывалился Дурной. И быстренько закатился в траву на обочине.

Хун Бяо также неспешно дошел до затаившегося друга.

– Опять бежим, – не то спросил, не то утвердительно заявил он.

– Ага! – согласился Дурной, выглядывая из травы. Он, наверное, впервые за все эти дни улыбался от уха до уха.

– Далеко?

– Ох, далеко, Бяо, – улыбка слегка потускнела. – Почти три тысячи ли.

– Хорошая дорога, – щуплый даос аж прикрыл глаза от удовольствия и едва не заурчал.

19-й год жизни/1672. Демид

* * *

Глава 21

– След, эй, След! Ну, ты посмотри! Эти бесовые твари все-таки уволоклись! Чуть не до долины! – Маркелка яростно раздувал ноздри. Если ему что и нравилось у лоча, так это их ругательства; ими он пользовался постоянно.

Демид поморщился. Не от ругательств (хотя, чернец Евтихий за то страстно журил). Ему не нравилось, как по-даурски звучит его имя. Лучше бы уж Дёмкой звал, по православному. Правда, лошади действительно повели себя, как бесовые твари: их стреножили, оставили в распадочке, когда побратимы двинулись в лес охотиться, а «бесовые твари» потихоньку отошли далеко вниз. Видать, к воде скотину тянуло.

А у парней на плечах жердина с тяжелым изюбрем! Бык, конечно, молодой, осенью его ждал, наверное, первый гон в жизни… но весил прилично, и жердь обоим уже всё истерла… А теперь еще шагов двести идти!

…Добычу угнездили на Маркеллова коня, перед седлом. Понятно, каждому хотелось въехать в Болончан с таким трофеем… След Ребенка, конечно, почти на полторы головы выше своего побратима, но Маркелка все-таки старше на четыре года. Он уже в полку Княжны, среди взрослых воинов, и вообще… Хотя, Муртыги вырос довольно мелким. А еще гибким и подвижным. В городке даже поговаривали, что он сын Дикого Зверя, за что от него же получали в нос. Сразу. Побратим легко кидался в драку на любого, даже если знал, что ему не победить.

Спустившись с холмов, Дёмка и Маркелка принялись подгонять лошадей: все-таки уже сильно за полдень, а Болончан неблизко. В редких проплешинах леса сверкала синевой необъятная Болонь. В такой солнечный день всё озеро, словно, переливалось драгоценными камнями. След Ребенка невольно залюбовался красотами, предоставив своей кобылке самой выбирать путь.

– Ты к кому первому пойдешь? – спросил Маркелка.

След Ребенка неуверенно пожал плечами, так как сразу понял, о ком спросил его приятель. Княжна Чакилган назначила им много наставников, но среди всех выделялись двое: даурский шаман Науръылга и шаман лоча Евтихий. Оба они были по-своему суровы и оба – весьма ревнивы друг к другу. Вроде бы, неплохо уживались в одном Болончане, но, если кто-то из них узнавал, что юнцы в первую голову пошли не к нему, а к другому – жди беды! Потому Маркелка с Дёмкой давно решили разделяться, чтобы каждый к кому-то из шаманов первым шел.

– Ну, коли тебе всё равно, то я – к Науръылге! – застолбил себе даура Маркелка.

«Ну, понятно, – вздохнул След. – Ты же с добычей. Подкормишь онгонов, потом Науръылга духа мщения отваживать будет».

Шаманы были такие разные. Если даур всегда учил, что надо делать, то чернец Евтихий говорил о том, что делать НЕ надо. Воистину, служение Христу – это одни запреты. Вздохнув, Дёмка полез в поясной кошель, достал резной деревянный крестик и повесил на шею. Он не стыдился божьего знака, просто всегда снимал его перед походом в лес: чтобы тамошние духи не обижались и даровали успешную охоту. Пока работало – След Ребенка в свои 19 лет был знатным охотником. Это даже Маркелка признавал.

– Стало быть, ты теперь Муртыги! – улыбнулся След.

– Да! Я Великий Орел! – Маркелка расхохотался, раскинул широко руки, лупанул пятками конские бока и «полетел» галопом.

«А я, значит, сегодня Демидка, – вздохнул младший побратим. – Дёмка я».

Оба шамана были строги без меры. Но Евтихия След Ребенка побаивался сильнее. Зачем ему надо было каждый раз вызнавать грехи, что он успел совершить? Да еще, чтобы Дёмка сам ему их рассказывал и каялся. Это было… неприятно. На покаяниях След чувствовал себя грязным и ничтожным, и выходило, что этого хотел Белый Бог Христос.

Но все эти тяжелые мгновения с лихвой окупались тем чудом, которое чернец даровал Следу.

Буквы.

Это колдовство ему долго не давалось, но однажды он вдруг смог сложить символы – и те родили ему слово… Чужое слово! Которое никто не говорил, но Дёмка услыхал его! Каким-то нутряным ухом услыхал – и это было… чудесно! Слова складывались во фразы, и След Ребенка вдруг научился проникать в чужую жизнь – будто бы она проходила прямо перед ним.

Буквы стали его неутолимой страстью. Жаль, букв в этом мире так мало! Лишь несколько книжек имелось у Евтихия – и те столь сложные, что Дёмка всякий раз боялся, что сложил буквицы неверно, и магия испортилась. Иногда он ходил к Княжне и складывал буквы в ее бумагах, но там было не так интересно.

Болончан, окруженный зелеными полями, видно издалека: городок, окруженный частоколом, который всё никак не получалось достроить до конца, лежал на берегу озера, как на ладони. Муртыги-Маркелл унял свою лошадку, чтобы въехать в городок степенно и важно.

Въехать-то въехали, да никто степенность не оценил. Этот конец городка будто вымер, даже на воротах никого не было! С дозорными такое бывало, как ни старался лоча Сорокин. Притворили створки и утекли куда-то. Маркелка, с чувством ругаясь, сам открыл створку, и они выехали на опустевшую улочку.

– У берега шумят, – охотничьим ухом определил След, и друзья погнали лошадей к пристани, позабыв о шаманах.

Там и впрямь столповорение: аджалы, дауры, гиляки, лоча – перемешались и забили все проходы между лабазами и сараями.

– Хэй, православныя! – крикнул Маркелка в сгусток спин. – Что за праздник? Чего дают?

– Ничо не дают, – не оборачиваясь, ответила самая здоровенная спина – кажется, то был коваль Ничипорка. – С Амуру сигнал дали: гости идут, зело важные.

– Какие гости?

– Важные! – рявкнул коваль, все-таки обернувшись. Узнал Муртыги и Следа Ребенка, чуть потеплел взглядом и развел руками: мол, остальное неведомо.

На Серебряной протоке, что соединяла озеро Болонь с Черной Рекой, стоял настоящий дозор – не чета тем оболтусам, что с ворот сбежали. Эти бдили всегда. Так что к Болончану тайком не подобраться. А еще дозорные могли подавать знаки дымом: особые знаки со смыслом. Дёмка подозревал, что это магия сродни буквам, но секрет дымовых знаков ему оставался неведом. Их давно уже ввел Дикий Зверь Аратан, хотя, честно признавался, что тот секрет когда-то ему поведал сам Сын Черной Реки. Увы, дымовыми следами можно было передать далеко не всё. Вот народишко и гадал: кто же к ним едет. Вроде не враг, но многие люди вооружились. На всякий случай.

– Скучна жизнь болончанская, коли ради гостей каких-то полгородка сбежалось, – громко усмехнулся Муртыги, а Следу хитро так кивнул: айда, мол, толкаться!

Ох, не любил След такие подмигивания, часто не доводили они до добра, даже Княжна не выручала. Точнее, от нее сильнее всего и доставалось. Но сейчас Дёмке оно более обычного не понравилось. Чувствовал он какой-то подвох, прямо как зимой, когда почуял, что Хозяин в тайге их обошел и по следу в спину вышел. Грех тогда приняли – амбу убили. Хотя, Евтихий тот грех отмаливать не велел, сказал, что Господу до амбы дела нет. Пришлось к Науръылге идти, очищаться.

Вот и ныне. Толькозахолодело у Следа Ребенка в животе, как шум в толпе затих, а все головы на площадь поворотили. От княжьей усадьбы шли все. И вечнохмурый Сорокин, и Дикий Зверь с новым своим товарищем-монголом, и вождь всего Низа Индига. Оба шамана шли рука об руку и даже косо друг на друга не смотрели.

А впереди Чакилган.

Статная, крепкая, в своем старом чохарском халате с обережной вышивкой, а на груди – золотая пектораль Бомбогора и чуть посеревший крестик – дауры не любили носить защитный знак Христа под одеждой.

Толпа пеной оседала и расступалась перед ними, а госпОда болончанская шла прямо к мосткам. Видимо, тоже – встречать гостей. Тут уже Дёмка сам, первым ввинтился меж людей и ужом заскользил вперед. Оторопевший Муртыги – как это, вперед него⁈ – тут же кинулся вслед. В толпе было нелегко, Следа пихали локтями безжалостно, но все-таки он пробился вперед и замер за плечами передних – чай, росту он немалого, сможет разглядеть, что да как. Это Маркелке придется за подмышками подглядывать.

Перед Княжной и ее ближниками было пусто; ровно только что метлой вымели. Она стояла на месте, ровная и прямая, как палка. Та палка, которую сейчас в руке держала – аж костяшки белее снега стали. Этот посох в третью зиму тому ей Дёмка сделал, вырезал на навершии Большого Родича, так как знал, что Чохары чтут медведя. Чакилган с тем посохом почти не расставалась, а фигурку шепотом называла «Делгоро».

Княжна пристально вглядывалась в иссиня-железные воды Болони. След проследил за ее взглядом и приметил лодочку. Небольшую совсем, но это был не челнок хэдзени. Кажется, работа лоча. В лодчонке сидели двое и усердно гребли прямо к мосткам. Вот она ткнулась в бережок, и из лодочки выбрались двое. Один – махонький и явно не местный. Дёмка подумал было, что это богдоец, но волосы у того были совсем иные. Неужели никанец?

Второй же оказался рослым и старым лоча. Борода страшная, торчит рогами на стороны, а на голове, из-под волос вылезают шрамы страшные. И смотрит так, что оторопь берет. Лоча, конечно, видел огромную толпу и Княжну впереди всех. Сначала чего-то боялся, а потом пошел вперед.

И по толпе словно ветер пронесся:

– Сын Черной Реки…

– Сашика…

– Дурной!