Текст книги "Амурский Путь (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 4

Это всё сделал бедный и злосчастный Ли Цзычэн. Простой крестьянин, который своими талантами сколотил армию, разгромил династию Мин, провозгласил себя императором и стал хозяином Пурпурного Запретного города. Который, как все прекрасно знают, есть идеальное отражение дворца Небесного владыки…

Увы, сказка оказалась недолгой. И вот уже злобный маньчжур Доргонь рука об руку с еще более злобным генералом У Саньгуем идут на Пекин. А за ними – бесчисленные войска маньчжуров и китайцев. От обиды крестьянский император взял и спалил Запретный город дотла. Наверное, даже воскликнул в слезах: так не доставайся ты никому! Три десятка лет прошло с тех пор; конечно же, важнейшие дворцы внешнего двора восстановили в прежнем блеске. Разбили парки, отстроили что-то из внутренних покоев. Однако, много строений не восстановили до сих пор. Просто укрыли от взоров…

Такой вот Запретный город для беглеца из будущего был отличной иллюстрацией всей империи Цин (впрочем, здесь никто так не говорил; только Да Цин – Великая Цин… и никак иначе). Так вот, империя ослепительно сияла от невероятного лоска, от слов восхваления, от помпезных ритуалов – а за непроницаемыми ширмами царила одна сплошная гниль и змеиные подлые правила игры. Читая умные книжки, Санька это толком не разглядел, а вот, находясь здесь, в плену, не мог не заметить.

Воистину, Великая Цин должна была саморазрушиться уже десятки раз. Но постоянно ее спасало какое-то чудо. Череда чудес. Император Абахай (которого здесь знают как Хунтайцзи) умер, едва начав войну с Китаем, и тут же разразился династический кризис. У него был уже взрослый сын, но, кажется, многих тот не устраивал. Особенно, родного брата императора – Доргоня. Выходила патовая ситуация: легитимности больше у Хаогэ Абахаевича, а реальной власти – у Доргоня и ряда других знатных князей. Вот тут-то на сцену вышла скромная монгольская девушка Бумбутай. Из нескромного рода Борджигинов.

Бумбутай была женой Абахая. Одной из самых младших. Начинала она наложницей с двузначным порядковым номером, но под конец жизни мужа выбилась в императрицы призовой пятерки. И сына успела от императора прижить. Да вот беда – был сыночек далеко не самым старшим. Маленькому Фулиню на момент смерти отца было всего шесть лет. Дальше…

Северный варвар Ялишанда Шаци только хмыкнул. Дальше наступала пора грязных сплетен, которыми был переполнен Пурпурный Запретный город, равно, как и весь Пекин. Бумбутай сделала Доргоню выгодное предложение: править империей от имени ее маленького Фулиня, будучи, законным опекуном. Так у дядюшки появилась своя легитимность и возможность законно разделаться со старшим племянником. В знак подкрепления договора молодая вдова отдала Доргоню свое тело. Стоит ли упоминать, что Бумбутай Борджигин – это та самая вдовствующая императрица Сяочжуань Вэнь, которую столичные маньчжуры называют не иначе, как Амба Мама. И которая исподтишка правит империей вот уже почти 40 лет, стоя за плечом у уже третьего императора – своего внука.

Конечно, официально всё не так. Официально Абахай сам перед смертью назначил наследником Фулиня, назначил и опекунов. Всё чинно и благородно. Только самый последний служка здесь знал правду, которая хранится за плотными ширмами.

Например, как властный Доргонь изуродовал детство маленького императора. Настолько, что после смерти некоронованного самодержца, труп его вынули из могилы и покромсали на куски. Одни шепчутся, что по приказу молодого Фулиня. Другие – что Фулинь это делал лично. Мстил и за себя, и за мать. Но ныне прах Доргоня покоится на почетном месте среди прочих властителей Айсиньгёро, ему оказывают почести… Это всё поверх ширм.

Также все знают, что Фулинь так и не обрел счастья и духовного покоя. После смерти любимой наложницы, он совсем расклеился, ударился в буддизм, отдав все рычаги власти непотопляемым евнухам. Император собрался забриться в монахи, бросив Великую Цин на произвол судьбы… да вдруг умер. Да-да, пугающе вовремя. И здесь шепотки разделяются, рассказывая о том, что творилось за ширмой. Одни говорят, что слабого сына убила сама Амба Мама, решив передать престол внуку. Другие – что она позволила Фулиню тайно стать монахом, обставив всё внезапной смертью. Договорилась, чтобы отдал он трон лучшему из сыновей – и ушел с миром.

Только вот новый император Сюанье опять был малолеткой. Теперь восьмилетним. И снова вместо него правили регенты – теперь четверо. Расчет на то, что чем больше опекунов, тем труднее будет кому-то захватить власть, не оправдался. Регенты принялись разворовывать богатую страну, которая недавно упала им в руки. Это сейчас обвиняют только одного – Аобая. Потому что тот оказался успешнее прочих, уничтожил или подчинил остальных регентов и начал помыкать юным Сюанье, показывая, кто в доме хозяин. Но за ширмой знают: китайцев грабили все.

По счастью (для Цин) этот Сюанье оказался крепким орешком. Его не сломили ни ранний уход отца, ни «боярская вольница». У мальчишки оказалось в наличии два ценных качества: он умел учиться и ждать. А еще его поддерживала хитроумная бабка Сяочжуань Вэнь. Набравшись опыта и сил, юноша смог сковырнуть властного Аобая и начать собственное правление.

«Всё было практически на моих глазах, – покачал головой Дурной, пока его досматривали в восточных воротах Запретного города. – Раз за разом меня водили сюда – ползать на брюхе перед грустным мальчиком с рябым от оспы лицом. Мальчик рос, грусть его на лице сменялась решимостью. Но три года назад всё изменилось: меня привели ползать уже совсем перед другим императором. Не мальчиком и совсем не грустным. А поверженный Аобай сидел в тюрьме. Где весьма скоро и умер. Рассказать о причинах его столь скоропостижной смерти, которые скрывают плотные ширмы?».

Четвертьвековая почти непрерывная смута закончилась. Вернее, империя встала на путь ее завершения. И у руля стоял уже взрослый (сейчас ему 18 лет), образованный, терпеливый и настойчивый правитель (да и про надежную Амба Мама не стоит забывать). Еще в 14 лет он выбрал девиз своего правления – «Процветающее и лучезарное». Канси. Под этим именем его и обозначали, когда в разговоре нужно было уточнить, о каком императоре идет речь (все-таки произносить всуе личное имя крайне неприлично). Под этим именем его и запомнит история.

Конечно, впереди у паренька еще немало испытаний… и о некоторых Ялишанда Шаци знал. Попытаться лезть вперед с пророчествами он даже не пытался. Во-первых, еще по темноводскому прошлому он хорошо помнил, как это опасно – что-то предсказывать. А в закоулках восхитительного Запретного города так легко умереть даже сановнику, не говоря уже о каком-то пленнике-варваре.

А во-вторых, Дурнову было всё равно. Почти 13 лет плена вытравят радость жизни из любого. Ему уже сильно за сорок, он изрядно перекалечен и до сих пор полностью не восстановился. Списанный ресурс. Никаких радостей. Никаких надежд. Весь его мир был уничтожен, все мечты и планы разодраны в клочья.

Изредка, вечерами он принимался истово молиться непонятно кому (то ли Богу, то ли Золотой Рыбке, то ли еще кому):

«Пожалуйста! Пусть хотя бы она будет жива! Пусть спасется, сбежит на север. В тайгу. Пусть живет…».

Но и на это надежды были слабыми. Угасавшие с каждым впустую прожитым годом. Потому что еще в самом начале, по прибытии в Пекин, ему всё подробно объяснили. Что Восьмизнаменное монгольское войско полностью разгромило банду лоча, вторгшуюся в пределы Великой Цин. Что все городки северных варваров сожжены, вплоть до Нибучу (то есть, Нерчинска); что все народы реки Сахалянь (то есть, Черной Реки) приведены к покорности; что…

– А пойдем-ка через Цзиншань!

Глава 5

Дурной вздрогнул. Отмахнулся от тяжких мыслей. А в выстиранных глазах его мелькнул огонек радости. Цзиншань – это хорошо.

– Конечно, пойдем, Мо!

И они свернули на север, двигаясь по дорожке вдоль полноводного рва, что опоясывал Запретный город. Собственно, этот ров и породил Цзиншань – чудесный парк, расположенный на пяти холмах. Пяти искусственных холмах, которые трудолюбивые китайцы насыпали из земли, что образовалась во время рытья рвов. Это сделали еще при династии Мин. На холмах высадили деревья, проложили дорожки, построили роскошные беседки на вершинах – нереальные покой и красота! Здесь поневоле затихала боль и рубцевались душевные раны.

Что-то китайцы в этом понимали. Уже сейчас. А точнее, уже многие века.

Конечно, чтобы попасть в парк на холме, им с Ин Мо было бы удобнее идти через пафосные северные ворота Божественной Мощи, но… кто бы их там пропустил! Это ведь идти через Внутренний двор Запретного города, где всякие личные покои бесконечных членов семьи, наложниц, приближенных евнухов… а еще непроницаемые ширмы, укрывающие сами знаете что. Нечего там делать низкоранговому стражнику-китайцу. А уж северному варвару – и подавно.

Да и пожалуйста! Страж с пленником, скупо переговариваясь, обошли Запретный город и ступили на тропинки парка. Здесь, конечно, тоже можно ходить не везде, это вам не парк культуры и отдыха. Наверх, на холмики и пытаться не стоит: там даже при пустых беседках стоит стража, которая их прогонит. И с тропки тоже лучше сойти, когда какая-нибудь процессия движется навстречу. Но все-таки Цзиншань достаточно большой, чтобы удовольствия в нем хватило на всех… Почти на всех.

Странная парочка двигалась, вроде бы, бессистемно. Просто любуясь невозможной гармонией земли, камня и живых растений. Однако, Ялишанда Шаци ни капли не удивился, когда они (не в первый раз) оказались у старого, кривого и совершенного голого по случаю марта дерева. Оно стояло в сторонке от основных дорожек между всхолмьями, на небольшом скалистом возвышении.

Ин Мо остановился. Окинул кривулину долгим тяжелым взглядом. И низко поклонился.

Дурной, потупясь, стоял чуть позади. Когда такое случилось впервые, он, конечно, ничего не понял. Но после навел справочки в городе миллиона болтливых языков. Оказалось, на этом дереве повесился Чжу Юцзянь. Последний император династии Мин. Точнее, последний по-настоящему правящий император. Ибо потом появилось еще немало других… Даже и сейчас, шепчутся, что имеются в дальних закоулочках истинные императоры Китая – не чета северным захватчикам.

Когда император повесился здесь, огромный Пекин был окружен еще более огромным войском. Ин Мо тогда был совсем мальчишкой, едва взявшим в руки воинское копье. И как любой юный максималист – обожал своего императора. А после – стал ненавидеть тех, кто оказался повинен в его смерти. Конкретно: мятежника Ли Цзычэна и его крестьянское войско. Маньчжурам очень повезло, что не они оказались повинны в гибели последнего минского правителя. Только ради мести Ин Мо (как и многие другие) стал надежным воином и стражем для Великой Цин.

– Шаци, – слегка севшим голосом обратился страж к пленнику. – Ты иди-ка сам дальше. Доложишься Хун Бяо. Я тут побуду.

Ялишанда потупил взор, кивнул, тихо-тихо вернулся на тропинку, оставив Ин Мо наедине с его грустными мыслями. И пошел домой, снова повернув на восток.

Да, он давно уже не сидел в темнице, увешанный оковами. Было и такое время: когда злобного лоча держали в специальных местах с кучей замков и бдительными охранниками. Это не было тюрьмой, все-таки Цины хотели переманить к себе варвара и предоставили ему сносные условия для жизни. Но Шаци упорствовал, властям всё меньше хотелось возиться с этим дураком, не видящим своего счастья. Со временем стало ясно, что пленник сломился, что ни целей, ни планов у него нет – и «строгий режим» отменили. Последние шесть лет Дурной жил почти, как свободный человек… Почти. И не где-нибудь, а в Императорском городе.

Конечно, это слишком звучит громко – Императорский город. В огромном пространстве (в несколько раз больше Запретного города) окружающем главную цитадель Великой Цин, конечно, имелись роскошные дворцы, прекрасные парки (как тот же Цзиншань), а также огромные озера, вырытые еще при монголах. Но прежде всего, эта территория служила для обслуживания дворцового комплекса. В южной части Императорского города стояли бесконечные чиновничьи «офисы», на западе – резиденции маньчжурской элиты и военные казармы.

Но кроме носителей власти здесь жили и работали сотни и тысячи работяг, что обслуживали Запретный город. Здесь чадили огромные печи, от которых тепло шло по трубам к изысканным дворцам. В самом Запретном городе нельзя было увидеть ни одной печной трубы, но всегда было тепло – что обеспечивали десятки истопников, грузчиков, заготовителей топлива и так далее. Запретный город потреблял, как не в себя, здесь прожигала жизнь элита империи. И всем самым основным обеспечивал ее Императорский город. Здесь располагались целые кварталы мастеровых: тесные муравейники из махоньких домиков, узеньких улочек.

Вот в таком «муравейнике» и жил Ялишанда Шаци. «На районе» его уже неплохо знали, даже уважали (как-никак лоча был платежеспособен, научился одеваться и вести себя, как подобает жителю Поднебесной, только что говорить по-людски у него получалось плохо). Единственным надзирателем у него был его же сосед, с которым Дурной делил крохотный внутренний дворик без единого деревца. Вот и все «кандалы». А так – ходи, куда хочешь… Всё равно за пределы Императорского города не выйти: такую рожу на воротах без внимания не оставят, а разрешения у него нет.

«Да и куда мне идти?» – тоскливо спросил сам себя пленник.

Ноги привычно волокли его вперед по уже знакомому району. Лоча обогнул небольшую казарму для временного размещения восьмизнаменников. Обогнул по большой дуге, потому что эти ребята по настроению могли учудить всякое. Миновал местный глинобитный колодец, где всегда царил «птичий базар». Глубоко вдохнул манящие ароматы небольшой пекарни – чисто для местных – где на стенке уже вторую неделю красовался корявый рисунок с неразборчивой подписью. С иероглифами у Дурнова было совсем плохо, он разобрал только «помирать» и «рыба». Второе – это возможно часть имени или прозвище того, кому аноним желал «помереть».

Близость к дому обозначили три акации, выстроившиеся вдоль дорожки. Деревьям явно не хватало воды и пищи, так что даже в летнюю пору зелень высыпала на них еле-еле. Но хоть что-то.

Пленник Ялишанда сдвинул «хитрый» запор (который, на самом деле, мог открыть даже ребенок) плечом вдавил внутрь кое-как сколоченную дверь, и вошел в полумрак своей «сиротской обители». В комнатке было холодно, Дурной стянул с соломенной постели одеяло и замотался в него, так как жаровню у него сперли еще в начале зимы, и новую Ин Мо ему выделять не собирался.

«Шаци слишком дорого обходится Великой Цин, – ухмылялся страж. – Тебе положено содержание – купи сам».

Купи! Ему на еду хватает не всегда.

«Или намекнуть жадному Мо, чтобы не залезал в мое содержание своими липкими пальцами – подумал пленник. – Тогда, наверное, и на жаровню хватит».

Ялишанда криво усмехнулся: представить себе этого прожженного китайца устыдившимся у него не получалось. Он завалился на спальную циновку и принялся зло буравить взглядом потолок. Не помогало. А ночью вообще холодно будет!

«Надо к Хун Бяо идти, – решил он. – Мо ведь велел отметиться. А во дворике хоть печка стоит».

Решительно поднявшись (и схватившись за взорвавшуюся от внезапной боли голову) Дурной выбрался во внутренний дворик. Пнул пару раз стенку возле соседской двери и негромко крикнул:

– Бяо! Я пришел!

За занавесью долгое время царила полная тишина. Наконец, сочный глубокий голос произнес:

– Тогда давай пить чай.

Глава 6

Простой медный котелок фу, рассевшийся над провалом маленькой печурки, уже начинал недовольно пыхтеть, намекая на скорое чаепитие. А у щуплого лохматого Хун Бяо, внешность которого так контрастировала с голосом уже всё готово: палочки для огня отложены, подставка для котла стоит готовая, а сам «надзиратель» тщательно растирал уже прокаленный прессованный блин чайного листа. Так, как это может делать лишь китаец: одно аккуратное плавное движение деревянного диска, а потом долгое изучение объекта. Достаточно ли мелким стал чайный лист? Ведь настоящий чай можно заварить только заваркой строго определенного размера.

По крайней мере, в этом был совершенно уверен друг и надсмотрщик Дурнова Хун Бяо.

– Голова болела сегодня? – спросил он, не спуская глаз с пригоршни нарезанного листа на ладони.

– Да вот, совсем недавно, – понуро признался пленник.

– Значит, будем пить женьшень.

Щуплый китаец ссыпал чай в гайвань, потом повытаскивал из сумки кисеты и принялся подсыпать туда какие-то травки, корешки. Удовлетворившись пропорциями, встряхнул чайничек, чтобы там все перемешалось, и залил смесь кипятком из котелка. Сразу вылил всю первую заварку на столик-чабань и наполнил гайвань по второму разу.

Странным был этот Бяо. По внешнему виду, по скудости жилища, он выглядел нищебродом не меньше своего подопечного. Но вот чайник-гайвань у него был из самой тонкой звонкой керамики, деревянный чабань с богатой резьбой и лакировкой также смотрелся богато. Чахай, пиалы, ситечко, различные щипцы, ложечки и прочая-прочая – всё высшего разряда. Хун Бяо очень любил чай, тратил на него уйму денег. Это единственное, на что он иногда просил денег и у Дурнова. Зато и поил его всегда, не скупясь. И лечил его чаем.

Второе заваривание длилось недолго, и Бяо быстро разлил напиток по пиалам через ситечко.

– Быстро не пей, – не переставал поучать (который год уж!) китаец своего соседа. – Лист еще не раскрылся, но это высокогорный сорт, и Ча Ци его велика.

Ялишанда стал осторожно, по чуть-чуть, прихлебывать бледный настой из маленькой пиалки – и сразу почувствовал себя лучше! Он до сих пор не понимал: самовнушение это или его надзиратель что-то знает? Конечно, мог знать…

Дело в том, что Хун Бяо был даосом. И не просто искателем Великого Пути, а прямо знающим и практикующим. Если честно, поначалу Дурной даже думал, что его подселили к лекарю. Сам он был всё еще очень плох после ранения, и маленький китаец часами сидел возле него, поил, кормил, тыкал длинные иголки во все части, ставил банки (удивительно, но банки – это древнее китайское искусство!) и заставлял стоять и двигаться… странно. Уже несколько месяцев спустя северный варвар открыл для себя, что заботливый лекарь (к которому лоча успел привязаться) – его надзиратель.

Хотя, странным он был надзирателем. Когда Ин Мо являлся с проверками, Бяо перед ним во фрунт не вытягивался, рапорты не сдавал… Обычно, тоже приглашал чаю попить. И приказы начальника стражи воспринимал, скорее, как просьбы и предложения. Но всегда выполнял. Щуплый китаец постоянно был рядом; знал, куда и зачем пошел северный варвар. Нередко и сам составлял компанию. Опять же, непонятно: следил ли он за своим подопечным или ему просто скучно?

– Давай чашку, – даос залил гайвань второй раз. – Вечером будем дышать и ходить. Твое тело начинает плохо кормить голову.

Если касалось дело китайских премудростей, то Бяо начинал разговаривать с Ялишандой, как с ребенком. Потому что даосские термины Дурной не научился разбирать при всём желании. Это было так чуднО, так непохоже на его личные представления о картине мира, о биологии и медицине! Если честно, в культах Китая беглец из будущего разбирался очень плохо. Просто привык думать, что у китайцев было три религии: буддизм, конфуцианство и даосизм. На практике же всё оказалось иначе. Никаких трех возвышенных религий. Здесь царило кромешное и откровенное язычество. Толпа богов, божков, духов, которые заполняли собой всю страну. Были культы региональные, общенациональные, «отраслевые». А «великая троица»… Именно на религию мог претендовать только буддизм. И он до сих пор выглядел в Китае немного инородным. Как раз потому, что плохо сочетался с язычеством. А вот конфуцианство вообще не религия! Почитание предков, культ императора – это всё существовало бы и без конфуцианцев. Просто, ребята захапали себе выгодную функцию. В целом же, их можно назвать скорее учеными, которые заняли нишу гуманитариев. Всё – от истории и этики до юриспруденции и политологии.

По такой же аналогии, даосы – это естественники. Конечно, их «наука» насквозь идеалистична, навыдумывала всякие сверхсилы, собственных божков, верит в возможность бессмертия и алхимические глупости… Но все-таки именно даосы выглядят здесь самыми рациональными и… даже чуточку материалистами. По крайней мере, они ценят опыт не меньше, чем существующий догмат.

«Я, конечно, Шаци, Ходол, Дурной и так далее, – думал Ялишанда, поглядывая на своего друга-надзирателя. – Но мне сдается, он весьма странный даос».

По крайней мере, над идеей пилюли бессмертия из ртути Бяо смеялся совершенно искренне. А однажды вообще проговорился:

«Бессмертие тела – чушь! Сначала всем бы стоило задуматься о бессмертии души».

«Как это? – искренне изумился Дурной. – Разве душа не вечна?».

«Вечность – слишком сложное понятие, Ялишанда… А душа – ее еще взрастить надо. Представь, что в горшок посеяли семечко. Это уже растение?».

«Нет, конечно».

«Именно. И, между тем, в семечке есть все, что нужно для растения. Но ему нужно дать прорасти. О нем надо заботиться, защищать, ему нужно время. Как и твоей душе. Понимаешь?».

Идея была дикая, но пленный лоча вдруг поразился ее… разумности. Сам Хун Бяо следовал ей через внутреннюю алхимию. Всё нужное для развития души, говорил он, тело вырабатывает само. Но для этого нужно выполнять множество сложных условий. Как жить, что делать, что говорить, чем питаться, на что смотреть – всё это влияет на работу тела. Чем «правильнее» жить – тем больше полезных элементов выработает тело. И Хун Бяо был убежден, что уж он-то знает почти все эти правила.

Ну, что сказать… Если смотреть на китайца, то он выглядит отличной рекламой своей концепции. Потому что, несмотря, на щуплость, выглядел даос сильным, уверенным в себе и здоровым. А еще, даже несмотря на жидкую спутанную бородку, казался очень молодым. Практически пацаном. Хотя, Ялишанда подозревал, что надзирателю больше лет, чем его подопечному.

– Сегодня только четыре чашки будем пить, – предупредил китаец, разливая четвертую заварку чая. – Нынче луна тяжелая, будет сильно кровь гонять.

– Хорошо, Олёша, – невольно улыбнулся Дурной.

Да, именно Олёша. Дело в том, что странностей у этого «зрелого парня» было в избытке. И в самой главной он признался своему подопечному только пару лет назад.

Щуплый, черноволосый, раскосый и плосконосый даос Хун Бяо был русским. По крайней мере, он был в этом убежден.

«Это было очень давно, – рассказал историю своей семьи Бяо. – В стране Олосы стоял чудесный город Тэвейа. Но жители города однажды изменили своему вану. Правитель закатного улуса Узбек пришел с войском покарать неверных. Он пленил многих олосы и увел их из города. Чтобы заблудшие искупили вину, ван Узбек передал их своему царственному брату в улус Юань. Император Вэньцзун принял этих людей, увидел в них силу и гордость и предложил служить ему. Так появилась Вечно Верная Русская Стража, которая лично защищала династию Юань. Среди тех олосы был и мой предок. И я тоже олосы».

Так Дурной и прозвал его – Олёша. Добавил, что это русское имя – и щуплый Бяо возгордился.