Текст книги "Амурский Путь (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 16

Слова не хотели итти наружу. Язык жгло от своего истинного имени. Отвык. Принудил забыть его.

– Нарекли меня в честь деда. Хотя, по святцам и не выходило. Артемий Измайлов, мож, слышал?

Дурной нахмурил свои брови косматые, но покачал головой.

«Да, откуда ему, – грустно хмыкнул Артемий-Ивашка. – Рожденному в реке…».

– Большой был боярин на Москве. Успел послужить славно. И Годунову – воеводил на южных рубежах. И царевичу Димитрию, который опосля Гришкой Отрепьевым оказался. При Василии Шуйском в ближний царский круг вошел. Резали тогда бояре друг друга без счету. А дед мой выжил. Привел владимирцев на первое ополчение. Опосля на соборе всерусском подписался под избранием Михаила Романова. И опосля не плошал: Москву от Владислава защищал, потом мировую с ляхами подписывал. Воеводствовал по Руси, инда и на Москве стоял вторым воеводою.

Слова текли уже легко и свободно, да тут Ивашка сник. Так подумать, всё самое тяжкое их род пережил. И величия достиг немалого. Но эвон, как всё обернулось.

– У деда большой терем за Москвой-рекой стоял – многие завидовали. И у первенца яво – Василия – тож свой дом завелся. А у яво уж я первенцем был… Дед во мне души не чаял. Сызмальства велел в учение отдать. Литвин меня сабелькой играть обучал, немец – латинскому да фряжскому, дьяк запойный – Слову Божию. Я совсем отроком был, когда новая свара с Речью учинилась. И дед мой в ту войну вторым воеводой над войском русским был поставлен. Заместо самого Пожарского! Про Пожарского-то слыхал, хоть?

На этот раз Дурной кивнул. Слушал он атамана с неподдельным интересом.

– Дед взял отца моего в тот поход и повелеша, чтоб и я при ём состоял. Тож учился б, значит. Та война должна была еще более возвеличить славу рода нашего. Первым воеводой стоял тогда Шеин Михайла – даже о местничестве забыли, чтоб только мудрого полководителя поставить. И войско ж было ему под стать: с пушками огромными, с полками нового строю – и наемными, и своими, русскими. Сильная рать шла в поход – и поныне, едва вспомню, сердце заходится.

Артемий Васильевич даже глаза прикрыл, дабы вспомнить те видения: величественные и грозные.

– Велел государь нам Смоленск возвернуть. Было нас – по четыре-пять воев против каждого ляха, что в граде сидели. Но Смоленск – великая крепость. Даже с тем нарядом, что имелись у моего деда и Шеина – стены те разрушить трудно. А и запасы зелья иссякали быстро, но от Москвы их подвозили плохо. После вообще подошло войско ляшское – и стали мы против силы великой! Искали победы, а обернулось всё бедою. Король Владислав нас от Москвы отрезал, припасы подходить почти перестали… Дед мой баял, что Шеин всё понимает, что отводить войско надо, покуда цело, укрепить, а потом уж ляхов бить. Но без воли царя на то не решался пойти. Гонцов слал на Москву. Да тех паскуда Черкасский перехватывал. А сам царю докладывал, что Шеин держится… Что под Смоленском всё хорошо…

Ивашка плеснул себе вина и отпил жадно.

– Он ведь сам в первые воеводы метил, Сашко. И по местническому покону ему и выходило первым идти. Токмо у Шеина опыта много больше, вот князюшку и задвинули. А тот, гнида, злобу затаил. Да не он один. А через Шеина и на наш род ненависть та перешла. Черкасский и Пожарский в ту пору, когда Владислав наши рати осаждал, новое войско собрали по воле государевой. Да так с тем воинством пять месяцев в Можайске и простояли! Двести верст пройти не могли! Не ахти какое воинство было, но нам и такое б сподобилось! Нам бы пороху да еды подвезти – мы б еще навоевали, Сашко!

Атаман грохнул кружкой по столу.

– Не пришли. И царю баяли, чтоб из-под Смоленску войско не отходило. Инда ясно вскоре стало деду и Шеину, что уже и самим нам отойти невмочь – обложил нас лях. Дело к гибели шло, а подмоги не было. Тогда и порешали воеводы с Владиславом ряд заключить. Чтобы хоть народишко спасти. Дороги полки нового строю, трудно их вновь собрать будет. По итогу, воеводы тьму людишек спасли…

– А их в измене обвинили, – вздохнул Дурной.

– Ишь ты… Слыхал, значит? Велика у нашего рода слава… Верно. И Шеина, и Измайлова Артемия. То бишь, деда. Меня-то по малолетству не тронули, а вот батюшку мово тож в чепи заковали. Мол, Василий Измайлов слова хвалебные про ляхов да литву рёк, да еще и при их! Мол, поил их, кормил, да соколиные охоты устраивал! Конечно, рёк! Конечно, кормил! Тож послы владиславовы были! Поначалу дед с Шеиным времечко тянули, всё на подмогу надеялись. А после просто речами льстивыми хотели больше выгод выторговать. Король-то ихний по итогу даже часть пушек Шеину возвернул! Вот за то, – Ивашка поднял чашку повыше, глядя под потолок. – Милость царская до нас и пришла…

– Сидели мы с матушкой, с девками малыми, да с челядью в тереме, от страху тряслись, да суда дожидались. Соседи уже за заборы поглядывали – чуяли поживу. А потом пришли кромешники… Ворвались на подворье, хватали всех без разбору. «Конец иудам-Измайловым! Режь под корень!». В дом вошли, у иных под кафтанами панцири позвякивают. Сабли в крови, всё хватают, рушат. С матушки повойник содрали, за косы схватили и на двор поволокли… Я с двумя схватился, пустил кровь иродам, да сам еле вырвался… – глаз Ивашкин начал наливаться кровью. – Слушаешь?

– Слушаю, – глухо ответил Дурной.

– По ночи, как тать, до дядьёв добрался. До одного. До второго. Те сидят, сами трясутся, грязью моей замазаться боятся. Выгнали… Дядька Семён токма денег в дорогу дал. И стал я, Сашко, никем. Швалью подзаборною. Поначалу просто бёг от Москвы подальше. От царёвой справедливости. Утекал по Волге. В Нижнем Новгороде токма задумался, како бысть. И побрел за Камень, в Сибирь, где никто меня не признает. В Томске жил, по Иртышу до степняков подымался, ратился. Пригодилась учеба литвинова. Опосля уж Енисейск и Якутск. За 20 годков всю Сибирь обошел. Ни счастья, ни покоя не обрел. Людишек повидал много, всё больше подлых и лютых. Инда мыслил: что ж не сдох я с саблей в руке подле матушки родной…

«А потом, на Амуре тебя встретил, – скосился Ивашка-Артемий на Дурнова и многозначно молчал. – Глупого, беспутного, ровно кутенок слепой. И токма ты первый и показал мне иные пути. Ничего ценнее Господь мне не посылал. Берег я тебя, берег, да не уберег… Но Господь милостив! Уж вторую удачу я не упущу!».

– Озлился ты на людей, Ивашка, – вздохнул Сашко. – Тяжкая тебе доля выпала. Понимаю. И отчего ты такой ловкий, да людей насквозь видишь – тоже теперь понятно.

А потом добавил странное:

– Всё, что не убивает нас – делает нас сильнее.

«Хорошо сказано, – распробовал слова на вкус защитник Темноводский. – Только вот кем? Дурным? Али…».

– Коль уж я тебе душу открыл… Может, и ты про себя правду поведаешь?

Дурной замер. Весь напрягся, будто решался на что-то… и не решился.

– Мало я могу тебе поведать, Ивашка. То, что сын я купецкий – то ложь, конечно. Но я русский человек. Просто нет у меня прошлого. Всё, что есть у меня в жизни – только Темноводье.

Ивашка слыхал, конечно, что иной человек опосля удара крепкого или в старости немощной может обеспамятовать. Но, чтоб вот так! Чтоб не ведать самого обычного, но промысливать недостижимое… Али так и становятся простые людишки – блаженными?

– Коль уж есть у тебя одно Темноводье – так и оставайся тут. Помоги мне! Всем нам помоги!

Молчит Дурной. Вздыхает Дурной.

(7)179 год от сотворения мира/1672. Сашко Дурной

* * *

Глава 17

– Ты смотри! И впрямь живёхонек! Не сбрехали мне!

Дурной вскинул голову. Он шел к кабаку, который стоял за стенами острога, шел целеустремленно. Уже в тот вечер, когда Ивашка (какой Ивашка… боярин Артемий Васильевич!) раскрыл все карты, открыл ему неприятную правду про Чакилган – уже тогда страсть, как хотелось нажраться! В хлам! До вчерашнего дня он не оставлял надежд. Конечно, понятно, что покойника ждать 13 лет глупо – решение Чакилган нормальное и естественное. Тем более, в этом времени, когда женщине без мужчины очень трудно жить. Но Дурной все-таки не мог отказаться от мысли увидеть ее. Просто быть… нет, не рядом. Но неподалеку.

«Я даже не задумывался, чем это станет для нее! – вновь и вновь жгли его Ивашкины слова. – Припрусь такой благородный – и стану мучить ее одним своим присутствием. Своей любовью, своей хорошестью. Одним видом своим скорбным буду стыдить ее… Разве этого я хочу?».

Дурной затряс головой. Нет. Нет!

В кабак!

И вот окрик. Кричавший стоял слева от глинистой раздолбанной дороги – там, напротив кабака, выстроили огромную коновязь с навесом из дранки. Беглец всмотрелся в изрядно пухлого краснощекого мужика, не скрывающего свои высокие доходы. И не сразу, но признал в нем Якуньку – мануфактурщика из Северного острога. В отличие, от Ивашки-Артемия, этот за минувшие годы изменился радикально.

– Ну! – Якунька с улыбочкой подбоченился, красуясь. – Признал ли, Сашко?

– Признал, – кисло улыбнулся Дурной. – Давненько я вас всех не видал.

– Пойдем-ка, по чарке за встречу примем! – подошедший Якунька радостно хлопнул бывшего атамана по плечу и повлек старого знакомца к кабаку.

А Дурной и сопротивляться не собирался. Конечно, хотелось накидаться в одиночку… но можно и так.

У коновязей скопилась солидная масса немолодых мужиков: все в добротных, но простых одеждах, заросшие бородами едва не по самые глаза. Они мрачно проводили парочку до самых дверей «салуна», что-то явно недовольно бормоча.

– Чего это они? – шепотом спросил Дурной, которому аж спину жгло от взглядов.

– Дак староверы беглые, – фыркнул мануфактурщик. – У их нравы строги, хмельное не приемлют. Своих-то юнотов деревенских за пьянство до крови порют. Не боись – нас не тронут!

И с громогласным хохотом он распахнул дверь и ввалился в сумрак кабака, наполненного ядовитыми ароматами.

– У меня ж в Северном таковских тоже немало, – продолжил Якунька. – Но я штучных отбираю. Рукастых да мастеровитых. И воли им не даю.

– Как это ты отбираешь?

– Так вони ж чрез нас притекают, – Якунька видел непонимание в глазах беглеца и с улыбкой пояснил. – Ныне по Амуру-то ходу нет. На Шилкаре тунгусы Гантимуровы больно злые. За путем чрез Урку и Тугирский волок ужо воеводы следят. Так что беглые Первым путем идут, что Васька Поярков проложил…

– Через Алдан и Зею! – понял Дурной.

– Об ём уж и подзабыли многие, – подмигнул хозяин Северного. – Той дорожкой люди от новых попов и бегут. И все чрез меня! А уж я свово не упущу…

– Гринька! – оборвал Якунька сам себя. – Гринька, тащи нам вина хлебного!

– Гринька с братом на пахоте ноне, – донеслось из дальнего угла.

– К чертям Гриньку! Тащите хмельное!..

За первой чаркой быстро последовала вторая, а после и третья. Дурной ни на грамм не отставал от своего жизнерадостного собутыльника, несмотря на то, что голова наливалась неприятной тяжестью и в любой момент обещала взорваться болью.

– Я ж ведь в ножки тебе кланяться должен, Сашко, – лез обниматься изрядно захмелевший Якунька. – Ты ж мне путь указал. Ноне не мыслю себе жисти иной!

Мануфактурщик страстно благодарил бывшего атамана, пока не почувствовал потребность в новом глотке.

– Дело делать – от то по мне! Мы ж в Северном не токма сукно да лен ткём ноне. Я разных мастеров привечаю. Ой, не все до Темноводного добираются! Окунька, – собутыльник перешел на театральный шепот. – Стока злата моет, что Ивашка твой удавился б, коли узнал. Мы в лесах и руду железную нашли. Больно хорошую. С ее железа едва не в половину веса выходит. Беда одна – далеко больно, не проехать, не пройти… Можа, ты чего присоветуешь…

Якунька отстранился и подозрительно присмотрелся к товарищу, пытаясь установить на нем фокус.

– Слушай! А мож, давай ко мне? Окинешь взором своим, да присоветуешь, како нам жизнь еще лучшее обустроить? Давай! Уж я добро помню – не обижу!

Дурной криво усмехнулся: «Что-то я тут у всех в цене…». Мануфактурщик же понял по-своему.

– За Ивашку, что ль, держишься? Зазря! Он тобе токма наобещает. Ни за что наш защитник Темноводский тебе властити не позволит!

– Как-как? – вскинулся бывший атаман.

– Защитник Темноводский! – громогласно повторил Якунька. – Не слыхал еще? Опосля монгольского нашествия его так стали величать.

Дурно покачал головой.

– Не, не слыхал… А ты, значит, не такой? Дашь властити?

– Пфе! – хозяин Северного небрежно скинул опустевшую чарку на стол. – Мене энта власть до… даром не нужна. Хошь, атаманом называйся, хошь князем! Лишь бы прибыля росли… А с тобой, я мыслю, прибыля-тко в рост пойдут! Поехали!

– Так, всё одно, Северный под Темноводным стоит, и всё равно он выход из Зеи запирает…

– Тю! Вертел я Темноводный! – уже совсем разошелся Якунька. – Чай, не к одному Ивашке тайные купчишки заезжают, да не ему одному тайные тропки торговые ведомы. Ужо договоримся, Дурной… А не взять ли нам еще по чарочке, друг сердешный?

…Дурной резко подскочил. Он был на своей лежанке, рядом невозмутимо сидел Хун Бяо. Медитировал.

«Вообще не помню, как сюда добрался, – подумал беглый атаман, взъерошив волосы. – Что там было-то… Вчера. Помню: Якунька переманивал к себе… весь вечер. Я хоть не согласился⁈».

Воспоминания были очень смутными. Голова, как ни странно, почти не болела.

– Поил меня чем-то вчера? – хмуро бросил он китайцу.

Бяо никак не отреагировал, полностью уйдя в себя. Его тело, видите ли, напитывается энергией, чтобы вырабатывать важные первоэлементы. Дурной со стоном перевалился на четвереньки, добрался до горшка с водой, глотнул воды, потом прополоскал рот, помыл лицо и, наконец, нашел силы встать.

– Да, – раздалось за спиной.

– Что «да»? – повернулся плохо соображающий беглец из будущего.

– Я поил тебя вчера отваром Шэ. И он у меня совсем закончился. Я бы хотел летом пойти в ваши леса – искать травы.

– Погоди пока, – Дурной вылил остатки воды на голову. За ночь та основательно подстыла – и это его освежило. – Ты вчера за мной наблюдал?

– Большую часть дня.

– Ну, и сколько насчитал… этих?

– За тобой следят шесть человек, Ялишанда. Они сменяются, но всегда неподалеку не меньше двух.

– Заботится обо мне Артемий Васильевич, – горько усмехнулся бывший атаман. – Заслуженный защитник Темноводский… Третьей степени. Может, и Якунька меня подпаивал да искушал по его просьбе? Помню, такое уже бывало… Хотя, зачем бы ему это?

– Ко мне вчера дауры подходили. Не отсюда. Из-за большой реки. Один из них понимал речь моего народа, – Бяо говорил равномерно, одновременно выворачивая схваченные в замок руки. Дурного мутило от одного вида. – Этот человек попросил купить у меня какую-нибудь твою вещь.

– Чего⁈

– Он назвал твое здешнее имя… продай нам вещь Сашики… сына Черной Реки. Но вещь им нужна была непременно железная.

«Я тут что, звезда эстрады? – дивился Дурной. – Хотя, Ивашка что-то такое говорил…».

– Очень хорошо знал речь моего народа тот даур, – также невозмутимо продолжал щуплый даос. – Я бы даже мог подумать, что он с детства говорил именно на этом языке.

– А с чего ж ты решил, что он даур?

– Он был одет, как даур, назвался дауром, сказался, что говорит от имени всех своих сородичей…

Бяо явно намекал, но даже и не собирался пояснять, на что. Это было в его стиле.

– Ну… Тугудай много людей привел из владений императора, с реки Нонни. Может, с ними затесался кто-нибудь из ханьцев.

– Это многое объяснило бы, – равнодушно согласился даос. – Кроме того, что он притворяется дауром…

Дверь без стука распахнулась, в горницу влетел запыхавшийся дворовый.

– Атаман… зовет… – сказал он, восстанавливая дыхание.

Глава 18

Иван Иваныч… пардон, Артемий Васильевич был не в духе. Мрачный, как туча, как будто, это он вчера бухал, а не его непутевый предшественник.

– Ну? Куда сегодня ушлешь, защитник Темноводский?

Ивашка скривился, как от зубной боли.

– Никуда… Тебя не убережешь. Бражничали вчера с Якунькой?

– Что, следишь за мной? – вдруг вызверился Дурной, хотя, уже несколько дней сам знал ответ.

Ивашка бровью не повел.

– То вызнать было немудрено – вы пол Подола на уши поставили ночью!

У Дурнова заалели уши – он ничего из этого не помнил.

– Ты пустобреха-то особо не слушай, – продолжал Ивашка, слегка нервно оглаживая длинную бороду. – Он инда такую чушь речёт… Зарвался Якунька, надобно его охолонить малость.

Дурной всматривался в глаза Ивашки, пытаясь понять: насколько много тот знает о вчерашней пьянке. Вполне может оказаться, что побольше самого Дурного, абсолютно не помнящего завершение гульбища.

– Значит, сегодня я свободен? – осторожно проверил беглец перед собой наличие «мин».

– И что ты деять удумал? – встречно спросил защитник Темноводский.

– Еще не удумал… Может, к Никифору Черниговскому схожу.

– К Никишке… Эк вы спелись! Ровно собаки – токма что под хвостами друг у друга не нюхаете. Почто он тебе, Сашко?

– Никифор – великий человек! – с улыбкой ответил бывший атаман, чтобы поддеть Ивашку. Но ответил искренне, ибо Никифор Черниговский – будучи, «вором», будучи убийцей воеводы, которого в России ждала плаха – смог сделать то, что не удалось всем «героям освоения Приамурья». В реальной истории уже после Хабарова, после разгрома Кузнеца, Никифор с небольшой бандой таких же беглых сумел вернуть заброшенные амурские земли в сферу влияния России. Восстановил (а по большому счету, построил с нуля) Албазинский острог, организовал снова сбор ясака с тех местных, что еще не ушли, распахал поля, стал организовывать мелкие заимки и местечки, где селились русские. Конечно, совсем уж чуда он совершить не мог – те народы, что ушли с Амура, обратно уже не вернулись. Но Москва оценила потуги «воров» (редкий случай!) простила им их вины, стала помогать… Было даже организовано свое воеводство на Амуре. И все это – благодаря трудам и усилиям Никифора Черниговского, который действовал разумно, осторожно и радел за дело, а не только за свою мошну и шкуру…

Артемий Васильевич ожидаемо скривился от слов своего старого товарища.

– Великий… Оно, конечно, воеводу порешить – не каждый решится. Токма, а потом-то что? Кинулся с отчаянья в пустые земли укрыться. Ежели б не я… Ежели б Темноводье не дало им укрывища – где бы был твой Никишка ноне?

Дурной как раз отлично знал, где бы был и что делал этот литвинский полонянник и воеводоубийца, если бы не Темноводный. Он бы создавал свое воеводство для России. Наличие тайного Темноводского «княжества» и местных авторитетов, наоборот, не давало ему раскрыться.

А еще беглец из будущего, наконец, ясно осознал, что именно изменилось в Ивашке за последние 13 лет. У него пропала выдержка. Раньше он плевал на людей; ясно видел, что ими движет; выжидал бесконечно долго – и выигрывал. Раз за разом. А теперь не может ждать. И на людей ему не плевать. Арсению Измайлову, родовитому боярину, который, наконец, добился чего-то значимого – остро хотелось признания! Чтобы видели, как он много сумел, как победил всех-всех-всех (или, хотя бы, пережил). И не может боярин ждать – признавайте немедленно! Восхищайтесь! От того и дурацкий неофициальный титул – «защитник Темноводский».

«А мое признание ему, получается, слаще прочих, – с грустью посмотрел Дурной на Ивашку. – Если я признаю его лучшим, то это уже первый приз… Да я б и похвалил – мне не жалко. Судя по всему, Ив… Арсений Васильевич и впрямь спас то, что уцелело. Только… только вот сейчас мне далеко не всё нравится в этом тайном Темноводском княжестве».

– Хочу дело тебе дать, Сашко, – продолжил меж тем уже успокоившийся Ивашка. – Хочется мне воинскую учебу, как при тебе была, возвернуть. После того похода, мало кто остался, да и само собой всё запустилось. Новые людишки уж вовсе тех порядков не ведали. А дело было нужное. Займись-тко этим? Ты порядки иноземские и тогда знавал – лучше тебя некому. Воев на остроге ноне много, а умений тех, почитай, ни у кого нет.

– Ох, Ивашка, да мне бы самому восстановиться, – новая задача одновременно вдохновила и испугала Дурнова. – Я ж в плену был, сабли в руках не держал, воинской наукой тоже не занимался. Опять же, не знаю, чем и как вы сейчас сражаетесь… Столько вопросов.

– Вот и занялся бы ответами, – улыбнулся Ивашка. – Сходи до оружейной избы, осмотрись, чем ноне острог богат, как воюет. И себе подбери по руке что-нить. Я велю, чтоб любое оружие тебе дали!

…Оружейная изба была низкой, приземистой, но очень крепкой. Снаружи ее охраняли казаки (вернее, они охраняли большой участок внутри острога), которые без вопросов пропустили беглеца внутрь. С усилием отворив тяжелую дверь, Дурной пролез в темноту. Он уже знал, что немалая часть оружия острожных казаков была не у воинов дома, а хранилась тут, но его всё равно поразило изобилие холодняка, доспехов и огнестрела! Что-то разложено красиво, что-то свалено в кучи: свое, русское, даурское или трофейное китайско-маньчжурское.

Глаза разбегались!

– Есть тут кто?

– Есть, да не про твою… – из темного угла, из-за простенка выбрался и застыл на месте Васька Мотус. Узнал бывшего атамана; не удивился, а, скорее, смутился. Тело его даже дернулось было снова укрыться за стеной, но «сорокинец» подавил это желание.

– Поздорову, атаман…

– Да какой я ныне атаман, есаул!

– Видать, таков же, како и я есаул, – Мотус, наконец, выдавил из себя жалкую улыбку.

– А я за все эти дни тут тебя ни разу не видел, – Дурной подошел к черкасу и хлопнул по плечам. – Рад тебя видеть, дружище! Так мало нас осталось, тех, прежних!

– Тех, прежних? – Мотус посмаковал слова. – Тех уж никого… не осталось. Вин жеж и ты, атаман, дюжи другий… Седай хоть.

Они сели. Мотус пинал носком коты полуразобранный ржавый куяк, что валялся на полу. Дурнову неловко было начать разговор о деле.

– А что ж, ты, Васька не в есаулах? Ведь ранее воеводил.

– То ранее. Ноне в есаулы рвутся – не сочтешь. Тако локотками пихають – ребер можно не досчитаться… Мне вот туточки краще.

– Никаких амбиций…

– Шо? – Васька отвлекся от пинания доспеха. – Можа, и так.

«Тебе бы с даосом моим пообщаться, старый друг» – покачал головой Дурной, а вслух сказал:

– Не нравится тебе тут?

– Не нравится! – вдруг ожил Мотус, глаза его засверкали в полумраке. – Вавилон вокруг! Евтихий тако и рёк, когда лик святый из острога увозил! Ивашка бает всим, шо за тобой топче, твоим путём ийде… Но я-тко помню! Я ж сам за тобой пошел! Да, таилися мы от Москвы, да працували по-свойму… Но тамо… тогда ж Иначе всё було! Не знаю, як казати. Иначе, Сашко! Был свет, я зрел ево.

Васька застыл, уйдя в свое прошлое.

– Ныне ж Иначе. Ты затеял дележ злата, чтоб вражды промеж людишкамии не було. Ты ж указал еще, шоб долю имали те, кто затевал то дело. Ноне же также, а иначе: злато делят в узком кругу. Инда новым казакам дают, а старых лишают – всё, яко круг порешает. И доли-то разныя!

– Тебя лишили золота? – нахмурился Дурной.

– Ни, – скис Мотус. – Дають, будь оно неладно. Я ж не за себя, атаман… Мужики даже простой землице рады, им и злата не потребно. А острог их всё сильнее обдирает. Не было такого. Инда Темноводье строилось, чтоб всим жилось по хотению. А ноне людишек едва не скупають…

– Как это? – опешил беглец.

– Так это. Петриловский их и продает. Кажен год к ему, на Якутск идут тайные караваны. Чтоб, значитца, и дальше кричал, что на Амуре русского духу нет, и чтобы искал беглых, недовольных, да тайным путем до нас слал. Тама у их якуты да тунгусы для провода куплены, всё слажено.

– Погоди-ка, – Дурной уже напрочь забыл, зачем сюда пришел. – Петриловский всё знает? Знает про то, что на Темноводье мы живем?