Текст книги "Амурский Путь (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 10

Пекин и его округу горы окружают чуть ли не с трех сторон, подковою. Будто там, на западе и севере уже и нет никакого Китая – обустроенной равнины, перелопаченной сеткой дамб и квадратиками полей. Троица беглецов и слуга Су Фэйхуна, знавший должника своего господина, перебрались через два горных перевала, после чего оказались в сухой и почти безлесой долине, где раскинулся город Сюаньфу. Сам городок небольшой, зато вокруг разместились бесконечные казармы и конюшни – здесь располагалась одна из главных баз монгольских восьмизнаменных войск. Несколько тысяч кочевников служили здесь постоянно, из степи периодически вызывали новые пополнения.

Слуга привел друзей в небольшой домик на окраине, где их встретил грузный мужчина с фигурой бывшего борца. Чахарец Удбала уже не служил в Восьми Знаменах (и Дурной понял из контекста, что покинул он эти стройные ряды не по своей воле), но не спешил вернуться в родные степи. Похоже, блага китайской цивилизации пришлись старому воину по душе, он начал крутить дела… отчего и влип в долги перед семейством Су.

Удбала хмуро принял послание от торговца, прочитал, мрачно поднял на незваных гостей глаза навыкате.

– И куда вас вести надо?

– Ну… хотя бы до Сунгари, – осторожно ответил беглый пленник, решив не выдавать конечный пункт их пути.

Монгол звучно пёрнул губами и закатил глаза.

– Край земли… Там и не живет никто! Что вам там нужно?

– Это наше дело, – осадил чахарца Аратан. – Ты скажи только: сможешь довести? Гарантируешь, что мы дойдем?

– Степь, – Удбала произнес это слово так многозначительно и покрутил кистью руки, чтобы самые тупые осознали многозначность этого понятия. – Ступивший на путь в Степи никогда не знает точно, дойдет он до цели или нет.

Все трое гостей хмуро оглядывали пузатого философа, и тот поспешил закончить:

– Но я знаю дорогу до этой реки, – и тут же добавил. – Ищите коней!

Дурной аж поперхнулся.

– Чего? Ты ж монгол! Если у вас что и есть, так это кони!

– Нет у нас коней, – театрально вздохнул чахарец. – Пока трава густой щеткой землю не покроет – у монгола коней всё равно что нет. И степь они сейчас точно не пройдут – совсем за зиму силы растеряли. Нужны никанские кони, которых кормят зерном. Или ждите лета.

Слуга семьи Су совершил невозможное, и где-то умудрился найти в этом городке, переполненном монголами, восемь китайских лошадок, не отощавших за зиму. Увидев их, Удбала вздохнул так тяжко, что сам Дун Тайшань-ван преисполнился бы жалости. Однако, долг его, похоже, был так велик, что он за день собрал всё необходимое и повел беглецов в Степь.

Хотя, сначала впереди снова были горы. После очередного перевала путники попали в Чжанцзякоу – последний большой город на северо-западе.

– За ним уже стена, – пояснил чахарец. – Там мои родные степи.

В тот же день Дурной впервые увидел легендарную Великую китайскую стену, которая шла по вершинам горных хребтов. В седловине возвышались мощные ворота: каменные в основании и кирпичные сверху.

– Ворота Дацзинмэнь, – внезапно разговорился Удбала, указывая толстой плетью на арку проема. – Их построили совсем недавно, лет тридцать назад. Подлые Мины так хотели защититься от истинных наследников трона империи, – чахарец практически тыкал обухом в себя, давая всем понять, кто истинные правители Китая. – Глупцы… В том же году их императора убил подлый крестьянин Ли Цзычен. И почти сразу его покарали маньчжуры, захватившие Ханбалык. А эти ворота не пригодились.

Монгол смело правил прямо в черный проем арки, даже не задумываясь о том, что везет троих беглых. Ну, ладно еще даур и китаец, но лоча! Его никакие монгольские одеяния не прикроют. Вальяжно покачиваясь в седле, Удбала неспешно прокатился прямо перед стражей, небрежно махнул им смотанной плетью в знак приветствия, те ответили похожими жестами.

И всё!

– Это чахарская земля, – с улыбкой ответил проводник. – Посмотрел бы я на того, кто решится здесь не пропустить истинного чахара. Вы со мной – значит, и вы наших родов! Когда-то нашим ханам служили все вокруг!

Он помолчал, мрачнея, и тихо добавил:

– По обе стороны от этой треклятой стены.

Когда, наконец, горы закончились и пошли степи, поведение Удбалы радикально переменилось: он посерьезнел, весь как-то подобрался, даже его пузо слегка втянулось. Монгол уверенно вёл своих нанимателей по низинным путям, периодически взбирался на холмы да взгорки и тщательно оглядывал местность. И это дало свои плоды – почти за месяц путники умудрились ни с кем не встретиться. Они всегда вовремя находили источники воды, а чахарец каждые несколько дней доказывал, что он еще и охотник хороший.

В хороший день их группа проходила сто километров и даже больше. Правда, наряду с хорошими случались и весьма неприятные деньки: бури с песком и снегом напополам, снегопады, что, по случаю наступающей весны, превращали огромные пространства в сплошную грязь и слякоть. В такие дни «счетчик пройденного» мог и «ноль» показать.

По-своему, Дурной радовался таким дням, ибо 10 часов в седле его просто убивали. Он и на Амуре не любил ездить на лошадях, а за последние 13 лет практически не передвигался верхом. Во время вынужденного сидения под какой-нибудь скалой беглец, памятуя о позоре, который испытал перед стеной Императорского города, изнурял себя всякими упражнениями: отжимался, поднимал над головой тяжелые камни и подолгу рубил воздух плохонькой монгольской саблей, которую раздобыл для него маленький тигр. Было непривычно и тяжко, но Дурнова радовала ломота во всём теле: он чувствовал, как потихоньку силы возвращаются.

Аратан одобрительно смотрел на старания своего друга, а вот Хун Бяо был недоволен:

– Не стоит тебе так делать, Ялишанда. Плохой Путь выбрал. Ты, конечно, дойдешь до цели, но… Представь, что ты стоишь в доме, где много комнат. И тебе нужно выйти. И вот ты берешь и пробиваешь лбом все стены на пути. Да, выход найдешь. И так быстрее, чем идти в обход. Но все стены в доме переломаешь… и лоб расшибешь.

Наверное, он был прав, потому что периодически Дурной просто сваливался с головной болью. Щуплому даосу приходилось всё бросать и лечить непутевого северного варвара, утыкивая его иглами, прижигая и подпаивая отварами, хотя, запасов лекарств у него имелось совсем мало. Но вырвавшийся на свободу пленник не останавливался. Очень уж ему хотелось снова стать полноценным.

А еще он упорно пытался расспросить Аратана о житье на Амуре в свое отсутствие. Это было крайне трудно, так как даур моментально замыкался в себе, говорил односложно или находил для себя какие-нибудь неотложные дела. Более-менее пространно он рассказывал лишь о той роковой битве, в которой «убили атамана». Например, поведал про Митьку Тютю.

– Его отряд почти в самое месиво попал. Порубили их подчистую. Сам Митька бился до последнего, уже к воде его потеснили. Тогда Тютя сорвал куяк, у которого уже все ремни посрезали, и кинулся в реку. Даже до наших лодок догреб, за борт ухватился. Но монголы с берега его всего стрелами утыкали… По крайней мере, так Ивашка говорит.

Ох, не понравилось Дурнову, как Аратан сказал последнюю фразу!

– А ты считаешь, что он мог и неправду сказать?

Маленький тигр поднял на друга глаза полные боли. И не выдержал:

– Не всё ладно на Черной реке, Сашика! Многие перессорились: и дауры с даурами, и лоча с лоча. По мне – Ивашка тот еще гад. Хотя, в первую зиму он спас Темноводный.

– От кого?

– Монголы пришли по льду. Большая орда – тысяч пять. Месяц стояли под острогом, всё вокруг уничтожили, но не взяли острог. Потом дальше пошли, Албазин разрушили – ныне там пусто. С ними тунгусский князь был большой – Гантимур. Тот и до Нерчинска дошел и сжег его.

– Значит, нет больше Темноводья, – обессиленно выдохнул Дурной.

– Есть. Но оно совсем не такое, как было при тебе. Ты… Ты должен сам всё увидеть.

Глава 11

К концу месяца купленные кони совершенно ослабли и отощали, ибо запасов с собой у них было мало, а степь ранней весной кормила очень плохо. Но зато Удбала обрадовал:

– Завтра выйдем к речке, которая уже впадает в Сунгари.

И не соврал. Речная долина встретила беглецов первой зеленью и синевой только-только очистившейся ото льда реки. А местные жители подтвердили, что до Сунгари – день пути. Это, если по сухопутью. До Амура еще очень далеко, но у Дурнова поневоле расправлялись плечи. Он уже чувствовал себя почти как дома. Почти прежним атаманом Сашко. Хотя, смутные речи Аратана его сильно тревожили.

Наступала пора прощаться с чахарцем.

– Ты честно выполнил то, что обещал, – поблагодарил он Удбалу.

– А вам дальше не нужен провожатый? – вдруг неожиданно спросил монгол. И поспешно добавил. – За отдельную плату.

Беглецы удивленно уставились на проводника.

– Но мы пойдем далеко на север, – уточнил на всякий случай атаман.

Чахарец закатил глаза и вздохнул так тяжко, как будто эта троица уже настоятельно звала его с собой на какой-то отвратительный север.

– А что делать? – напевно ответил он. – Вы лошадей видели? Они меня до Сюаньфу не довезут, околеют по дороге. А мне в степи застревать не с руки… Да, если честно, мне и в Сюаньфу не все обрадуются…

Аратан хитро улыбнулся и повернулся к Дурнову.

– Возьмем, атаман? Дорога еще дальняя, а лишняя сабля в пути не помешает, повернулся к чахарцу. – Удбала, нам сейчас платить нечем, но, когда до дому доберемся – одарим тебя черными соболями!

Монгол снова вздохнул, но уже не так трагично. Мол, на безрыбье и соболя сойдут. Они продали коней в ближайшей деревне, где купили лодку. Сели в нее – и стремительно понеслись прямо к Амуру! Плыть старались по утрам, вечерам и, по возможности, ночью. Днем искали скрытное место и не отсвечивали, особенно, когда выбрались в Сунгари. Берега реки еще были усыпаны ледяными торосами, беглецы так быстро продвигались на север, что понемногу обгоняли весну. Если на сухопутную половину пути ушел почти месяц, то на немногим меньшее расстояние по воде потратили шесть дней.

Наконец, они достигли низовий реки, которые еще во времена приказного Кузнеца стали пустынными. Беглецы только было расслабились, решились плыть даже днем, чтобы поскорее оказаться на родном Амуре, как вдруг заметили на правом берегу, на невысоком взгорочке, крепость.

– Греби влево! – быстро закричал Дурной, пытаясь не попасться на глаза местным дозорным.

Крепость оказалась совсем небольшой, но с крепким частоколом и несколькими капитальными зданиями внутри. Именно крыши домов ясно дали понять, что ее возвели не русские.

– Давно она тут стоит? – спросил атаман у Аратана.

– Довольно давно, – грустно кивнул тот. – Но тут всего несколько десятков воинов, даже не богдойцев. И на Амур они не выходят.

И все-таки надо поскорее уходить отсюда. Прижавшись к левому берегу, вся четверка усиленно гребла. До выхода в Амур оставалось совсем немного…

При первых сумерках лодочку внезапно вынесло на людей, которых скрывал очередной извив реки. Они расположились прямо на льду, покрывавшему весь берег, там же и маленькие костерки жгли. Лодку они заметили сразу и зашумели.

– Уходим! – теперь первым среагировал Аратан.

Уставшие путники снова налегли на весла, чтобы увести лодочку направо. Люди на берегу что-то кричали, бегали, а потом стали сталкивать на воду какое-то суденышко без мачты.

– У них тоже есть лодка! – испуганно крикнул Дурной, обернувшись через плечо, и беглецы удвоили усилия.

Россыпь островков и проток на месте слияния двух рек приближалась; казалось, это шанс. Однако и чужаки, сильно отстав поначалу, теперь споро сокращали расстояние – когда весел втрое больше и они подлиннее – это нетрудно.

– Это же дощаник, – признал, наконец, Дурной знакомые обводы.

– Какая разница, – пропыхтел Аратан. – Догоняют… Давайте к берегу!

И все послушно повернули лодку, хотя, недавний пленник совершенно не понимал, что происходит. Сзади что-то выкрикивали, но шум вскрывшейся реки искажал речь. Беглецы были уже совсем недалеко от берега, когда Дурной окончательно убедился: кричат на русском! На языке, который он ни разу не слышал столько лет!

– Аратан, да погоди! – окликнул он друга. – Это же свои!

– Если бы… – проскрипел сквозь зубы даур. Он выглядел крайне раздосадованным и зыркал волком из стороны в сторону. Дощаник всё нагонял и нагонял – уже и лица видно. И одно из них Дурной вроде бы узнавал. Длинная окладистая борода, щедро присыпанная сединой надежно скрывала его нижнюю часть, но верхняя оставалась всё таким же идеально красивой, без изъянов.

– Да куда ж вы, гости дорогие! – растекался над водой голос Ивашки. – Мы уж заждались! Ну-тко, суши весла!

Аратан зверем заметался по лодке, потом долго выругался, схватил саблю, бросился в воду – уже мелко было – и побрел к зарослям на берегу. Мало что понимающий монгол поступил так же, ибо считал маленького тигра своим нанимателем, а от незнакомых людей на дощанике не ждал ничего хорошего.

Дурной не понимал вообще ничего! И растерянно сидел на лавке с веслом в руке. Даос Олёша спокойно повторял действия своего друга.

Дощаник бодро набежал на лодку-беглянку и прилично так стукнул в борт.

– Чепляй-чепляй ее, в душу мать! – неслось сверху.

Богатая с проседью борода свесилась над лодочкой.

– Чудны дела твои, господи! – искренне изумился Ивашка «Делон». – Знать, всё правда… Здрав будь, атаман Сашко! Переходь на дощаник, друже!

Казаки помогли обоим беглецам в потасканных монгольских халатах забраться на судно. Ивашка стоял рядом и с открытой улыбкой широко распахнул объятья.

Дурной видел такую сцену лишь в самых смелых мечтах. Ах, как он хотел бы кинуться навстречу, но… как же всё странно вышло! Куда кинулся Аратан, а главное – почему?

– Поздорову, Иван Иваныч! – слегка неловко улыбнулся беглец. – Не взыщи… Но многое мне непонятно. Почему Аратан… сбежал?

– Знамо, почему, – улыбка медленно стекла с красивого лица, спряталась в зарослях бороды. – Нынче нам при встрече уж не разойтись. Смерть пролегла промеж нас, Сашко. Един из двух непременно порешит другого. Да уж, верно, он и так наплел тебе про меня изветов?

– Да не особо, – растерянно развел руками Сашко, долгие годы бывший Ялишандой, пленным северным варваром… Напрочь отвыкший, что его так называли.

– Странно, – протянул Ивашка, потихоньку возвращая улыбку на лицо. – Ну, тогда ты нам поведай о своих злоключениях дивных! Мы ж тут ничего не ведали! С расстановкой поведай – путь нас неблизкий ждет.

– Куда? – невольно напрягся Дурной.

– Так, в Темноводный, – усмехнулся «Делон». – В твой Темноводный. Который только милость Божия уберегла от разора.

Дощаник плавно выворачивал на Амур. Подрагивающий (то ли от холода, то ли от нервов) Сашко уселся под навес из парусины и принялся рассказывать. Как незнамо каким чудом выжил; как водили его долгие годы пред очи двух богдыханов, словно зверя дивного; как жил он в самом большой городе на Земле. И как его, наконец, нашел в этом городе Аратан. Верный друг Аратан, преодолевший тысячи верст в чужой враждебной стране, чтобы найти его; даже не будучи уверен, что бывший атаман Темноводский жив… А теперь вдруг бросивший его…

– Ну, он же тебя не одного бросил, не среди врагов, – неожиданно заступился за даура Ивашка. – Даурцу поганому средь нас верная смерть была, но тебе-то ништо не грозит.

Дурной понял, что пора начинать ответные расспросы. Загадки Темноводья у него уже физический зуд стали вызывать.

(7)179 год от сотворения мира/1672. Артемий Васильевич

– —

Глава 12

Дурной не верил ему. Старый, усталый, весь какой-то перекособоченный и с буграми шрамов, из-под волос лезущих, он смотрел на него хмуро и недоверчиво. Ну, понятно, они с Араташкой всегда дружны были. Да еще энта морда даурская ухитрилась атамана из богдойского плена вызволить. Не соврали ему, значит…

Надобно ему с самого начала всё разъяснить.

– Ты не хмурься, Сашко, а сперва выслушай, что я тебе поведаю. От с того самого дня, когда тебя пришибли. Яко наскочили монголы, враз ясно стало, что пушки до боя с бусов нам не спустить. И порешали тогда мы с Борискою палить прямо с бортов. Пушекмного, самопалов – тьма! Изрядно мы монголишек побили, но тех – без счета! Стволы уж гарью забилися; зрим – дауров окружили, а те, что вырвались – в бег ударились. Сам видал. Аще по полю крик идет, будто тебя живота лишили, пашковские вои в бегство обратилися. Вот скажи, мне сам, Сашко: что нам деять надо было?

Дурной молчал. А что он мог сказать? Ивашка тогда порешал верно: надобно спасти тех, кого можно.

– Добрались с великим трудом до Амур-реки, – продолжил он вспоминать. – Перехватил я Сорокина с Мотусом на дощаниках и увел в Темноводный. Сильно опосля дауры доскакали. Тут-то мы с Араташкой по первОй и сцепилися! Трусом меня обозвал, гнида… – Ивашка невольно зашипел, хоть и давал себе зарок держаться в покое, покуда Сашко всей правды не примет. – Сами утекли первей всех, а на меня… на нас!

Дурной чуток отшатнулся. Сильно переменился Вещун, и не токма с лица.

– Челганка твоя нас тогда замирила. Понимала баба, что непростое время всех ждет. А я помнил твои слова, Сашко. Что богдойцы непременно придут ответ дать. Великих трудов мне стоило уговорить Бориску Бутакова с его полусотней остаться. Подробную отписку о бое составили и послали… уж незнамо куда послали: воеводы-то над нами боле не ималось. Помер Пашков.

И слегка так Сашку подмигнул: помнишь, мол, как сам воеводской волей тяготился?

– Всех, кого мог, сселил я в Темноводном. Токма, албазинцы, что опосля до Амур-реки доковыляли, у нас не осталися.

– Те, что с Петриловским? – уточнил Дурной.

– А, проведал уже, – Ивашка скрыл недовольство. Вот бы прознать всё, что ему уже успел Араташка нашептать. – Они, бедняги. Осмь десятков до нас дошли о ногах и руках. Отлежались в Темноводном, пояли пяток лодок и ушли на верх. Ну, невелика потеря – у тоих и оружия почти не ималось. Да и биться они не желали.

– С монголами, что зимой пришли?

Ишь, и это ведает.

– С ими, Сашко. Зря нехристи нам такой срок отпустили. До снегов поранетые оздоровели, да припасы мы преизрядные имели. А самопалов да пушек у нас было больше, чем рук. Даже кое-кто из баб приохотились. Инда пришла до нас рать монгольская – ужо мы их встретили! Зелье тогда, почитай, всё пожгли. Перебили тех без счета! Токма монголов да тунгусов тех было тыщ пять или шесть.

Ивашка горестно вздохнул. Плохая той зимой война вышла. Кочевое войско порушило и пожгло всё в округе. Вообще всё. В самом остроге иссякли почитай все запасы. Хоть, и били врага сотнями, а никакого дувана не получили. Вот и считай: победа ли то? Монголы устали мерзнуть в снегах и ушли. А темноводцам только и осталось, что собственные животы… Что тоже немало, конечно.

– Ведали гады, куда шли, – продолжил он свой рассказ. – Споро добрались до Албазина. Народишка там, почитай, поболе, чем у нас было. Да токма голодрань одна да тати и воры. От былого полка Кузнеца и сотни не набралось бы. Кто-то сразу утек, а те, что не успели – даже трех дён не продержались. Бают, резали их монголы страшно! Если кто и уцелел там, навряд на то пепелище вернется. Там уж часть монголов по Аргуни обратно в степи пошла, но тунгусский князь Гантимур с другами двинул на Нерчинск. Слышно было, будто на Шилкаре и Нерче земли его родовые имались. Богдыхан повелеша ему с первоначалу от тех земель уйти, но опосля позволил их от нас… очистить. Бают, нерчинские зло дрались, да было их совсем мало, Пашков-то почитай весь свой полк у Шунгала положил, да и сам слёг. Договорились оне с Гантимуркою, что тот их всех отпустит на Байкал и обещалися, взад не возвертаться.

– И как? – проявил интерес Сашко.

– И не возвернулись, – неискренне вздохнул Ивашка.

– Стало быть, нет больше на Амуре ничего, кроме Темноводного?

– Тогда да, – улыбнулся защитник Темноводья. – Токма Темноводный да Северный. Прочие остроги монголы по воле богдыхановой порушили. На Шилкаре и Нерче засел Гантимурка, стали те пути непрохожими…

– А ныне как? – не унимался гостенёк из прошлого.

– Ныне… Сашко, я мог бы об сём и сказывать, но уж больно показать тебе хочется. Обожди до завтра.

К завтреву должны уж в Зею выйти. На ночевке Ивашка указал казакам с утра ставить мачту и ладить парус, ежели ветрА ладно дуть станут.

И на новый день Господь сподобил! Ветерок задувал на полуночь, небо распогодилось, солнышко пригревало так, что кафтан хотелось скинуть. Дощаник завернул на синюю рябь зейской воды, мужики расправили парус – понесся кораблик рысями, разрезая волну за волной. Ивашка сам заглянул под навес, вызвал Дурнова к носу.

Темноводный, как и в былые годы с Амура разглядеть было мудрено. Зато с Зейской стороны ныне всё стало, как на ладони. Вон на высотке уже почерневшие от времени башни да тарасы. Острог с былых времен почти не вырос, токма укрепился. Но стоял Темноводный гордо и мощно, даруя защиту и покой народишку.

Зато к северу и востоку от стен весь простор ныне заполонил Подол. Домишки, подворья, сараюшки выжили местные чахлые заросли и протянулись уже до самой реки. Промеж острога и пристани, где у мостков болтались десятка два дощаников и лодок, селились всё больше мастеровые, коим требовался скорый доступ до воды. Темноводный мог похвастаться и скорняками, и гончарами, и плотниками. В том годе даже свои камнерезцы завелись!

Невольно и сам Ивашка залюбовался делом рук своих. Но не забывал коситься на Дурнова. Очень уж хотелось узреть, как дивится гостенёк на случившиеся перемены. И тот дивился. Без досады.

– Ныне у нас тут полей поменьше стало, – с трудом скрывая гордость, пояснял Ивашка. – Больно людишек много прет. Распаханные деляны токма к западу маются, у озерца.

– А хлеба-то хватает? – озаботился Сашко.

– Ох, хлеба – хоть свиней корми! – расплылся в улыбке защитник Темноводский.

Они уже проплывали заливные луга, что чуть не на версту растянулись от зейского бережка. Дурной не мог не заметить, что луговины размечены, и на первую травку, что начала пробиваться, уже спустили коней и коров. Немалые стада! Особливо, сравнивая с тем, что было при Дурном.

Дощаник продолжал ходко плыть вверх по реке. Холмы подошли к Зее, берег стал выше – и то тут, то там замелькали крыши домишков – пошли деревеньки. Где в две семьи, а где и в двадцать. И всюду, черные пятаки перепаханной земли – крестьяне уже вовсю готовились к севу.

– Впечатляет, – пробубнил Сашко одно из своих кривых словечек. – И много такого?

– Где – густо, где – пусто, – честно признался Ивашка. – Но таким макаром тянется верст на 100–120. Кое-кто уж и от реки отходит – в глубях селится.

– И по левому берегу?

– Ни. По левому – никого. Там селятся люди Тугудая.

– По всему левобережью? На что ему столько земли⁈ – изумился Дурной.

– Так мы подрядились. Ты ж не знаешь, а Тугудай приимает к себе много осиротелых. И с богдыхановых земель, и с темноводских. Всем где-то селиться надо. А я и доволен: за рекой за людишками труднее приглядывать.

– Ясно, – непонятно что подумал Дурной. – И много у тебя… людишек?

Ивашка поневоле расправил плечи.

– Ну, в Темноводном тысяча еще не наберется, но уж восемь или девять сотен точно мается. А в выселках да деревеньках тыщи три живет. Да токма там кому точный счет весть?

Радость наполняла сердце нового атамана Темноводного. Он видел глаза Дурнова: без зависти, но с легкой горечью, что всё это было выстроено без его.

«Смотри, Сашко! – улыбался Ивашка. – Смотри: я смог! Я содеял то, что у тебя не вышло!».

Довольный сверх меры, он велел казакам заворачивать дощаник. Потешил сердце – можно и на острог заворачивать.

– Пойдешь ко мне, Сашко! Пир закатим, в баньке тебя отпарим! – он желал быть щедрым хозяином.

– Прости, Ивашка, – еле приметно улыбнулся Дурной с затуманенным взором. – Но мне бы сперва к Чакилган наведаться. Сколько лет не видел… Сам понимаешь.

– Так нет Челганки в Темноводном…