Текст книги "Амурский Путь (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Русь Черная. Кн3. Амурский Путь

Словарь некоторых «интересных» слов

(будет пополняться)

Русский

Аманаты – заложники

Богдойцы – маньчжуры (образовано от «богдыхан»)

Дощаник – парусно-гребное быстросборное судно

Дуванить – лутать, грабить

Обвод – контрабанда

Тараса – часть крепостной ограды из двух рядов бревен в виде сруба

Толмач – переводчик

Ушура – река Уссури

Шерть – присяга, шертовать – приводить к присяге

Шунгал – река Сунгари

Ясак – дань, ясачить – облагать данью

Даурский

Аил – деревня, дом

Каучин хала – старые «расовые» роды

Онгор – дух мертвого шамана

Орчэн – эвенки-оленеводы, орочоны

Тангараг – клятва

Угдел – страна мертвых

Хала – семья, род, поколения (халти – принадлежащий к роду)

Ходол – дурак

Хонкор – эвенки скотоводы и земледельцы

Хотон – город, загон (аналог град, ограда)

Цаяти – суженый судьбой, судьбой данный

Чакилган – молния

Шинкэн хала – новые роды – одауренные тунгусы, монголы или иные народы

Маньчжурский

Амба Мама – старшая мама, старшая бабушка – так называли императрицу Сяочжуань Вэнь

Амбань-джангинь – военный наместник края

Гун – князь

Дутун – командир Знаменного корпуса Фудутун – помощник командира Знаменного корпуса

Никань – Китай, китайцы

Нибучу – Нерчинск

Сунхуацзян – это Сунгари

Цзолин – командир нюру (роты) Знаменного корпуса

Якса – Албазин

Китайский

Гайвань – небольшой сосуд для заваривания чая

Олосы, Элосы – Русское государство, Россия

Тэвейа – Тверь

Цзыцзиньчэн – Пурпурный Запретный Город, резиденция императоров Китая

Циньван – высший аристократический титул, практически следующий после императорского.

Чабань – деревянная доска или столик для чаепития

Шаци – дурак

Монгольский

Дзанги – командир

Ханбалык – монгольское название Пекина

Чаханьхан – по-монгольски «белый царь», имеется в виду русский государь

Чахар – монгольское племя, которым правили прямые наследники династии Юань

Энхэ-Амугулан – монгольское имя Сюанье (императора Канси)

11 год эпохи Канси/1672. Уджа

* * *

Глава 1

– Да славится император, да воссияет вовеки Великая Цин!

Важный чиновник в конической шапочке восклицал это уже в десятый раз (или в двадцатый?), но Уджа снова с неизменным восторгом и рвением пучил глаза, выказывая свою готовность служить императору, убивать за императора… Да что там – и умереть за него!

Он впервые был в центре мира – в величайшем и укрытом от праздных глаз Цзичзынчене. Если начистоту, он и в Ханбалыке в первый раз, хотя уже несколько лет служит совсем неподалеку, в Сюаньфу.

«Когда-то дома и укрепления Сюаньфу казались мне чем-то бесконечно величественным, – усмехнулся воин глубоко в сердце, сохраняя каменное лицо. – Какой же я был дурак! Хотя, для простого джаруда, выросшего в вонючей шерстяной юрте, поначалу любой дом в два этажа кажется дворцом».

Нет, он совсем не жалеет, что пообещал своему дзанги десять кобылиц за право охранять императорский дворец в благодатный день. Возможно, уже никогда больше ему не удастся попасть и в сам Цзицзынчен, не говоря уж о прекрасном дворце Баохэ. Сегодня император принимает князей со всей Внутренней Монголии, и только поэтому в зале приемов Баохэ выставлена не только маньчжурская стража, но и монгольская. А что? Монголы также верно служат в Восьми Знаменах своему богдыхану.

«Забудь про богдыхана! – снова мысленно отвесил себе оплеуху Уджа. – Богдыхан, это там, за Великой стеной, в родных степях. А здесь твой правитель – сиятельный император Великой Цин! И никак иначе!».

А Уджа не был против. Ему нравилось в империи! Он не понимал ворчащих стариков, что мечтали вернуться в вонючие шерстяные юрты, в нищую степь. Учить маньчжурские и никанские слова трудно, но мудрый джаруд готов это делать, если по итогу удастся задержаться подольше в Сюаньфу… А, может быть, и в Ханбалыке! А что? Здесь есть монголы. Сама Амба Мама – бабка императора – древнего монгольского рода. И говорят, что она до сих пор не променяла степной халат на изысканные никанские наряды. Правда, эти халаты ей всё равно шьют никанские мастера из лучших никанских же шелков.

Так что никаких «богдыханов». Только великий император. Уджа его, кстати, видел не в первый раз. Но на таком торжественном приеме – впервые. Юный, стройный, весь в золотых одеяниях, он тоже нес сейчас службу, подобно своей преданной страже. И ничего, что он сидит, а не стоит – это тоже непросто, когда к тебе уже несколько часов подряд идут десятки людей, чтобы восхититься, выразить любовь и почтение, подарить подарок, выпросить подарок (есть и такие!) и так далее.

Хотя, если уж честно, то служба стражи началась еще вчера. Отобранные восьмизнаменники только шли через бескрайний город Ханбалык полдня. Миновали окраины Внешнего города, потом вошли во Внутренний город, потом – в Имперский город. И, наконец, после тщательной проверки в воротах Сихуамэнь, Уджа оказался в Цзицзынчене.

Пурпурном Запретном городе.

Какая красота и величие! Какая нерастраченная гармония!.. И как же богато, в конце концов! Уджа поневоле глазел во все стороны, поражаясь тому, что целый город был отстроен только для императора, его огромной семьи и высших чиновников. Больше сюда никого не пускали. Здесь билось сердце Срединной империи. Изысканное и богатое сердце.

Монгольскую стражу уже в темноте сумерек старательно наставляли: где и как стоять, что делать можно, а чего – категорически нельзя. Усталый чиновник с диким гусем на груди и опаловым шариком на шапочке без остановки тараторил на плохом монгольском. Большой чиновник: Уджа точно знал, что низшим классам положены бронзовые шарики. С его слов выходило, что монголам нельзя почти всё. И за малейшее нарушение любого запрета ожидает страшная кара.

Ночевать пришлось в одной из башен в поясе стен, а ранним утром их снова привели в Баохэ. При свете солнца Дворец показался еще удивительнее. Целый лес вырубили, чтобы построить только его – самый малый из дворцов Внешнего двора! И ведь каждое бревнышко старательно выточено, покрыто резьбой, украшено цветными лаками! Что тут говорить о прочих украшениях. А «золотой кирпич» на полу центрального зала и впрямь звенел, будто сделан из золота. Уджа сам проверил – трижды цокнул высоким каблуком, пока какой-то маньчжур из императорской стражи не зыркнул на него строго, аж сердце замерло на миг от испуга.

Десятки слуг готовили зал к торжественному приему, а монголы уже встали на стражу, показывая, что достойны стать одним из многочисленных украшений. И вот, долгие часы прошли, множество людей уже прошло через зал, а конца и края торжеству всё не было! А ведь самое главное – угощение монгольских князей – еще даже не началось! Удже не верилось, что это – далеко не самое большое торжество с участием императора.

Честно признаться, ему становилось слегка скучно. Юного императора он уже рассмотрел всяко разно. Бесчисленные же гости интереса не вызывали. Правда…

– Введите Ялишанда Шаци!

Вот тут началось зрелище! Дальние резные двери распахнулись, и в зал, в сопровождении отдельной стражи вошло… чудовище. Большой грузный северный варвар выглядел угрожающим и безобразным. Мохнатое нечто на ногах должно, видимо изображать сапоги. В них были заправлены грязного неопределенного цвета штаны из грубой ткани. Одежда на тело была до неприятного коротка, не имела ни запАха, ни застежек – только дырку для головы. И всюду, всюду – клочки какого-то меха. Волчьего, рысьего, даже барсучьего. Саму же голову венчала бесформенная шапка, по-дурацки свисающая набок.

О! Голова – разговор отдельный! Пленник был невероятно космат! Волос его, торчащий из-под шапки, словно вылинял, после множества стирок и был недостаточно черен, а местами даже пеплом покрыт. Варвар явно старался привести свои волосы к покорности, да не выходило. Они росли повсюду по его лицу. Брови были косматы, усы косматы, а уж борода, слегка раздваивающаяся, торчала во все стороны! Именно такими никанцы в своем театре изображают злодеев и варваров. Только этот был на диво носат, пучеглаз. Лицо же его наверху, у лба было почти белым (кажется, под волосами проглядывал чудовищный шрам), но ближе к щекам становилось нездорово красным.

Северный варвар шел медленно, понурив голову и совершенно не ведая достоинства. Дойдя до места преклонения, жуткий Ялишанда сам остановился.

– Поприветствуй сиятельного императора Великой Цин! – строго приказал ему распорядитель.

Северянин даже тут сплоховал. Как-то нелепо спрятал руки в рукавах (ни легкости движения, ни сочного звука хлопанья ткани!), мешковато упал на колени. Накрыл левую руку правой и коснулся жутким белым лбом золотых кирпичей.

– Скажи: ты ли тот злобный Ялишанда, что с бандой лоча захватил земли по реке Сахалянь, грабил и убивал подданных Великой Цин, а после дерзко захватил Нингуту, презрев власть императора?

– Да, это я, – варвар ответил на чистом маньчжурском, лишь странно коверкая звуки.

– И ты претерпел справедливое наказание от войска сиятельного императора: банда твоя была уничтожена, логова твои были разорены, а северные варвары – окончательно изгнаны из пределов империи, – непонятно было, спрашивал ли северянина распорядитель или утверждал.

– Да, так всё и было, – хрипло ответил Ялишанда.

Уджа помнил о той войне. Сколько лет-то прошло? Двенадцать? Тринадцать? Тогда хорчинский дзоригту-циньван Угшан уклонился от визита в Ханбалык. Богдых… Император (еще предыдущий) решил примерно наказать князя, повелел тому выплатить 1000 лошадей в качестве штрафа. И чтобы на этот раз Угшан не отказался, послал на север монгольских восьмизнаменников. Кажется, три чалэ Белого знамени с каймой. Самого Уджи там не было, он еще не начал свою службу. Но были другие джаруды… Войско уже миновало Мукдэн и быстро шло на север, когда наткнулось на гонцов, которые сообщили о невероятном нападении на Нингуту. Конница скакала на север несколько дней почти без остановок и застала врага у устья Муданцзяни. Много багатуров полегло в той битве. Варвары владели огненным боем и убили не меньше тысячи монголов. И всё же их удалось разбить.

– Признаешь ли ты могущество сиятельного императора Великой Цин, который волей своей извел ваши кровожадные банды на всей Сахаляни? Признаешь ли ты милость сиятельного императора Великой Цин, даровавшего тебе, ничтожному, жизнь в свете его благодеяний?

– Признаю могущество, – гудел в пол дикарь. – Признаю милость.

– Готов ли ты честно служить сиятельному императору, дабы искупить свои тяжкие прегрешения? – голос распорядителя слегка изменился.

Страшный варвар Ялишанда дерзновенно поднял взгляд своих выпученных глаз и ответил:

– Нет.

(7)179 год от сотворения мира/1672. Ялишанда Шаци

* * *

Глава 2

– Бу.

Дурной посмотрел на тронное место, прямо в глаза худощавому парню, которому предстоит стать одним из величайших императоров Китая. Это было грубо, дерзко, неприлично. Он еще и «нет» сказал по-китайски. Во-первых, чтобы поняли все, все-таки этот язык здесь – лингва франка. А во-вторых, именно на китайском говорить прямо «нет» – это крайне неприлично. Сам язык никанцев устроен так, что имеет десятки обходных «тактичных» форм отказа и отрицания.

«Ну, я же варвар» – спрятал улыбку в своей по-дурацки раздвоенной бороде Ялишанда Шаци. Он знал, что несмотря на ропот возмущения, прокатившийся по роскошному залу, ничего ему ни за слова, ни за взгляд не будет.

Потому что всё это происходило уже не в первый раз. И даже же не в десятый.

«Который я уже год здесь? – на миг призадумался беглец из будущего, механически реагируя на команду встать и убираться с глаз долой. – Тринадцатый? Кажется, тринадцатый».

Он выжил.

Когда монгольская булава смяла его шлем, сорвала скальп и чуть ли не расколола череп, он, конечно же, умер. По ощущениям было именно так. Вернее, по ощущениям было абсолютно никак – а такой себе и представлял смерть Александр Коновалов, изучавший когда-то азы научного коммунизма и исторического материализма. Но что-то случилось – и в какой-то момент разбитый атаман Темноводья пришел в себя. Обнаружил, что лежит на арбе, которая катит по бескрайним монгольским степям. Он не мог шевельнуть даже мизинчиком, всё тело пронзала тупая, но крайне сильная боль…

Лучше бы он сдох.

Потому что тело (а особенно голова) мучили его 24 на 7, а он даже не мог попросить о помощи. Только стонал между периодами забытья… но никому вокруг не было дела до его стонов.

Дурной до сих пор не знает, кто и почему его спас. А главное, как этому неизвестному спасителю удалось сохранить жизнь в этом уничтоженном теле? Всё чаще, задумываясь об этом, он грешил на Золотую Рыбку.

«Я ведь потратил всего одного желание, попав сюда, – наполовину серьезно рассуждал беглец из будущего. – Могло ведь моё желание жить в момент удара стать тем самым Желанием?».

И сам себе отвечал:

– Могло.

Ну, а что ему оставалось? Хоть, какая-то определенность.

Раненый лоча очень долго оставался полудохлым калекой. Когда почетного пленника (каким-то образом монголы вычислили, что именно Дурной командовал варварской ордой лоча и дауров) доставили в Пекин, за него взялись уже настоящие доктора. Но несколько месяцев у него даже говорить толком не получалось. На любом языке. На ноги пленник встал лишь к зиме.

Тогда-то его впервые и повели к императору. Еще к предыдущему, Фулиню. Долго наставляли, как и что делать, как восхищаться сиятельным императором, как вымаливать у него прощение, как клясться в верности… Дурной всё послал к известной матери, устроил во дворце (в тот раз это был главный дворец для приемов Тайхэ) форменный скандал, хотя, сам на ногах еле держался.

Надеялся, что отрубят ему голову – и дело с концом. Жить с осознанием, что всё им созданное погибло, было противно.

Однако, маньчжуры почему-то зациклились на желании переманить страшного лоча к себе на службу. Первый год его старательно обрабатывали, водили то в один дворец, то в другой. Калека-оборванец имел личные встречи с такими великими людьми, как Аобай, евнух У Лянфу, беседовал с каким-то придворным буддистским ламой. Даже к великой царственной бабке Сяочжуань Вэнь водили (она, кстати, произвела на пленника наибольшее впечатление). Дурной неизменно рвал на груди рубаху и рычал яростно (насколько это получалось в его состоянии), что клятым Цинам служить ни за что не станет!..

А потом в славном городе Пекине закрутились такие дела, что не до какого-то несчастного лоча стало. Дурной сам не понимал, как за последние 10–12 лет империя не рухнула под грузом собственных интриг. Дикого северного варвара время от времени вспоминали. Вытаскивали, отряхивали пыль, обряжали в карикатурное варварское тряпье (чтобы смотрелся красочнее) и вели на какое-нибудь очередное торжество, где упражнялись на нем в самовозвеличивании. И неуклонно предлагали поступить на службу. А Дурной…

А что Дурной? У любого горя есть свой срок годности. Даже самые острые чувства – ярость, боль, злоба на собственное бессилие – с годами стали тускнеть. Навалились на пленника бесконечные тоска и апатия. Император великий и ужасный? Хорошо, признаю. Император милостивый и жизнь тебе, бедолаге, спас? Да, пожалуйста! Он выучил все правила коутоу и прочих телодвижений при больших особах. Спокойно их все выполнял, не чувствуя ни грамма стыда. Когда не осталось гордости, какой может быть стыд?

И лишь в конце пленник неизменно говорил «нет». Уже без пафоса в голосе, без рванья рубахи; спокойно и даже машинально. Маньчжуры машинально хмурились и отправляли строптивого пленника пылиться на полку. Они тоже уже перестали злиться и спрашивали для проформы. Как будто у местных чиновников имелся план по предложениям службы, и его просто надо было выполнить.

…Дряблый евнух вывел варвара из зала приемов в темный коридор.

– Забирай! – крикнул он, и из темноты выступил воин столичной стражи.

Ин Мо. Вот уже более десяти лет, этот низший командир был для Дурнова и папкой, и мамкой. Вся оставшаяся у пленника эрзац-жизнь зависела от этого немолодого уже китайца. Но и жизнь Ин Мо тоже зависела от того, на месте ли находится северный варвар, жив ли, здоров. С каждым годом страж всё меньше охранял Дурнова и всё больше его опекал.

– Идем туда, Шаци, – махнул Мо головой на дверь. – Надо ждать.

Шаци. Пленника в Пекине, конечно, переименовали на свой манер. В отличие от русских, их больше интересовало полное имя пленника – Александр. Которое, конечно, исказилось до неузнаваемости в Ялишанду. Откуда-то проведали они и о прозвище разгромленного атамана, которое просто перевели: Шаци. Дурак. Вообще, Санька сильно подозревал, что он был не единственным пленником с той трагической битвы. Ведь кто-то показал монголам на тело и сказал, что это главный. Этот кто-то мог и имя с кличкой назвать… Однако, за все прошедшие годы, сколько бывший атаман не спрашивал, ничего ему о других темноводцах не говорили.

В общем, Ин Мо называл своего подопечного исключительно кличкой. Не хватало ему еще, чтобы у пленника имя было длиннее, чем у него самого.

«Вообще, Мо – нормальный мужик, – не стал думать лишнего о своем надзирателе пленник. – Еще ни разу меня не обдирал. И поболтать можно».

Этот китаец давно принял сторону маньчжуров. Он был ветераном Зеленого войска, так как с самого начала воевал против крестьянского императора Ли Цзычена. И предпочел оказаться на стороне Цинов, чтобы продолжить убивать возомнивших о себе бунтовщиков. После пошел в стражу, где ему и досталась такая странная обязанность: охрана покалеченного лоча.

…Открыв тяжелую дверь, они оказались в целой серии вытянутых комнат, соединенных проходами. В этом отстойнике накопителе стояли, бродили, подпирали столбы все участники сегодняшнего благодатного дня. Дурнова вывели в зал приемов из одного конца, а сейчас привели в другой. Пленник и его персональный страж окунулись в почти осязаемое облако запахов мускуса и пота.

Глава 3

Вокруг них были монголы. Те самые князья, которых пригласили, дабы император угостил своих верных подданных. На самом деле, такие визиты практиковались для того, чтобы обеспечить монгольскую лояльность. Все эти гуны, ваны, тайджи и прочие владетельные князьки должны время от времени отдавать себя во власть Цинов. Как собака, выказывающая свою покорность вожаку стаи, ложится на спину и подставляет горло и брюхо. Если же какой-то князь отказывался приехать… что ж, его могли отдать на растерзание более верному.

Монгольские гости в комнате были разряжены в пух и прах: шикарные шелковые халаты с дорогим шитьем, вычурные прически с самыми неожиданными выбритостями и смешными косичками-корзиночками. Монголы шумели, сопели, о чем-то низко переговаривались и похохатывали, сколько не просила их прислуга вести себя потише. Князья только отмахивались: тут они еще вожаки, надо показать свою альфа-самцовость, прежде чем наступит пора идти в зал и подставлять императору свое брюхо.

Новоприбывшие тихо пробрались к стенке. Дурной тут же уселся на корты, откинувшись на стену, тогда как Ин Мо твердо стоял на своих двоих. Он воин, а не какой-нибудь полудохлый варвар.

Пленник лениво оглядывал ярких, потных и шумных князей. И даже не сразу заметил еще одного – единственного, кто также сидел на полу, сложив ноги «по-татарски», и смотрел прямо перед собой. Все его «коллеги» инстинктивно жались в компашки, а этот, словно, и не видел никого вокруг.

– Почтенный Мо! – громко шепнул Ялишанда по-китайски. – Ты не знаешь, что это за парень?

Седуна, конечно, парнем называть не стоило, но он и впрямь был достаточно молод. А когда тебе уже за сорок, то и 25-летние становятся «парнями». Нелюдимый был очень смуглым, даже для монгола.

– Как не знать, – страж даже присел рядом, чтобы никто сторонний не услышал его слов. – Это циньван Бурни, сын Абуная. Правитель чахаров. Не слышал о таком?

Дурной вздрогнул. Конечно, кольнуло слово «чахары», так близко звучащее с близким для него «Чохар»… Но вздрогнул он не поэтому. Дело в том, что он действительно слышал об этом парне. Вернее, читал. В далеком-далеком про… вернее, будущем. Будущем, в реальность которого уже почти невозможно поверить.

Так вот: перед ним сидел никто иной, как альтернативный император Китая.

Когда-то давно, полвека назад, решительные маньчжурские князья Нурхаци и Абахай создавали свое маленькое государство, которое объявило себя наследниками династии Цзинь. Династии чжурчженей, которые правили до Чингисхана в северном Китае. Таким образом, маньчжуры намекали, что и они имеют право на этот жирный кусок пирога.

Но совсем неподалеку жили и другие наследники. Монгольское племя чахаров возглавлял род, который напрямую восходил к династии Юань, правившей уже всем Китаем. И, таким образом, они тоже намекали. Маньчжурам эти намеки не нравились. Они начали искать недовольных, подбивали клинья к разным племенам, которых не устраивала гегемония чахаров (одними из таких перебежчиков были как раз хорчины). Всё закончилось прямым противостоянием, которое закончилось, толком не начавшись. Правитель чахаров Лигдан-хан бежал в чужие земли, где и умер, его сын Эджей вернулся, сдался на милость маньчжуров и отдал им великую императорскую нефритовую печать, которую хранил его род, после изгнания монголов из Китая. Уже на следующий год на сходке монгольских князей Внутренней Монголии правителя Маньчжурии Абахая признали богдыханом. Таким образом, род Айсиньгёро соединил в себе притязания на власть в Китае от династии Цзинь и от династии Юань. Легитимность в квадрате.

С беднягой Эджеем поступили милостиво. Чахаров приняли в государство, дозволили служить в Восьмизнаменных войсках, а самому Эджею даровали титул циньвана (выше только императорский). После циньваном стал брат того – Абунай. Увы, этот монгол из династии Юань не так сильно радовался своему почетному титулу «ты никто». Он стал пропадать в этой своей Монголии, игнорировал вызовы в столицу, что послужило тревожным звоночком для императорского двора. По итогу Абуная вытащили-таки из родных степей и поместили в темницу в Шэньцзи. А, чтобы чахары не взбунтовались и продолжили работать на маньчжуров, золотые кандалы в виде титула циньвана передали уже его сыну – Бурни.

И вот теперь новый наследник императорского рода должен был ездить в Запретный город, кланяться императору, клясться тому в любви и верности, пока его родной отец сидел в тюрьме. Беглец из прошлого знал, что этот смугляш поднимет восстание, чтобы спасти своего отца – и погибнет.

Но пока он сидел в комнате дворца Баохэ и ждал приема.

– Бурни глуп так же, как и его отец, – хмыкнул Мо. – Его уже раза три вызывали в столицу, а он не являлся. Видишь, как прочие монголы его сторонятся? Боятся.

– Чего?

– Того, что глупого и гордого Бурни выведут из дворца в оковах. А потом начнут спрашивать: кто дружил с чахарским циньваном? Кто весело болтал с ним?

Китаец обвел взглядом шумно-пестрое столпотворение.

– Им есть чего бояться.

В это время комната стала наполняться хлопочущей прислугой.

– К императору. К императору, – зашелестели они трепетно, и принялись старательно расставлять толпу ванов, гунов, тайджи в единственно верном порядке. Бурни-одиночку уговорили встать одним из первых – все-таки циньван.

«А ведь он еще и родственник императора, – вспомнил вдруг Дурной, провожая взглядом альтернативного императора. – Чтобы привязать парня к трону, за него выдали девчушку из рода Айсиньгёро. Так что этот Бурни двоюродный или троюродный кто-то там императору… Вот уж чему здесь не обрадуешься. Можно быть родственником императора – и почти таким же пленником, как я».

Ялишанда не лукавил. Он такого, буквально, сегодня видел в этом дворце. До церемонии еще. Изысканный и надменный У Инсюн. Даже находясь рядом, этот китайский аристократ не подозревал о существовании северного варвара Сашка Дурнова, а вот сам «варвар» глаз от него не отрывал. У Инсюн был старшим сыном генерала У Саньгуя. Того самого У Саньгуя, что открыл маньчжурам дорогу в Китай, потом помог захватить столицу, прогнать дерзкого крестьянского императора Ли Цзычена и добить последние остатки минского сопротивления. Того самого У Саньгуя, что посейчас является фактическим правителем юго-запада Китая, одним из трех китайских генералов, у которых имелись собственные армии во многие десятки тысяч воинов.

Таких ребят в каких-нибудь диких Европах называют «делателями королей». И утонченный У Инсюн был гарантией того, что «делатель» не захочет повторить… Красавца Инсюна увешали регалиями и титулами, задарили богатствами и даже женили на родной тетушке нынешнего императора. Одно но: сиди в Пекине, никуда не смей уезжать и молись, чтобы твой отец ничего плохого не замышлял.

Забегая вперед: отец замыслит, и бедного Инсюна вместе с другим его братом удавят. Примерно в те же годы, когда убьют Бурни, а потом и его отца (тоже удавят, кстати). Очень непривычное ощущение: будто находишься среди живых покойников. Странно, но за годы жизни на Амуре, Дурной никогда не чувствовал подобного.

Когда монголов увели, у чиновников дворца, наконец, дошли руки до уже вышедших посетителей. Их собрали в кучку и повели наружу. Всюду на их пути торчали бесконечные ряды императорской стражи и восьмизнаменников. Пленник Ялишанда лениво оглядывал красоты Пурпурного Запретного города. Не то, чтобы он был бесчувственным к красоте. Конечно, здесь всё на редкость гармонично и прекрасно. Дворцы Баохэ, Чжунхэ, Тайхэ великолепны! Каждый новый еще больше и еще прекраснее предыдущего. Деревянные ажурные конструкции поднимались на десятки метров, всё по-азиатски ярко расписано, украшено изобилием скульптур… Да что там: здесь каждая черепица крыши сделана, как экспонат для музея. А сады! Сады и парки здесь просто потрясающие… Но Дурной также знал и то, что совсем рядом, за закрытыми деревянными ширмами стоит совсем другой запретный город: обгорелые головешки и пепелища.