Текст книги "Трудное время"

Автор книги: Василий Слепцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Что же мне прикажете делать? Их вон нелегкая угораздила, – три года сряду горят. Горят, и кончено. Что с них взять?

– Да нельзя ли хоть что-нибудь получить? – приставал помещик.

– Вы в мое положение войдите: мне жену за границу нужно отправлять. Нельзя ли их переселить, что ли?

– Да вы их сколько раз уж переселяли?

– Что ж такое? Ну, два раза. Эка важность!

– Ну, как же вы хотите? Это бесчеловечно. А третий раз переселите, так и вовсе по миру пойдут.

– Да ведь не то, чтобы в самом деле, а нельзя ли по крайней мере хоть припугнуть их переселением?

– Идите чай пить, – позвала их Марья Николавна.

– Нет, вот-с, я вам доложу, Марья Николавна, – говорил посредник, принимая стакан. – Merci, я без сливок. Досталось мне в участке именьице, Отрада село, – знаете? Две тысячи недоимки, третий год не платят. Что хотите вот! Предместник мой, Павел Иваныч, бился, бился, так и бросил: ничего сделать не мог. И роту водили, и драли-то их – ничего. А я в три недели взыскал все до последней копейки и пальцем никого не тронул.

– Как же это? – спросила Марья Николавна.

– А очень просто: приехал, созвал,  – деньги! – нету денег, и кончено. Народ – разбойники.

– Так нету денег? – нету. Хорошо я сейчас, кто первый попался из толпы,  – сюда его! Ты не хочешь платить? – Не хочу. – Взять его! Другого: ты не хочешь платить? – Батюшка, отец родной!

– Без разговоров! Взять его! Да таким манером отобрал десять человек,  – в анбар, на хлеб и на воду! Время-то, знаете, рабочее, мужику каждый час дорог, – сиди! Старшине сказал: -ты мне отвечаешь за них. Если ты, да у меня, да хоть одну ракалию выпустишь, – всех сыновей твоих в солдаты! Только ты их и видел. Отлично. А сам уехал. Через неделю приезжаю,  – Ну, что, голубчики? Как? – Кормилец, батюшка, помилуй! – Ага! Покаялись? Что-о? – прикажи нас наказать! – Нет, зачем же? Я вас наказывать не буду, а вот ступайте-ка вы теперь же, при мне, на село и просите своих, чтобы они вас выручили! – пустил их – через полчаса семьсот целковых принесли. Прекрасно. Засадить их еще на неделю! Да ведь я вам скажу, до чего-с: как щепки исхудали, глаза впалые. Приезжаю в другой раз – опять та же комедия. В три недели все до последней копейки взыскал.

Кончив рассказ, посредник хлебнул из стакана и самодовольно посмотрел на всех.

– Да, – со вздохом сказал помещик. – Вот ведь вы, Семен Семеныч, для других делаете, а для меня не можете. Это нехорошо-с.

– Да ведь странный же вы человек, позвольте вам сказать, воодушевляясь, заговорил посредник. – Как же вы своих сравниваете? Ваших сколько угодно сажай, – ничего не будет, только с голоду подохнут. Что с них взять? – Ведь они нищие.

– Нет; это что-с. Это не отговорка. Желания нет у вас. Вот главное-то что.

– И чудак же вы только, извините меня, – закричал посредник.

Начался спор и продолжался до тех пор, пока пили чай. Рязанов все время молчал. После чаю пришел батюшка, раскланялся и спросил:

– А хозяин?

– На хуторе.

– По обыкновению.

Марья Николавна позвала Рязанова в залу и сказала ему:

– Поговорите, пожалуйста, с этой дамой; мне очень хочется знать, что вы о ней скажете.

– Да ведь я, право, не умею с дамами разговаривать.

– Ну, ничего. А как же вы со мной-то разговариваете? Разве я тоже не дама? – смеясь, говорила она. – А знаете, в самом деле, – прибавила Марья Николавна,  – как они мне все стали противны теперь, если бы вы только знали! А делать нечего, надо идти. Пойдемте, – шепнула она ему, выходя на террасу и с улыбкою оборачиваясь назад. Потом она взяла гостью под руку, сошла с нею в сад и позвала Рязанова. Они втроем пошли по аллее. Начинало смеркаться.

– Вы пишете? – спросила у Рязанова дама.

– Пишу.

– Ах, опишите, пожалуйста, здешний уезд!

– Зачем же это?

– Здесь такие гадости делаются, вы себе представить не можете; особенно в суде.

Рязанов молчал.

– Vous n'avez-pas l'idee, ma chere, ce que c'est 1, – сказала она, обращаясь к Марье Николавне. – Сил никаких нет. Представьте, полгода мужу моему не выдают свидетельства. Пожалуйста, обличите это все, мсьё Рязанов! Я вас прошу.

– Вот скоро новые суды будут 2, – заметила Марья Николавна.

– Je vous en felicite 3, – ответила дама. – Нет, уж избавьте! знаем мы эти новые. У нас

всё так. Тоже всё кричали: ах, посредники, посредники! Ну, вот вам и посредники. На что они годны, je vous demande un peu 4 . Не может недоимки взыскать! Новые суды. Non ma chere, on ne nous y prendra plus 5.

Они молча прошли еще аллею и повернули к дому.

– Вот еще там земство какое-то выдумали, – начала было дама. – Правду Катков 6 говорит, que c'est une kyrielle. C'est bien vrai, ma chere 7. Я не знаю, что это такое. Денег ни у кого нет, les chemins sont atroces 8...

– Не хотите ли отдохнуть? – перебила ее Марья Николавна, входя на лестницу.

– Нет-с, вот в Пензе случай был тоже, – заговорил батюшка при появлении Рязанова. -Идет по улице духовное лицо-с; а по ту сторону мещанин какой-то пьяный, да вот эдак: "Фю-фю-фю! О-го-го!"– говорит...

Батюшка встал со стула, подперся в бок рукою и представил мещанина.

– Нет-с, как вы полагаете? Мещанина-то ведь за эти дела... Тово, сослали. А всего только и слов его было, что огого. Так вот оно что-с, заключил батюшка, насмешливо посматривая на Рязанова.

– Это что, – сказал посредник.

– В Саратове со мной случай был. Как я одного молодца оборвал!..

Рязанов вышел в залу.

– Послушайте! Нет, уйдите отсюда, пожалуйста! Я их видеть не могу с вами вместе.

– Да я и так хотел уйти.

– Мне досадно, гадко. Простите меня, что я позвала вас сюда!

Рязанов ушел во флигель и лег спать. Часу в двенадцатом пришел туда посредник. Ему приготовили постель в конторе.

– А я вам хочу маленькое предложение сделать, – сказал он, входя к Рязанову.

– Какое предложение?

– Не хотите ли завтра со мной прокатиться по участку? Для вас как для столичного жителя это будет любопытно.

Рязанов подумал и согласился.

X

В четвертом часу утра приказчик разбудил Рязанова и посредника. Вышли на крыльцо: погода хмурая, петухи поют, того и гляди дождь пойдет; у подъезда стоит тарантас. Посредник зевает и охает.

– И охота вам. Спали бы, – ворчит Иван Степаныч, в одной рубашке выглядывая из окна.

– Нельзя, батенька, – служба, – отвечает посредник.

Сели, поехали.

Народ на селе сбирается в поле; сонные бабы с ведрами, овцы, едкий запах свежего дыма, мужики шапки снимают.

– Здорово, – невыспавшимся голосом покрикивает им посредник и засыпает.

Выехали в поле: роса, ветерок подувает, небо с востока покраснело, из побуревших озимых вылетает перепел...

Овраг, заросший орешником, внизу– мост. Пристяжные, понурив головы, шагом спускаются под гору и дружно подхватывают в гору; вдруг сильный толчок, – посредник всхрапывает, открывает глаза, бессмысленно смотрит по сторонам и опять засыпает.

Туман поднялся, все чище и чище становится даль, ярче цветa, прозрачнее воздух, и встают кругом одно за другим далекие села, леса и озера... Вдруг засверкала роса, загорелась медная бляха на шлее у коренной, и побежали от лошадей по траве длинные черные тени – солнце взошло...

Рязанов глядел, все глядел, как лошади бегут, как жаворонки сверху падают в зеленую рожь и опять, точно по ступенькам, поднимаются выше и выше; как стадо пасется по косогору...

Вон лежит в лощине свинья, а на свинье сидит ворона.

– Семен Семеныч! А Семен Семеныч!

– М?

– Извольте вставать!

– Мгм.

– Семен Семеныч!

– М-м?

– Приехали.

– А! Приехали. Где старшина?

– Я здесь, Семен Семеныч. Пожалуйте, я вас высажу.

– Самовар есть?

– Сейчас будет готов.

– Живо! Ну, как у вас? – спрашивает посредник, входя в волостное правление.

– Всё слава богу-с, – кланяясь, отвечает старшина.

Писарь, в нанковом пиджаке 1, сметает рукавом пыль со стола, тоже кланяется и отходит к стенке.

– Хорошо, – говорит посредник, садится и все еще сонными глазами осматривает стены. Лицо у него измято, вдоль лба красный рубец.

Старшина стоит, наклонившись немного вперед и заложив руки за спину.

– Принесите-ка там портфель!

Старшина с писарем бросаются вон из избы.

Солнце начинает сильно пригревать, мухи толкутся в окне, на дворе отпрягают лошадей.

– Вот этот у меня старшина ничего, – говорит посредник Рязанову,  только неопытен еще, расторопности мало.

– Мм, – отвечает Рязанов.

Старшина бережно, точно боится расплескать что-нибудь, вносит портфель и, положив его на стол, отходит к сторонке. Писарь на цыпочках крадется к шкафу и вытягивается за спиной старшины.

– Ну, а недоимка у вас как? – спрашивает посредник, надевая себе на шею цепь.

– Плохо-с, – со вздохом отвечает старшина.

– Что ж ты, братец, не понуждаешь?

– Понуждаем-с, – вполголоса отвечает писарь, бесстрастно глядя на посредника.

– Мы понуждаем-с, – уныло склоня голову набок, повторяет старшина.

– Стало быть, плохо понуждаешь, – говорит посредник. – Вон помещик жалуется мне, что вы до сих пор не можете остальных пятисот уплатить с прошлого года, с октября. Ведь это срам!

Писарь стремительно подходит к столу и, порывшись в бумагах, почтительно указывает мизинцем в книгу, говоря:

– С пятнадцатого февраля сего года остается четыреста девяносто пять рублей семьдесят две копейки-с.

– Ну, да, – подтверждает посредник. – Слаб ты, брат; вот что я тебе скажу, – обращается он к старшине.

Старшина вздыхает.

– Разве, ты думаешь, мне приятно слушать жалобы на вас?

Старшина наморщивает брови и старается не глядеть на посредника.

– Ну, опишут, продадут. Что хорошего? Сам ты посуди!

– Хорошего мало-с, – рассматривая свои сапоги, отвечает старшина.

– То-то вот и есть, – наставительно заключает посредник.

– Сами вы себя не бережете.

Несколько минут тяжелого молчания.

– О-охо-хо! – Вздыхает посредник. – Так как же, брат?

– Чего извольте? – тревожно спрашивает старшина.

– Насчет самовара-то?

– Шумит-с.

Писарь бросается в дверь.

– Н-да, – в раздумье глядя в потолок, говорит посредник.

– Все божья воля-с, – со вздохом замечает старшина.

– Да, брат, вот как продадут, тогда и узнаешь божью волю.

Слышно, как в сенях писарь раздувает самовар.

– Дела какие-нибудь есть? – внезапно спрашивает посредник.

Старшина глядит в дверь на писаря и манит его пальцем.

– Есть, васкродье, – входя в комнату и обчищаясь, говорит писарь. Жалоба временнообязанной крестьянки Викулиной, сельца Завидовки, на побои, нанесенные ей в пьяном виде крестьянином того же сельца, Федором Игнатьевым.

– Разобрали?

– Разобрали-с, – весело отвечает старшина.

– Как решили?

– А так решили, что малость попужали обоих-с.

– То есть как?

– Да то есть хворостом-с, – уже совершенно смеясь, отвечал старшина.

– А. Это хорошо. Главное, у меня пьянства этого чтобы не было. Слышишь?

– Слушаю-с.

– Еще что?

– Еще-с... – сделав шаг вперед, доносит писарь. – Еще дело о загнатии двух свиней с поросятами, принадлежащих удельного ведомства крестьянину Петру Герасимову.

– Кто загнал?

– Здешний обыватель-с. Да Петр Герасимов жалуется теперь, что так как, говорит, во время загнатия, говорит, мальчишке его нанесены были побои...

– Ну!

– Но, а здешний обыватель в показании своем показал, что якобы, то есть, ограничился надранием вихров-с.

– Да. Ну, так что же теперь?

– Да они, Семен Семеныч, насчет того, то есть, пуще сумляваются, вмешивается старшина, – что которые, говорит, например, эти самые свиньи теперь загнаты...

– Да...

– То есть неправильно-с, – добавляет писарь.

– Это так точно, – подтверждает старшина. – Почему что как у них это смешательство вышло, ну, и по заметности...

– Вражда эта у них идет давно-с, – таинственно сообщает писарь. – И, собственно, насчет баб-с.

– Да что тут! Это прямо надо сказать, такую они промеж себя эту пустоту завели, такую-то пустоту... Ах, никак самовар-от ушел.

Старшина выбегает в сени и приносит самовар; писарь подает чашки и связку кренделей.

– Как же решили это дело? – спрашивает посредник.

– Да никак не решили, – отвечает старшина, выгоняя из чайника мух. Кшу, проклятые! Хотели было они, признаться, до вашей милости доходить...

– Внушение сделано, чтобы не утруждать по пустякам, – добавляет писарь.

– Оштрафовать нужно, – решает посредник. – Ты их отштрафуй по рублю серебром в пользу церкви! Слышишь?

– Это можно-с.

Посредник заваривает чай; Рязанов читает развешанные по стенам циркуляры и списки должностных лиц.

– А главное, – продолжает посредник,  – вино. У меня чтобы и духу его не было. Слышишь?

– Слушаю-с, – неохотно отвечает старшина.

– От него все и зло, – рассуждает посредник.

– Это так-с, – утверждает старшина.

Писарь сдержанно кашляет в горсть.

– Пьяный человек на все способен. Он и в ухо тебя ударит...

– Ударит. Это как есть.

– И подожжет.

– Подожжет-с. Долго ли ему поджечь.

– Вон они, пожары-то 2!

– Да, да. О господи!

– Народ толкует, поляки жгут...

– Толкуют, точно. Ах, разбойники!

– Нет, не они. Где им!

– Это все от вина.

– Так, так. Это все от него, от проклятого. А что я вас хочу спросить, Семен Семеныч.

– Что?

– Типерь который мы помещику оброк платим...

– Ну?

– Народ болтает, колько, говорит, ни плати, все равно это, говорит, что ничего.

– Да. Пока на выкуп не пойдете, это все не впрок. Век свой будете платить, и все-таки земля помещичья.

– Вот что! значит, его же царствию не будет конца?

– Не будет. Что ж делать? Сами вы глупы.

– Это справедливо, что мы глупы. Дураки! Да еще какие дураки-то!

– Так-то, ребятушки. Сколько вам раз говорил, – Вздохнув, говорит посредник. – Сливки есть?

– Есть-с.

Старшина приносит в деревянной чашке сливки и вытаскивает оттуда мух.

– О, каторжные! Извольте, Семен Семеныч!

– Что, и у вас, должно быть, много мух?

– Такая-то муха – беда, – почтительно улыбаясь, отвечает старшина. – И с чего только это она берется?

Посредник с Рязановым пьют чай; старшина смотрит в окно; писарь от нечего делать приводит в порядок лежащие на столе бумаги, перья и сургуч.

Молчание.

– Ну, а школа как идет? – спрашивает посредник, прихлебывая из стакана.

– Слава богу-с.

– Учит батюшка-то?

– Когда и поучит. Ничего.

– Много учеников?

– Довольно-таки.

– А сколько именно?

– Да так, надо сказать... – старшина вопросительно смотрит на писаря. С пяток никак есть.

– Вовсе мало-с, – отвечает писарь.

– Не так чтобы оченно много-с, – кивая головой, докладывает старшина.

– Ты за этим наблюдай, – говорит посредник,  – чтобы непременно учились. От этого для вас самих же польза будет.

– Известно, польза-с. Типерь который мальчик грамоте знает, и сейчас он это может, например, всякую книжку читать и что к чему. Очень прикрасно-с.

– Да, вот кабы побольше грамотных было, и пьянства бы меньше. Вместо того чтобы в кабак идти, он стал бы книжку читать.

– Книжку. Сейчас бы книжку читать. Это верно-с.

– Отчего же это так мало охотников-то учиться?

– А так, надо полагать, по глупости это больше-с.

– Что ж, твое дело им внушить, растолковать.

– Я уж довольно хорошо им внушал и батюшке тоже говорил: Вы, говорю, батюшка, глядите, посредник велел, так чтобы нам с вами в ответе не быть.

– А он что?

– Ну, а он: хорошо, говорит, ступай! У меня вон, говорит, сено-то еще не кошoно. Так-то. Опять и мужички вот тоже из того опасаются, что которых грамотных, слышь, всех угнать в кантонисты 3 хотят.

– Это все вздор. Вы этому не верьте!

– Слушаю-с.

– А чтo, бумага, которую я онамедни прислал, – подписали?

– С-сумляваются-с.

– Вот я тебе покажу, – сумляваются! Какой же ты старшина после этого? Дня через три я

назад поеду, так чтобы к тому времени была подписана. Слышишь?

– Слушаю-с, – нетвердо выговаривает старшина.

Посредник начинает потеть и вытирает себе лицо платком.

– А вот я забыл вашей милости доложить – батюшка тут приходил с садовником. У них опять эти пустяки вышли.

– Какие пустяки?

– Из телят. Зашли батюшкины телята к садовнику в огород; садовник их загнал, стало быть это, на двор, запер. Батюшка, значит, сейчас приходит; так и так, как ты мог полковницких телят загонять?

– Каких полковницких телят?

– Да то есть это батюшкиных-то. Он так считает, что, мол, полковник я.

– Да.

– Ну, теперь это теща его выскочила, телят, обнаковенно, угнали...

– Ну, что же?

– Кто их разберет? Садовник жалится: он, говорит, у меня на шесть целковых обощии помял, а батюшка теперь за бесчестие с него, то есть, требует пятнадцать, что ли то...

– Пятнадцать целковых, – подтверждает писарь.

– За какое же бесчестие?

– Ну, тещу его, слышь, обидел.

– Как же он ее обидел?

– Слюнявой, что ли то, назвал. Уж бог его знает. Слюнявая, говорит, ты, – смеясь, объясняет старшина. – Ну, а батюшка говорит, мне, говорит, это очень обидно. Пятнадцать целковых теперь с него и требует.

Посредник тоже засмеялся; даже писарь хихикнул себе в горсть.

– Ну, это я после разберу, – вставая, говорит посредник. – А теперь, брат, вот что: вели-ка ты мне лошадок привести!

– Готовы-с.

– Молодец, – говорит посредник, трепля старшину по плечу.

Старшина кланяется, потом вместе с писарем провожают посредника на крыльцо.

На козлах сидит мужик, лошади земские.

– Ты дорогу-то знаешь ли?

– Будьте спокойны.

– Гляди, малый, – толкует мужику старшина,  – чуть что, так ты и того, полегоньку!

Мужик самоуверенно встряхивает шапкой.

В это время в конце села показывается небольшая кучка людей. Завидя посредника, они еще издали снимают шапки и, понурив головы, медленно подвигаются к правлению. Впереди всех идет баба, за нею молодой мужик, позади идут старики.

– Это еще что такое? – Всматриваясь в них, спрашивает у старшины посредник. – Это, кажется, опять давешние муж с женой, что разводиться-то хотели?

– Они самые-с, – улыбаясь, отвечает старшина.

– Вот, батенька, – говорит посредник Рязанову,  – обратите внимание, женский вопрос! Вы как об нас думаете? И мы тоже не отстаем. Можете себе представить, с тех пор, как объявили им свободу, недели не проходит без того, чтобы не приходили бабы с просьбою развести их с мужьями. Потеха.

Старшина с писарем смеются.

– Ну, и что же? – спрашивает Рязанов.

– Да у меня этот вопрос решается очень просто. Здорово, ребятушки, говорит он просителям, которые в это время подходят к крыльцу.

Они молча кланяются.

– Что скажете?

– К вашей милости.

Баба становится на колени.

– Встань, голубушка, встань! Что валяться? Говори дело! Видно, опять накутила? Старички, сказывайте, как и что!

– Чаво сказывать-то? Батюшка, Семен Семеныч! Вот баба от рук отбилась совсем.

– Слышишь, что старики говорят? Как тебя, – Маланья?

– Аграфена.

– Слышишь, Аграфена? И не стыд но это тебе?

Баба не выказывает стыда ни малейшего; даже, напротив того, окидывает стариков презрительным взглядом. Под глазом у ней синяк. Посредник несколько затрудняется.

– Не слухатся, вовсе не стала слухаться, – шамшит сзади старик.

– Ни за скотиной, ни что, – добавляет другой.

– Такая-то озорница баба, беда, – подтверждает старшина.

Посредник качает головой.

– У них вся родня такая, непутная, – замечает старшина.

– Как же это ты так, Аграфена? А? – спрашивает посредник.

Баба ничего не отвечает.

– А ты, молодец, чего же смотришь? – обращается он к ее мужу. – Ведь ты ей муж, глава.

Муж встряхивает волосами. Лицо у него глупое и печальное, губы толстые.

– Ты должен учить жену, чтобы она почитала старших, – наставляет его посредник. – Да.

Муж насупливает брови и сосредоточенно смотрит в землю, держа шапку в обеих руках.

– А ежели твоя жена не будет стариков уважать, – продолжает посредник,  – что же тогда будет? Ну, хорошо ли это, – подумайте-ка!

– Вот и я так-то им говорю завсегда, – добавляет старшина, указывая на просителей,  – потому нам в законе показано: ты бабу кормить корми, а учить учи!

– Ну, это ты врешь, – останавливает его посредник. – Этого в законе не показано; но мы должны жить в любви и в согласии, потому что так богу угодно.

– Это справедливо-с, – подтверждает старшина.

– Ну да; однако мне некогда тут с вами растабарывать. Ты, голубушка, дурь-то из головы выкинь! Ежели кто тебя станет сбивать, приди и скажи вот ему – старшине. А ты, молодец, присматривай за женой и внушай ей почтение к старшим! Ну, теперь поди сюда, Аграфена, и ты, как тебя?

– Митрий.

– Аграфена и Дмитрий, поцелуйтесь и живите, как бог повелевает: любите друг друга, уважайте родителей, слушайте начальников. Дай бог вам счастия!

– Семен Семеныч! – говорит старшина.

– Что ты?

– Да уж прикажите ее кстати поучить старичкам-то. Маненько попужать бы ее здесь, в правлении, для страху.

– Нет; пока не нужно. Итак, друзья, ступайте с богом.

Просители кланяются и уходят.

Старшина с писарем усаживают посредника в тарантас.

– Ну, совсем, что ли? – спрашивает старшина.

– Совсем.

– Хорошо сели?

– Хорошо.

– Ну, господи бослови! Ямщик, трогай!

– А, дуй вас горой!

Поехали.

– Теперь еще от них многого и не требуйте, – говорит Рязанову посредник.

– Да я ничего не требую. Впрочем, и теперь уж успехи заметны значительные.

Разговор не клеится. Посредник понемногу начинает напевать романс.

– "Скажите ей, как дорого мне стоит..." Здорово! – между пением покрикивает он встречным мужикам.

– "И трудно мне..." откуда везешь? – высунувшись из тарантаса, спрашивает он у мужика, везущего бревна. Мужик торопливо останавливает лошадь и, скинув шапку, кричит:

– Из Ключей.

– Почем покупал?

Но уже ничего не слышно, что отвечает мужик; видно только, что он дергает лошадь, разевает рот и машет рукою.

– "Скажите ей, как стрррашно сердце ноет", – снова затягивает посредник.

Едут полем; земские лошади с выщипанными хвостами бегут резво; ноги у них косматые, уши длинные.

– Эх, вы, гусары, – весело покрикивает ямщик, постегивая их по резвым ногам.

Жарко становится. В поле тишь; на небе неподвижно стоят белые облака с висящими в воздухе ястребами.

Посредник перестает петь – одолела его дремота; у Рязанова тоже начинают слипаться глаза...

– Ты что же не кланяешься? А?

Рязанов открывает глаза: деревня, у тарантаса стоит мужик, посредник его спрашивает:

– Отвалятся у тебя руки – шапку снять? А?

Мужик молчит.

– Мне твой поклон не нужен, – толкует ему посредник. – Вас, дураков, вежливости учат, для вашей же пользы, понимаешь?

– Понимаем, – глядя в поле, отвечает мужик.

– А вот, чтобы ты вперед помнил и со всеми был вежлив, я тебя велю на сутки в анбар. Друзья, – обращается посредник к стоящим поодаль мужикам, отведите этого невежу к старосте и скажите, что, мол, посредник велел его на сутки в холодную запереть.

Два мужика подходят, берут невежу под руки и ведут, не оглядываясь, тихо ведут, держа свои шапки под мышками. Невежа растопырил локти и переваливается из стороны в сторону; ноги у него короткие, босые.

– Трогай, – говорит ямщику посредник.

– Но! Милые, – задумчиво вскрикивает ямщик.

Едут молча.

– Все еще из них эту грубость никак не выбьешь, – смеясь обращается посредник к Рязанову.

– Да, – отвечает Рязанов.

Съехали под гору. За речкой другая деревня видна. Попадаются мужики из поля, конные и пешие с косами на плечах.

– Здорово, ребятушки! Обедать, что ли? – спрашивает их посредник.

– Обедать, кормилец.

– Хлеб да соль, – вслед им кричит посредник.

Въехали в деревню. По самой средине улицы лежит что-то большое, покрытое холстиною.

– Стой! Что это? Ямщик, открой!

Лежит мужичье тело, в стоптанных лаптях, брюхо у него раздуло, глаза выпучены; в головах чашечка стоит, в чашечке медные деньги.

– Эй, баба, что это за тело?

– Прохожий, родимый, прохожий. Вот уж пяты сутки помер, – подходя к тарантасу, отвечает баба. – Бог его знает, с чего это он так-то. Пришел с товарищем, начал разуваться, закатился, закатился...

– Где ж товарищ?

– В избе сидит, воет.

– Сотник донес становому?

– Донес.

– Что ж он?

– А бог его знает, что он.

– Пахнет покойник-то?

– И-и, бяда! Ишь раздуло как.

– Ну, царство небесное, – вздохнув, говорит посредник и бросает в чашку двугривенный.

– Трогай!

Опять полевая дорога, жар и пыль, вьющаяся из-под лошадей; чахлый кустарник вдоль оврага; мужики, вереницею далеко стоящие в траве и дружно машущие косами; жидкий осиновый лесок, с кочками, комарами и небольшими лужицами зеленоватой воды между кочек. Сейчас же за осинником начинается село, разбросанное по косогору; за речкой стоит старый помещичий дом, с серыми стенами, зелеными ставнями и развалившеюся деревянною оградою; немного дальше, в лощине, другой, маленький, новенький, с молодым стриженым садом и с купальнею на пруду. Дальше еще барская усадьба – длинный, неуклюжий дом, с галереями, колоннами, выбитыми окнами и провалившеюся крышею; на косогоре виднеется еще дом, с соломенною крышею, но все-таки барский: ходят по двору тощие борзые собаки, клокочут индейки, попадаются и дворовые люди, с длинными примазанными висками, в казакинах.

– Помещиков, помещиков-то здесь... – как будто всматриваясь во что-то, говорит посредник.

– Много?

– Как собак.

– И хорошие помещики? – немного помолчав, спрашивает Рязанов.

– Куды к черту хорошие! Всё голь одна. Разорено! Гроша ни у кого за душой нет.

– Значит, все погибло, кроме чести.

– Нет: тут все, тут уж и честь погибла. Да и какая там честь, когда нечего есть. Поверите ли, – вдруг оборачиваясь к Рязанову, говорит посредник, – обидно! за своего брата, дворянина, обидно.

– Я думаю.

– Нет, ведь что они только делали, если порассказать; да и до сих пор что делают с этими несчастными крестьянами. Вы себе представить не можете, что это за народ. Где только можно прижать мужика, уж он прижмет, своего не упустит.

– Ну, а мужики-то свое упускают?

– Разумеется, если правду сказать, и мужик себя в обиду не даст: не тем, так другим, а уж

доедет и он помещика.

– Стало быть, здесь происходит взаимное доезжание. Ну, а вы-то что же тут?

– Как что? Да ведь роль мирового посредника состоит...

– В чем-с?

– Ну, в разбирательстве там разных недоразумений.

– Из-за чего же возникают эти недоразумения?

– Да ведь вот вы видели: из-за разных там потрав и так далее.

– Одним словом, из-за имущества. Так ведь?

– Да, так.

– То есть одному желательно приобресть то, что другой вовсе не желает отдавать. Из-за этого?

– Ну, да.

– Так в чем же тут может быть недоразумение? В том, что ли, что в душе-то я и желал бы отдать вам эту вещь, но мне кажется, что я не желаю? Так, что ли?

– То есть как?

– Да вот я, например, возьму эту подушку и думаю себе: не отдам я ему; лучше я сам на ней буду спать. А тут приходит такой прозорливец и говорит мне: это – недоразумение. Ты хотя и думаешь, что тебе не хочется отдать Семен Семенычу эту подушку, но тебе это только так кажется, а в душе ты сам этого желаешь и даже после будешь благодарить меня за то, что я велел тебе отдать эту вещь Семен Семенычу. Так-с?

– Разумеется, оно... Видите ли... Да я вот вам случай расскажу. Есть тут у меня в участке имение, в котором я должен сделать разверстание угодий; вот я и хочу приступить, а земля-то, оказывается, принадлежит крестьянам с незапамятных времен. Деды еще их купили на свои кровные деньги; но так как они сами тогда были помещичьи и не имели права владеть землею, то и купили на имя помещика. Тот помещик давно умер, а нынешний владелец ничего знать не хочет.

– Ну, и что же-с?

– Да то-с, что отнимут ее у крестьян, то есть не отнимут, а заставят ее выкупать.

– В другой раз?

– Да; в другой раз. Что ж прикажете?

– А вы-то что же?

– Да я тут ничего сделать не могу.

– А губернское присутствие?

– И оно тоже ничего не может, потому что в подобных случаях принимаются в расчет только одни письменные документы. Нет, мое-то положение представьте себе! Я говорю крестьянам: владелец желает отдать вам вот такой-то участок, а они мне отвечают: да ведь это вся земля-то наша.

– И вы уверены, что она действительно им принадлежит?

– Да как же! Совершенно уверен.

– А все-таки говорите, что владелец дает вам такой-то участок?

– А все-таки говорю. Что ж делать-то?

– Да. Это действительно недоразумение. И все в таком роде?

– Что?

– А недоразумения-то?

– Да почти что.

– Мм... Деятельность почтенная.

В это время тарантас поравнялся с помещичьей усадьбой: новенький домик, крытый соломою под щетку, вокруг с десяток молодых лип; тут же неподалеку новая изба, сарай и амбар. На дворе стоит сам владелец, седой, в архалуке, без шапки, кланяется.

– Мое почтение! – крикнул ему посредник и сделал ручкою. – Вот анафема-то, – прибавляет он, обернувшись к Рязанову. – То есть такая треклятая бестия, я Вам скажу, что вы и в Петербурге ни за какие деньги не сыщете. Замечательная бестия! Он какие штуки делает, например: снял он полдесятины земли у кого-то подле самой дороги, посеял там овса, что ли, и караульщика посадил караулить. Как только скотина пойдет мимо, уж непременно какая-нибудь заденет или щипнет, – караульщик сейчас ее цап. Потрава! Ну, и берет штраф. Вот ведь шельма какая! А начнешь ему говорить, – помилуйте, говорит, что ж, ведь я человек небогатый; меня всякий может обидеть. Я этим только и кормлюсь. Ну, что вы тут сделаете с таким человеком? Остается плюнуть.

За усадьбою пошли крестьянские зады, с гумнами и конопляниками; кузница, мельница на пригорке.

– А вот сейчас будет дом тоже одного любопытного субъекта, – объяснял посредник. – Представьте, он что сделал: когда получен был манифест об освобождении 4, и он, разумеется, получил, прочел, потом сейчас же запер в стол и говорит своим людям: "Если кто-нибудь из вас да посмеет только пикнуть об этой воле, – запорю".

Вправо показался помещичий дом, стоящий задом к лесу, выкрашенный дикою краскою с белыми разводами. Собаки выскочили со двора и бросились под лошадей.

– Знаете что? – заедемте обедать к одному господину. Мне же кстати нужно к нему, для соглашения с крестьянами.

Рязанов согласился; посредник велел ямщику завернуть на двор. На крыльцо вышла баба, с лоханкою, выливать помои.

– Дома барин? – спросил ее посредник.

– Дома, – сказала баба, выплеснув помои.

– Ну, тоже и этот гусь хорош, – сказал Рязанову на ухо посредник, вылезая из тарантаса. – Наш брат, военный.

В передней никого не было, только охотничий рог да волчья шкура висели на стене. В зале, среди комнаты, стоял сам хозяин, еще молодой человек, с подвязанной щекой, и жаловался на зубную боль.

– Ничего говорить не могу, – сказал он, придерживая щеку. – Садитесь, пожалуйста.

Посредник спросил его о деле и намекнул насчет обеда.

– А я вот ничего есть не могу третьи сутки – зуб смерть болит. Впрочем, я сейчас велю.

Подали водки и огурцов.

– Вы бы выдернули, – посоветовал посредник.

– Ммм... – застонал хозяин и замахал рукой. – Боюсь.

Посредник вздохнул и выпил водки; Рязанов тоже выпил. Помолчали. Хозяин ходил по комнате и плевал в угол. Через час принесли битки и яиц всмятку. Поели.

– Нельзя ли кликнуть мужиков? – спросил посредник.

Кликнули мужиков, посредник вышел к ним на крыльцо и начал соглашать их с помещиком. Мужиков было немного, всего человек пять; однако они не соглашались. Посредник несколько раз входил в комнату, весь красный и в поту, выпивал наскоро рюмку водки и, закусывая черным хлебом, вполголоса говорил хозяину: