Текст книги "Трудное время"
Автор книги: Василий Слепцов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
– Александр Васильич, голубчик, давно ли вы здесь? – говорил один из них, подходя к Щетинину. – Позвольте вас поцеловать, душа моя. Et, madame votre epouse, comment ce porte't'elle? 5
– Благодарю вас. Мой товарищ, Яков Васильич Рязанов; мировой посредник нашего участка, Семен Семеныч, – познакомьтесь, – говорил Щетинин.
– Очень рад, очень рад, – говорил посредник, расшаркиваясь и пожимая руку Рязанову. – Ах, позвольте, ваша фамилия мне знакома – Рязанов. – Да. Теперь я помню. Мы с вашим батюшкой вместе служили.
– Что же вы с ним, всенощную или обедню служили? – спросил Рязанов.
– То есть как?..
– Я не знаю, как. Должно быть, соборне. А то как же еще?
Посредник с недоумением смотрел на Рязанова.
– Да разве ваш батюшка не служил в гродненских гусарах?
– Нет; он больше в селах пресвитером служил.
– То есть...
– Попом-с.
– Да. Ну, так это не тот Рязанов, которого я знал, – конфузясь, говорил посредник.
– Я думаю, что не тот.
Стали стол накрывать. В ожидании обеда дворяне прохаживались по зале, закусывали и разговаривали.
– Господа, послушайте-ка!
– Ну!
– Не слыхал ли, или не читал ли кто, – земство 6, что за штука такая?
– Ну, вот еще что выдумал? Давай я тебя за это поцелую.
– Да нет, постой, братец, нельзя же.
– Чего тут нельзя! Иди-ка, брат, лучше водку пить. Разговаривать тут еще... Земство! Тебе какое дело?
– Как какое дело? Это вы отчаянные головы, вам все нипочем, а у меня, брат, дети. Господа, нет, серьезно, скажите, коли кто знает!
– Вот пристал!
– Пристанешь, брат. Ты небось за меня не заплатишь.
– Изволь, душка, заплачу, только пойдем вместе выпьем по рюмочке.
– Уйди ты от меня, сделай милость! Иван Павлыч, вы, батюшка, не знаете ли? Вы, кажется, журналами-то занимаетесь.
– Что такое?
– О земстве не читали ли чего?
– Как же, читал.
– Ну, что же?
– А ей-богу не знаю, голубчик.
– Да нет ли газет каких-нибудь?
– Какие тут газеты? Вон поди в буфете спроси! Эй, человек, подай ему порцию газет!
– Черти! Всю водку вылакали. Налей мне хоть рому, что ли!
– Так как же насчет земства-то? А? Так никто и не знает?
– Спроси у предводителя.
– Предводитель, скажи, братец, на милость, никак я толку не добьюсь, какая такая штука это земство? Что за зверь? Пoдать, что ли, это какая? А?
– А это, вот видишь ты, какая вещь...
– Да ты сам-то знаешь ли?
– Ну, вот еще. Мне нельзя не знать.
– То-то. Смотри не ври. Ну!
– Это дело, как бы тебе сказать? Государственное.
– Ну, да ладно. Об этом ты нам не рассказывай; а вот суть-то, главная суть-то в чем?
– Тут, брат, вся сила в выборах.
– Вот что. Кого же выбирать-то?
– Выборных.
– Да. Опять-таки выборных же и выбирать. Ну, а за коим же чертом их выбирать-то станут?
– А они там это будут рассуждать.
– Да, да, да. О чем же это они будут рассуждать?
– Об разных там предметах: об дорогах, о снабжении мостов и так далее.
– Да. Это, значит, по дорожной части. Ну, и за это мы им будем деньги платить? Так, что ли?
– Так.
– Ну, брат предводитель, спасибо, что рассказал. Теперь пойдем по рюмочке дернем.
За несколько минут до обеда на улице загремели бубенчики, и у крыльца остановилась взмыленная тройка отличных серых коней. В залу вошел полный, румяный молодой помещик в английском пиджаке, с пледом на руке.
– Петя! Душка! Вот он, урод! Мамочка! Давно ли?..
– Что у вас тут такое? Сословия сближаются? Ах, вы, шуты гороховые! Где же мужики-то?
– Какие мужики? Они там, на крыльце.
– А как же сословия-то?
– Ну, вот еще, сословия!
– Зачем же вы наврали?
– Кто тебе наврал? Вон, гляди, видишь, Лаков сидит. Чего же тебе еще?
На диване действительно сидел купец с красным носом и бессмысленно водил глазами.
– Да он, скотина, и теперь уж пьян. Лаков, что, брат, ты уж успел?
– Успел, – кивая головой и улыбаясь, отвечал купец.
– Экое животное!
– Нельзя... Ярмонка.
Из буфета выглядывал другой купец и, стоя в дверях, подобострастно кланялся, не решаясь войти в залу.
– А! И ты здесь, чертова перечница! Что же ты сюда нейдешь?
– Он не смеет.
– Я не смею-с.
– Ну, хорошо, братец; стой там, стой! мы тебя после обеда посвятим.
– Посвятим, посвятим...
Купец кланялся.
Подали суп. Стали садиться за стол. Купец лаков тоже взялся за стул.
– Что ж, господа, мне-то можно?
– Садись, чучело, садись, ничего.
Купец сел.
– Эй, половой, подай графин водки!
– За стол водку не подают. Что ты? Разве здесь кабак? – говорили купцу соседи.
– Ну, шампанского. Черт те дери!
– Много ли-с?
– Полбутылки.
– Эх ты! Полбутылки! Мужик! Где ты сидишь, вспомни!
– Что ж такое? Ну, мы полдюжину спросим. Подай полдюжины!
– Слушаю-с.
– Да закусить чего-нибудь, солененького. Проворней! Эх, в рот те шило...
– Лаков, веди себя скромней, – кричали ему с другого конца.
– Я и так скромно.
– Господа, слышали, в Саратове какой случай был?
– Какой?
– Поджигателей поймали 7. Теперь там такое дело... Оказывается, что тут замешаны разные лица...
– Эка штука! У нас мужики двоих поймали; взяли, дурачье, и отпустили.
– А что, позвольте вас спросить, – спросил Рязанова его сосед, уездный учитель, – телеграмму посылать будут 8?
– Я не знаю.
– Что он такое говорит?
– Я говорю-с насчет телеграммы.
– Какой телеграммы?
– То есть от всех сословий, вот теперь, во время обеда. Разве не будут?
– Нет; телеграммы не будет, а вот речь Петр Михайлович произнесет – на латинском языке.
– Ах, в самом деле! Петя, – кричал один посредник, – речь, брат, непременно сегодня речь!
– Уж это после обеда, – отвечал Петя.
– Нет, он на прошлой неделе, – мы с ним на охоте были, – уморил: собрал мужиков и им латинскую речь сказал.
– Ха, ха, ха!
После супа захлопали пробки и стали разносить шампанское.
– Господа, за соединение сословий! Лаков, слышишь, чучело?
– А, дуй вас горой!
– Ха, ха, ха! Однако ты, чертов сын, не ругайся!
– "Устюшкина мать собиралась умирать..." – затянул Лаков.
– Этих свиней никогда не надо пускать, – рассуждали дворяне.
– Вот посадили его за стол, а он и ноги на стол.
– "Умереть не умерла, только время провела". Что ж такое? Я за свои деньги... Ай у нас денег нет?
– Иван Павлыч, ваше здоровье, – чокались через стол помещики.
– Эх, драть-то вас на шест, – кричал между тем Лаков.
– Господа, что же это такое?
– Mais, mon cher, que voulez-vous donc? C'est un paysan 9.
– Эй, послушай, ты, мужик, – говорил Лакову один помещик. – Если ты, скотина, еще будешь неприлично себя вести, тебя сейчас выведут.
– Ты недостоин сидеть с порядочными людьми за столом.
Лаков струсил.
– Будешь смирно сидеть?
– Я смирно. Истинный бог... Подлец хочу быть, – смирно.
– Ну, так молчи же, не ругайся!
– В тринклятии провалиться – не ругался.
– Господа, за процветание клуба, – провозгласил предводитель.
– "Устюшкина мать..." – заревел Лаков. – Ай у нас денег нет? Всех вас куплю, продам и опять выкуплю.
– Нет, это из рук вон. Его нужно вывести.
– Вот они деньги, – получай! Эй! Кто у вас тут получает, – получай! Триста целковых... На всех... Жертвую, раздуй вас горой!..
– Вывести, вывести его! – кричали дворяне.
– Стой, – говорил Лаков. – За четыре бутылки назад деньги подай! Ладно. Ну, теперь выводи!
Через час после обеда дворяне ходили по комнатам, как во сне, все что-то говорили друг другу, кричали, пели и требовали всё шампанского и шампанского. В одной комнате хором пели какую-то песню, но потом образовалось два хора, и уж никто никого не слушал; только и можно было разобрать:
– Кубок янтарный...
– Чтобы солнцем не пекло...
– Полон давно...
– Чтобы сало не текло.
– Господа, это подлость!.. Ура-а – шампанского!.. Пей, пей, пей!.. Позвольте вам сказать!.. Чтобы солнцем... Поди к черту! Ура – шампанского!..
В то же время один помещик, сидя на столе, выводил тоненьким голоском: "Век юный, пре-елестный, дру-у-зья-аа, про-о-ле-етит..." 10
– Во-одки! – вдруг заорал кто-то отчаянным голосом.
В другой комнате происходило посвящение купца Стратонова. Судья, сидя на кресле, произносил какие-то слова, а хор повторял их. Два посредника держали под руки купца Стратонова и заставляли его кланяться судье. Купец кланялся в ноги и просил ручку. Судья накрывал его полою своего сюртука и произносил "аксиос" 11, "аксиос"; хор подхватывал; третий посредник махал цепью, как будто кадилом.
Щетинин с Рязановым вышли на крыльцо. Смеркалось. У ворот клуба их уже дожидался запряженный тарантас. На дворе видно было, как один помещик стоял, упершись в стену лбом, и мучительно расплачивался за обед.
Перед освещенными окнами клуба стояли мальчики и вели между собою следующий разговор:
– Ты туда не ходи! Там мировой.
– Это съезд.
– Он тебя съест.
– Кто?
– А мировой-то. Ишь ты! Ишь! Вон он какой страшный! Глядите, братцы! зубы-то, зубы!..
– Ур-а-а! – ревели в клубе дворяне и кидали в окна пустые бутылки.
По улицам бродили пьяные мужики. Ярмарка кончилась.
– Что ты такое начал рассказывать, когда я приехал, помнишь? – про какое-то социальное дело? – спросил Рязанов своего товарища, когда они выехали в поле.
– Нет, оставь это, прошу я тебя, сделай милость, оставь, – ответил Щетинин.
VI
Щетинин с Рязановым вернулись из города ночью, часу в первом; Рязанов отправился к себе во флигель, а Щетинин прошел прямо в кабинет, разделся, прочел письма, развернул газету и, облокотившись над нею, задумался.
Прошло несколько минут.
– Кушать не будете? – угрюмо спросил его лакей.
– А?
Щетинин как будто очнулся.
– Кушать не будете? – тем же тоном и так же угрюмо повторил лакей.
– Нет, не буду.
Лакей хотел было уйти.
– Постой! Что... А-а... Барыня уж легла, не знаешь? – сбиваясь и разглядывая газету, спросил Щетинин.
– Не могу знать.
– А-а... Здоровы... Здорова она?
– Не могу знать.
Щетинин нахмурился и исподлобья посмотрел на лакея: лакей, заложив одну руку за спину, а в другой держа сапоги, стоял у притолоки и исподлобья смотрел на барина.
– Что это у вас за привычка, – раздражительно начал Щетинин: – "Не могу знать", да "Никак нет"? Черт знает, точно рекруты какие-то.
Лакей переступил с ноги на ногу и продолжал молча смотреть на барина.
– Просишь, кажется, ведь, – нет!
Молчание.
– Последний раз прошу: не говори так, сделай милость!
– Слушаю-с.
Щетинин махнул рукой.
– Ступай! Ступай уж, – говорил он умоляющим голосом.
Лакей ушел...
Щетинин поправил газету, хлопнул по ней ладонью и принялся было читать; но сейчас же забарабанил пальцами по столу и загляделся на подсвечник. Тихо стало; слышно, как на дворе лошадей отпрягают... Вдруг где-то, в дальних комнатах, что-то стукнуло, и зашуршало женское платье... Щетинин вздрогнул, поднял голову и начал прислушиваться: пол заскрипел... Шелест все ближе и ближе... Вот прошла в залу... Задела платьем за стул... Повернула в столовую...
– Друг мой, прости меня, – говорила Марья Николавна, входя в кабинет.
Щетинин бросился к ней и крепко схватил ее за обе протянутые к нему руки.
– Я тебя огорчила, – прости! Я сама теперь вижу, что ты все-таки хороший, хороший человек.
Щетинин положил ей на плечи свои руки и нежно смотрел ей в глаза.
– Это совсем не нужно было, что я наговорила тебе. Я ужасно раскаивалась...
Она сказала все это нежным, но твердым голосом; в глазах были слезы.
– Ну, полно, полно, – говорил Щетинин, целуя ее в голову.
– Нет, знаешь, я после, как ты уехал, целый день и тогда ночью тоже все думала, думала... Все свои мысли передумала сначала.
– Сядем, – сказал он, обняв жену и усаживая ее на диван. – Ну, что же ты выдумала?
Он вздохнул, прислонился головою к ее плечу и закрыл глаза.
– Как же ты меня измучила-то!
– Прости!
– Ну, да что тут! Это все пустяки. Нет, я уж вообразил, что... Впрочем, рассказывай, рассказывай!
– Что ты вообразил?
– Все вздор. Ведь уж прошло, так чего же еще? А ты мне вот что скажи: что это с тобой случилось?
– Да как тебе сказать? – Не знаю. Мне кажется, что со мной ничего особенного не случилось; а так вдруг представилось мне, что все это, лечение там и что хозяйством я занимаюсь, что все это ужасные глупости.
– Да почему же? Ведь прежде это тебе не приходило в голову?
– Прежде? Видишь ли! Как бы тебе это рассказать?.. До сих пор я все еще чего-то ждала, до последней минуты ждала; я не рассуждала, я и не думала даже ничего, я просто верила, что так нужно почему-то. Ты мне сказал тогда, давно еще: "Маша, займись хозяйством, пожалуйста!" ну, я и стала заниматься; потом пришли больные мужики, ты мне сказал: "Маша, ты бы там пошла поглядела, что у них". Я и стала лечить. Ну, и ничего. Я так все и жила и жила... Я точно будто во сне была все это время. А тут вдруг эти споры начались.
– Так это, значит...
– Что?
– Нет, ничего, ничего. Так что же дальше-то?
– Сначала мне казалось, что это он так, нарочно; потом одно время, помнишь, когда он все советовал тебе судиться с мужиками? Ведь он смеялся тогда. В это время я не знаю что, я просто готова была его убить. Я только не говорила тебе, а я все об этом разговоре думала, припомнила каждое слово... А ведь это все правда.
– Что правда?
– Да он говорил. Правда ведь? Да?
– Мм...
– Нет, в самом деле, подумай; что мы такое делаем? Помещики как помещики. Меня это мучило ужасно. Ну, положим, ты вот все говоришь, что ты там пример, что ли, им хочешь показать, ну, я не знаю. Нет, а я-то что же тут?
Щетинин ничего не отвечал. Он, нахмурившись, глядел в окно и отвертывал кисть у своего халата. На дворе начинало светать.
– Вспомнила я, – помолчав немного, заговорила опять Марья Николавна, вспомнила, как мы с тобой сначала говорили там о разных жертвах, а теперь посмотрела: какие же это жертвы?
Это так, забава. Занимаюсь я этим или нет, – решительно все равно. Да и что это за занятие? Обед заказать, белье отдать выстирать, – так это и без меня само собой сделается; а там пластырь какой-нибудь дать мужику, так я еще и не знаю, что я даю. Может быть, ему даже еще хуже будет от этого.
Я ведь не училась быть доктором, я ничего не умею. Так что же я могу сделать?
– Ну, расскажи-ка лучше, что же ты придумала, – прервал ее Щетинин.
– А вот что, – сказала она, приложив палец к щеке и как будто во что-то всматриваясь. – Я теперь все поняла. Ты тут совсем не виноват.
Щетинин немного повел бровями.
– Помнишь, тогда с мужиками ты все хлопотал, чтобы они... Как это?
– Ну, да; ну, да, – нетерпеливо сказал Щетинин.
– Чтобы у них все было общее. Как это называется?
– Да все равно. Так что же ты-то думаешь теперь?
– Погоди, не перебивай меня! Что я хотела? Да. Вот ведь ты тогда ошибся?
– Ошибся, – тихо ответил Щетинин.
– Ведь ты им добра желал?
– Да...
– Так почему же это не удалось?
– А потому, что они дураки, – резко ответил Щетинин.
Марья Николавна приостановилась.
– Своей же пользы не понимают, – прибавил Щетинин и, привстав на локте, потянул к себе подушку.
– Так за что же ты на них сердишься? – с удивлением спросила Марья Николавна.
– И не думаю. С какой стати мне на них сердиться?
– Ну, да. Ведь они в этом не виноваты, что не понимают. Они ошибаются. Ты и сам тоже ошибался. Их надо учить, тогда они поймут. Так ведь?
– Конечно, – размышляя, ответил Щетинин. – Только кто же это их будет учить? Уж не ты ли? – поднимая голову, спросил он.
– Да, я. Что ты на меня смотришь? Ну, да. Я буду их учить. Наберу детей и заведу у себя школу. Ведь это хорошо я придумала? А?
Щетинин опять опустил голову на подушку и сказал:
– Разумеется. Что ж тут. Только я не знаю...
– Что ты не знаешь? Сумею ли я справиться с этим делом?
– То-то, сумеешь ли? Ведь тут терпенье страшное...
– Не беспокойся. Насчет терпенья я... Да притом, вот и Рязанов, – Ведь он проживет здесь все лето, – он мне поможет, расскажет, как надо все делать.
–Рязанов?!. Да. – Щетинин поморщился. – Нет, уж ты лучше с этим к нему не обращайся.
– Почему же?
– Да так. Он вообще...
– Что вообще?
– Вообще... Он на это смотрит как-то странно.
Марья Николавна задумалась.
– Да разве ты с ним говорил что-нибудь об этом?
– Нет, не говорил, но мне так кажется, судя...
– Да нет; не может быть. Он не такой. Я, впрочем, сама с ним поговорю.
– Да. Ну, так, стало быть, – говорил Щетинин, приподымаясь и заглядывая Марье Николавне в лицо, – стало быть, ты не сердишься. Это главное.
– Нет: да ведь я и тогда не сердилась. Ведь это совсем не то. Ну, что же там в городе?
– Чтo, в городе такая мерзость! Перепились все, как сапожники. Только всего и было. Однако уж светает.
– В самом деле, – сказала Марья Николавна вставая. – Так я завтра же начну это. Переговорю, во-первых, с Рязановым...
– Да, да; это хорошо.
– А потом... И начну. Только вот... Погоди!
Щетинин хотел ее обнять.
– Только вот книг нужно достать.
– Достанем, всего достанем.
– Ты в город-то ездил. Ах, какая я глупая!
– А что?
– Ты там бы мог купить.
– Что ж такое? Можно послать.
– Так ты завтра же... Постой! Завтра же пошли!
– Пошлю. Как же я устал-то, господи! – говорил Щетинин, потягиваясь. Ну, теперь спать!
VII
На другой день Щетинин встал раньше всех, один напился чаю и уехал на хутор, на целый день.
Марья Николавна долго ждала Рязанова за самоваром, наконец послала за ним во флигель, – оказалось, что он чуть свет ушел куда-то и еще не возвращался. Она пошла было в сад, но потом вдруг вернулась домой. Придя в свою комнату, она открыла рабочий столик, достала оттуда начатые рукавчики, взяла иголку и принялась было шить; потом опять распорола, выдернула иголку, оторвала кончик нитки и опустила руки на работу.
Так просидела она с полчаса, отвернувшись в сторону и в раздумье перебирая пальцами свое платье; только глаза ее медленно переходили с одной вещи на другую, ни на чем не останавливаясь и ничего не выражая, кроме одной какой-то мысли, которая не давала ей покоя. Пасмурный свет из окна, проходя сквозь зеленую занавеску, бледно ложился на одну сторону ее красивого, но и без того печального лица, неясно обозначая щеку, висок с неподвижною бровью и далеко откинутую назад темную косу.
Вошла горничная.
– Что ты, Поля? – мельком взглянув на нее, спросила Марья Николавна.
– Блюзку запошить прикажете или только сметать пока вперед – иголку?
– Все равно. Сама увидишь, как лучше.
Горничная молчала.
– Ну, запошей, что ли.
– Там вон девочку привели, – улыбаясь, сказала горничная.
– Какую девочку?
– Да мать привела, крестьянскую. Больная.
Горничная фыркнула.
– Что ж ты смеешься?
– Очень уж смешно. У девочки в ухе...
Горничная опять засмеялась.
– Что ж у ней в ухе?
– Горох вырос.
– Как горох вырос?
– Да извольте сами посмотреть. Обыкновенно, ребятенки баловались, засунули ей в ухо горошину; он у ней там и вырос. Видно, извольте поглядеть, из уха росток торчит.
Оказалось, у девочки действительно из уха виднелся росток.
Марья Николавна достала шпилькою горошину и налила девочке в ухо деревянного масла. Баба вытащила из-за пазухи четыре яйца и подала их Марье Николавне.
– Зачем это? Мне не надо.
– Ну! – сказала баба, все-таки отдавая яйца.
– Нет, право, мне не надо.
– Ну! Ничаво.
Баба старалась поймать ее руку.
– Ах, какая ты! Ведь я тебе сказала, что не возьму, – говорила Марья Николавна, спрятав свои руки.
– О? Ну, мотри же! А то возьми! Что ж?.. Ничаво.
– Не возьмет. Дура! Говорят тебе, – смеясь, прибавила горничная.
– Да ведь у нас денег нету. Какие у нас деньги?
Марья Николавна улыбнулась.
– А то я пзнички 1 принесу коли.
– Ничего мне не надо.
– Ну, благодарим покорно, – кланяясь, говорила баба. – Целуй у барыни ручку, – сказала она своей девочке. – Проси ручку! Сопли-то утри! Скажи: пожалуйте, мол, сударыня, ручку! Проси скорей!
– Нет, нет; и этого не надо, – конфузясь, говорила Марья Николавна. – А ты лучше вот что послушай-ка!
– Чаво-с?
Баба самой себе утерла нос.
– Ты из какой деревни?
– Мы-то?
– Ну, да.
– А мы вот кaменски.
– Это недалеко ведь, кажется?
– Возлe. За речкой-то вот.
– Который год твоей девочке?
– Девочки-ти? Да, мотри, никак девятый годочек пошел.
Марья Николавна нагнулась к девочке и взяла ее за подбородок. Девочка пугливо вскинула глазами кверху и ухватилась за подол своей матери.
– Как тебя зовут? – спросила девочку Марья Николавна.
Девочка молчала.
– Что ж ты, дура, молчишь? – говорила ей мать. – Скажи: Фроськой, мол, сударыня. Говори скорей!
– Фроськой, – прошептала девочка, схватилась обеими руками за мать и уткнулась носом ей в живот.
– Послушай, милая, – вдруг как-то решительно заговорила Марья Николавна и улыбнулась. – Отдай ее мне, я буду ее учить.
Баба взглянула на Марью Николавну и тоже улыбнулась и, нагнувшись к девочке, сказала:
– Вон, слышишь, барыня-то что говорит? Учить, говорит. Чу, мотри не балуй! Как забалуешь, учить.
Девочка взглянула на Марью Николавну и сейчас же опять спряталась.
– Ах, нет. Ты не понимаешь, – торопливо заговорила Марья Николавна. – Я ведь это не нарочно говорю. В самом деле, давай я ее буду учить.
– Ох, уж барыня! Что только они выдумают! – смеясь, говорила горничная.
Баба смотрела на них в недоумении.
– Грамоте учить. Знаешь, читать и писать, – толковала бабе Марья Николавна.
– Это на что же так-то? – не понимая, спрашивала баба.
– Она у тебя грамотная будет; будет уметь читать и писать, сосчитать, когда что нужно, письмо написать...
Горничная фыркнула себе в руку.
– Какая ты... Странная! Что ж тут смешного? – вспыхнув, заметила Марья Николавна.
– Ох, уж и не знаю... – говорила баба, улыбаясь и посматривая на горничную.
– Чего ж тут не знать? Это очень просто, – зачастила Марья Николавна.
– Ох, нет. Ох, уж не замай же она... Нет, уж помилуйте, сударыня!
– Да отчего же?
– Нет, уж сделайте божескую милость, – низко кланяясь, говорила баба. Что с нее взять? Малый робенок.
Баба придерживала девочку, как будто у ней кто-нибудь хотел ее отнять. Девочка вдруг заревела.
– Ты, может, боишься, что ей здесь будет нехорошо?
– Нет, уж помилуйте, сударыня! Одна она у меня, девочка-то. Коли так, уж легче же я курочку вам принесу за лечение.
Марья Николавна молча постояла перед бабою, грустно улыбнулась, посмотрела на нее и сказала:
– Не надо. Ни курочки, ни девочки твоей мне не надо. Успокойся! – и ушла опять в свою комнату.
Немного погодя она вышла на крыльцо с зонтиком в руке и отправилась в людскую.
В людской сильно пахло щами и горячим ржаным хлебом, который лежал на лавке, прикрытый полотенцем. У окна сидел кучер и курил трубку; стряпуха собралась было разуваться и поставила одну ногу на скамейку; по полу, отрывисто чавкая, бродил поросенок; рядом с кучером, на лавке же, сидела двухлетняя девочка и ковыряла большою деревянною ложкою в пустом горшке, из которого всякий раз шумно вылетали мухи.
Кучер говорил девочке, дотрагиваясь до нее трубкою:
– Грушка!
– Мм! – с неудовольствием отзывалась девочка.
– Это у тебя что?
– Ммм!..
– Что это у тебя?
– Мм-ма-а! – кричала девочка, хлопая ложкою по горшку.
– Что ты, охальник, к робенку-то пристаешь! – кричала стряпуха.
В это время вошла Марья Николавна. Кучер встал и спрятал трубку за спину, стряпуха тоже встала и обдернулась. Марья Николавна поклонилась им, посмотрела вокруг и сказала:
– Как тут пахнет!
Кучер со стряпухою ничего не ответили. Марья Николавна подошла к девочке, погладила ее по голове и спросила:
– Это Груша?
– Грушка-с, – кланяясь, подтвердила стряпуха.
– Мм. Маленькая, – Вполголоса произнесла Марья Николавна, постояла еще несколько минут, взглянула на печку и заметила, что тараканов много.
– Довольно-с, – сказал кучер.
– Вы хоть бы выводили их.
– Выводили-с, – ответила стряпуха.
– Ведь это для себя же, – добавила Марья Николавна.
– Это справедливо, – подтвердил кучер. – Насчет чистоты ежели.
– Бог их знает. Уж и не знаю, что с ними делать, – говорила стряпуха, с сокрушением глядя на тараканов.
– Варом нет лучше, – заметил кучер, подходя к печке.
Сказав это, он сбросил одного таракана на пол и раздавил его ногою.
– До смерти не любит, как ежели его ошпаришь, – ту ж минуту помирает.
– Ну, да, – рассеянно сказала Марья Николавна. – А где столяр? – вдруг спросила она.
– Да никак они там, с Иван Степанычем, скрыпку, что ли то, налаживают, – ответила стряпуха.
– Какую скрыпку? Клетку строют для чижа, – сказал кучер.
– И то, мотри, клетку, а я скрыпку, – поправилась стряпуха.
– В сарае балуются, – добавил кучер.
Марья Николавна вышла на двор и послала кучера за столяром.
Пришел столяр, скинул с головы ремешок и поклонился.
– Послушай, – сказала ему Марья Николавна, – ее можешь ли ты сделать стол?
– Что ж, это можно-с, – подумав, ответил столяр.
– Простой, понимаешь, совсем простой.
– Слушаю-с. А сколь велик будет стол?
– Да вот этак, я думаю.
Она показала зонтиком на земле.
Столяр поглядел и сказал:
– Ничего. Это можно-с.
– И еще две скамейки такие, длинные.
– И это все ничего, бочкa, значит, в наград 2.
– Ну, я это не понимаю.
– Все дюйма полтора толщины доски потребуются, – говорил столяр, показывая два пальца.
После того Марья Николавна прошла во флигель, где жил Рязанов, и велела там очистить одну пустую комнату, всю заваленную разным хламом; а сама отправилась по дороге к селу.
Солнце пекло; она шла скоро, слегка шмыгая платьем, и прищурясь смотрела вперед. Неподалеку от церкви попался ей старый, проживавший в селе мещанин. Он шел с мельницы, с удочками на плече, и нес на веревочке пескарей.
– Мое вам почтение, сударыня, – сказал он, низко кланяясь.
– Ах, здравствуйте!
– Гулять изволите?
– Да.
– Очень прекрасно-с.
– Вы, кажется, рыбу ловили?
– Что делать, сударыня, – большую охоту имею.
– Семейство ваше как?
– Благодарю моего создателя, – слава богу-с.
– Дети ваши что делают? Старший где?
– Учится-с.
– Где же?
– Комзино село изволите знать? Ну вот-с, в мальчиках у купца в лавочке. Сам пожелал Федю моего у себя иметь, призывает. Приходим. – Какое, говорю, будет ваше положение? – а наше положение, говорит, будет вот какое: на первый раз, говорит, мы ему ничего не положим; а там посмотрим, ежели, говорит, будет стараться, тогда что положим. – Подумали, подумали мы с супругой: что ж, нечeм ему баловаться – вешаться, незамай же он учится. Так и отдали.
– Ну, а младший?
– Материн баловник. Махонький дома пока при матери-с. Тоже учится, родителей утешает.
– Кто же его учит?
– Сама-с.
– И охотно учится?
– Охотник смертный. И тепериче, доложу вам, не то чтобы бить, а даже то есть пальцем не трогаем.
– Как же вы делаете?
– Пряником-с. Пряником, и кончено дело-с. Возьмет это мать в руки пряник. "Ну-ка, говорит, Миша, прочитай богородицу!" и ту ж минуту садится, книжку берет, молитву читает. И так это чудесно мать приучила, занялся; верите ли, в одну неделю всю азбуку понял.
– Вот как. Прощайте!
– До приятного свидания-с.
Марья Николавна пошла дальше. На селе было совсем пусто; старухи, сидевшие у ворот, вставали и низко кланялись ей издали.
Под одним амбаром лежала куча ребятишек, тут же прыгала привязанная за ногу галка. Марья Николавна заглянула под амбар и спросила:
– Что вы тут делаете?
Ребятишки притаились. Она нагнулась еще ниже, поглядела на них – они стали прятаться друг за друга.
– Приходите ко мне ужо, я вам гостинцев дам, – ласковым голосом сказала она им.
Молчат.
– Придете, что ли? Зачем вы галку-то мучите? – спросила она, не дождавшись ответа.
Из-под амбара кто-то дернул за веревку, галка закричала и, ковыляя на одной ноге, скрылась под амбаром.
Марья Николавна постояла еще немного, вздохнула и пошла. Она остановилась у священнического дома и хотела отворить калитку; на дворе залаяла собака, но калитка была заперта изнутри и не отворялась.
– Кто там? – недовольным голосом спросил батюшка со двора.
– Это я, Марья Николавна.
– Ах, извините, сударыня! Пожалуйте!
Батюшка был в одном полукафтанье, с засученными рукавами; он заторопился и, продолжая извиняться, ввел Марью Николавну в горницу.
– Я к вам только на минуту, – говорила она входя. – Здравствуйте, матушка!
Матушка поклонилась и вдруг бросилась сметать со стола.
– Я вам, кажется, помешала.
– Нет, ничего-с. Помилуйте! За честь почту, что удостоили. А я, признаться, тут по хозяйству, было... Коровке вот бог дал, – отелилась; ну, я, знаете, сам... Все тут: и хозяин и бабушка. Ха, ха, ха! Что делать?
Марья Николавна улыбнулась.
– При народе-то, знаете, немножко неловко, – вполголоса прибавил батюшка. – Так как, можно сказать, служитель алтаря, ну, оно, знаете, странно несколько. Соблазн для простых людей.
– А я было к вам за делом, батюшка, – начала Марья Николавна.
– Самоварчик не прикажете ли? – спросила матушка.
– Нет, нет; благодарю вас. А я вот что, батюшка...
– Что вам угодно, сударыня? Вы извините меня, ради бога, что я так. Сейчас рясу надену.
– Зачем же это? Не беспокойтесь.
– Нельзя же-с. Все, знаете, приличие требует.
Батюшка сходил за занавеску, надел рясу, пригладил волосы, кашлянул, наконец вышел и сказал:
– Еще здравствуйте!
– Я, батюшка, к вам поговорить пришла, – торопливо начала Марья Николавна. – У нас тут в селе школа есть.
– Да-с.
– Там ведь крестьянские дети учатся. Так я вот что придумала: мне бы самой хотелось их учить.
– То есть как-с?
Батюшка откинулся назад и прищурился.
– Да так просто учить читать, писать; ну, вообще, что сама знаю: географию там, арифметику?..
– М-да-с, – размышляя, говорил батюшка. – Что же-с? Это как вам угодно. Конечно...
– Вот видите ли, мне хочется занятие найти; а то ведь я что же? Я ничего не делаю. Так все равно время... А тут по крайней мере польза.
– Без сомнения, – говорил батюшка, глядя в пол.
– Ну, и девочек я могла бы рукодельям учить... Все-таки хоть что-нибудь.
– Конечно, конечно-с. Только вот изволите видеть... Теперь у нас этим самым делом писарь заведует. Человек он небогатый; ну, а крестьяне тоже много дать не могут: мучки там или крупиц, кто что.
– Ах, да ведь я, разумеется, даром буду учить, – перебила его Марья Николавна.
– Нет-с, я насчет писаря-то, что ему-то оно, знаете, помощь, как бедному человеку; ну, а ежели они у вас будут учиться...
Марья Николавна задумалась было, но сейчас же спохватилась и сказала:
– Да. Но это ничего. Ему можно заплатить. Это ничего.
– Дело ваше, – сказал батюшка и развел руками.
Посидев еще немного, Марья Николавна встала и ушла.
– Ишь ее разбирает, – говорил батюшка, снимая рясу.
– Ты про кого? – не расслушав, спросила матушка.
– Да все про нее же.
– Что про нее?
– Зуда, говорю.
– О!
– А это все тот жеребец настроивает, он; непременно.
– Уж это как бог свят.
Вернувшись от батюшки, Марья Николавна зашла опять во флигель и остановилась в дверях; стряпуха, засучив платье, ходила на четвереньках по комнате и мыла пол. Марья Николавна постояла немного, осмотрела стены, велела открыть окно и вошла в контору.
– Газеты привезли? – спросила она, входя в контору.
– Чего-с? – крикнул Иван Степаныч, высунувшись в одном жилете из своей каморки, и опять спрятался.
