Текст книги "Трудное время"
Автор книги: Василий Слепцов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
– Писчей бумаги! – спрашивает Рязанов.
– Есть. Пожалуйте! Алексей, покажи бумагу! Ходите, я вздавал. Вы зачем, Иван Степаныч?
– Бросьте вы карты-то! Что в самом деле!
– Погодите! Игра тут у нас идет. Третий день хороводимся. Да чего вам требуется? Черви.
– Нашатырь есть у вас?
– Вам на что? Вали! Вали!
– Для экономии.
– Это моя восьмерка. Что ты врешь? Для экономии?
– Да. Ну что же, есть, что ли?
– Это нашатырь-то?
– Да.
Лавочник пристально смотрит себе в карты и говорит:
– Нда. Вот что! Для и-кано-омии. Так, так. Самая подлецкая игра. Без двух. А нашатырю, похоже так, что нету. Ну, вздавай! Еще чего-с?
– Да будет вам играть!
– Ну!
– Сургуча две палочки.
– Есть. Алексей, подай сургуча две палки конторского. Иван Степаныч, садитесь с нами играть!
– Ну вас!
– Что ж такое? Мы на орехи.
– И на орехи не стану.
– Экие скупые! А у вас непременно деньги есть. Мое почтение! – говорит лавочник кучеру.
Кучер молча подходит к прилавку и глядит на полки с товарами.
– Вам что? – спрашивает лавочник.
– Идей-то у вас тут была, я гляжу, зеркила такая, круглая?
– А вон она.
Кучер берет зеркало и глядится в него. Письмоводитель роется в ящике с пряниками.
– Хороши, уж хороши! И глядеться нечего, – дружески говорит кучеру лавочник.
– Нельзя, – отвечает кучер. – Влюбиться хочу.
– Не говорите! Уж мы сейчас видим, который человек в веселом духе. Это горничная-то? Хм. Девочка ничего.
– Девка убедительная. Одно слово, чего извольте.
– Так, так.
– Беспременно надо влюбиться. Типерь, главная вещь, как-никак расстараться песенник достать.
Входит мужик.
– Денис Иваныч!
– Что ты?
– Отпустите!
– Дугу оставь!
– Как же я без дуги поеду? – Помилуйте!
– А мне что? Вас, чертей, жалеть нечего. Ну да ладно: бери дугу, скидавай зипун!
Мужик молчит, и все молчат, смотрят на него.
– М... Вот что, – про себя говорит мужик.
Молчание. Письмоводитель на прилавке раскалывает гирею орех.
– Так-то, – произносит мужик и чешет в затылке. Одно плечо у него начинает понемногу опускаться, зипун сползает с плеча...
Остановка.
– Скидавай! Скидавай! Нечего. Нынче, брат, не зима, не озябнешь.
Мужик вздыхает и шевелит губами, потом молча, потихоньку стаскивает зипун, бережно кладет его на прилавок и молча, в одной рубахе уходит.
– Ну, вздавай, – говорит писарю лавочник. – Нет, я говорю, – подбирая карты, говорит лавочник.
– Да.
– Я говорю, эти мужичонки подлыи... Типериче, как вы полагаете, сколько у меня за ними денег пропадает? Сейчас провалиться. Пас. Я за него подушные 2 заплатил.
– Дела, – с орехом во рту, произносит письмоводитель.
– Вот по этой причине они мне все и подвержены. Ходи!
– Ну вас совсем! Прощайте! – говорит письмоводитель.
– До приятного свидания.
Вернувшись с базара, гость и письмоводитель расстались. Письмоводитель пошел в контору, а гость отправился в дом. Проходя по двору, он увидел у крыльца несколько баб и мужиков. В дверях стояла молодая женщина в утреннем капоте и внимательно осматривала у одного мужика палец.
– Кто это? – спросил гость у лакея.
– Барыня.
– Гм.
Гость подошел к крыльцу. Женщина, стоявшая в дверях, несколько растерялась, но сейчас же переломила себя и еще внимательнее припала к мужичьему пальцу.
– Погоди, вот я тебе спуску дам, – сказала она и вдруг вскинула глазами на гостя: он стоял прямо против нее и пристально смотрел ей в лицо. Он поклонился, она тихо сказала: "Здравствуйте" и уже совершенно твердо продолжала говорить с мужиком:
– Да нет ли у тебя занозы?
– Кто ее знает. Нет, мотри, вряд.
– Так ты приложи вот это на тряпочку, а дня через два опять приходи сюда!
– Сюда опять притить – понаведаться?
– Да, да, сюда опять приди!
– Ладно, приду.
– А у тебя что?
На пороге стоял мужик на вид толстый, но бледный, и тяжело дышал.
– Чем ты нездоров?
– Я, матушка, всем нездоров, хвораю давно.
– Что же ты чувствуешь? Знобит, что ли, тебя?
– Нету; знобу такова нету; ну и поту настоящего в себе не вижу.
– А ешь хорошо?
– Какo хорошо! В неделю вот эдакой чашечки кашицы известь не могу. Брюхо-то у меня – ишь ты! – опухло. Хошь вшей на нем бить, так в ту же пору.
Гость взглянул на хозяйку: на лице у ней чуть-чуть передернуло один мускул, и опять все стало покойно, только она сейчас же торопливо спросила:
– Простудился ты, должно быть?
– Не знаю, родима, простудился ли, нет ли. Нет, так, должно, эта хворь пристала, с ветру. Утром встал, оглядел в себе ноги: настоящие колоды, опухли. И зачало меня дуть, зачало дуть, пуще да пуще...
– Оглядел в себе ноги... – вполголоса повторил гость. – До этих пор он не знал, что у него ноги есть.
Хозяйка взглянула на гостя, сначала серьезно, потом как-то нерешительно улыбнулась и опять сделала серьезное лицо.
Гость постоял еще немного и пошел в дом. Он застал Щетинина в кабинете с газетою у окна.
– Я к тебе заходил, – сказал Щетинин, – Да мне сказали, что ты ушел куда-то.
– Да, я гулять ходил, – сказал гость, садясь на диван. – Ты рано встаешь?
– Часов в пять сегодня встал, проехался по хозяйству.
– Так ты не на шутку хозяйничаешь?
– Какие тут шутки! Нельзя, брат, нельзя.
– Да, – как будто размышляя, сказал Рязанов и потом прибавил: – Зверь такой есть – бобр, зверь речной, обстоятельный зверь; ходит не спеша, все как будто о чем-то думает; шуба на нем дорогая, бобровая и лицо точно у подрядчика. Так вот у этого зверя страсть какая? – Все строить. Поэтому он так и называется, бобр-строитель, castor fiber. И теперь куда хочешь ты его посади, хоть на колокольню, дай ему хворостку, он сейчас начнет плотину строить. Вот он может о себе сказать, что ему без этого уж никак нельзя.
– Ну, да. Да что с тобой говорить: у тебя все смех. Пойдем-ка, брат, лучше чай пить. Вон и хозяйка пришла.
В столовой зашуршало женское платье и загремели чашки. Гость и хозяин вошли в столовую.
– Вот, рекомендую тебе, – сказал Щетинин жене, – друг и гонитель мой Яков Васильич Рязанов. Позвольте вас познакомить.
Хозяйка остановилась на минуту с чайником в одной руке и протянула гостю другую.
– Да уж мы виделись, – сказала она мужу.
– Когда?
– Я сейчас застал Марью Николавну, – сказал гость, – там на крыльце недугующих исцеляла.
Марья Николавна слегка улыбнулась, но вслед за этим наморщила брови и сейчас же привела лицо свое в порядок.
– А вам это смешно? – спросила она, наливая чай, и понемногу начала краснеть.
– Нет, не смешно.
– Скажи пожалуйста, – спросил Щетинин, положив руки на стол.
– Что это у вас в Петербурге все так, что вы не можете ни о чем серьезно говорить?
– Нет, не все, – совершенно серьезно сказал Рязанов и стал размешивать чай.
Помолчав немного, он как будто про себя повторил:
– Не все, – и, рассматривая что-то в стакане, продолжал: – Нет, есть и такие, которые обо
всем серьезно говорят. И даже таких гораздо больше. Я как-то одного встретил на улице, – я в баню шел, – "пора, говорит, нам серьезно приняться за дело". Я говорю: "Да, говорю, пора, действительно, говорю, пора. До свиданья". – "Куда же вы?" – говорит. "А в баню, говорю, омыться". – "Да, говорит, у вас все шутки. Я серьезно..." Ну, что же делать? – Вдруг спросил Рязанов, поднимая голову. – Ведь я тоже серьезно ему отвечал, а он говорит: шутки.
– Что ты рассказываешь... – начал было Щетинин, но Рязанов продолжал:
– Нет, ведь это глядя по человеку. Один и серьезно говорит, а все кажется, что он это так, шутит; а вон Суворов пел петухом, однако все понимали, что он в это время какую-нибудь серьезную каверзу подстроивает.
Марья Николавна пристально смотрела на гостя из-за самовара.
– Нет, в самом деле, – заговорил Щетинин, – я замечал, что Петербург как-то совсем отучает смотреть на вещи прямо, в вас совершенно исчезает чувство действительности; вы ее как будто не замечаете, она для вас не существует.
– Да ты это насчет выкупных операций 3, что ли? – спросил Рязанов.
– Нет, брат, я о другом говорю. Я говорю о той грубой действительности, которая нас окружает и дает себя чувствовать на каждом шагу.
– Ну, еще это бог знает, – ответил Рязанов, – Кто ее лучше чувствует. Всякому кажется, что он лучше.
– Поживи-ка, брат, здесь да погляди на нас, чернорабочих, как мы тут с сырым материалом управляемся; может, взгляд-то у тебя и изменится. Так-то, друг, – прибавил Щетинин, хлопнув гостя по коленке.
– Может быть, – улыбаясь, отвечал Рязанов.
– Что ты смеешься? Ты погляди, вот я тебе покажу, что это за люди, с которыми нам приходится иметь дело.
– Да.
– Вот ты тогда и увидишь, что мы должны мало того, что помогать им, но еще убеждать и упрашивать, чтобы они нам позволили им же быть полезными.
– Да. Как это Гамлет говорит? – "Нынче добродетель должна униженно молить порок, чтоб он позволил ей..." 4
– Да, брат, униженно молить порок... Я серьезно говорю. Если взялся за дело, так уж не до иронии.
– Какая тут ирония? Это уж филантропия, а не ирония.
– Ну, я не знаю, как это называется, а что вот меньший брат ко мне идет, это я знаю, – говорил Щетинин, глядя в окно.
– И еще знаю, что сейчас он будет просить, чтобы я ему телушку его отдал, а я не отдам.
– Почему же? – спросила Марья Николавна.
– А потому, что так нужно.
Щетинин наскоро допил стакан и вышел в переднюю. Дверь из столовой осталась незатворенною.
– Здравствуй! Что тебе нужно? – спросил он у мужика, вошедшего в то же время из сеней.
Мужик поклонился.
– К вашей милости...
– Зачем?
– Да все насчет того дела. Батюшка, Ликсан Василич!
Мужик стал на колени.
– Это ты все о телушке пристаешь? Встань, братец, встань! Как тебе не стыдно? Сколько раз я вам говорил, что это скверно. Я с тобой и говорить не буду, пока ты не встанешь.
Мужик встал.
– Ну, слушай! Пойми, что мне твоих денег не нужно, я от этого не разбогатею. Я беру с тебя штраф для твоей же пользы; для того, чтобы ты был вперед осмотрительнее, зря не распускал бы скотины. Сами же вы благодарить будете, что вас уму-разуму учат.
– И так много довольны, батюшка, Ликсан Василич. Благодарим покорно!
– Ну, вот видишь! Понимаешь теперь, что это для твоей же пользы?
– Понимаем-с.
– Ну, а коли понимаешь, стало быть и толковать нечего. Я тебе покажу, что лишнего ни одной копейки с тебя не требуют. Вот расписание, видишь? Печатное расписание от министра, сколько следует брать за потраву. Вот за корову, с первого июня по первое июля – рубль пятьдесят копеек...
– Тэк-с.
– Да за прокорм за трои суток по двадцати копеек, – шестьдесят копеек; всего: два рубли десять копеек. Так ведь?
– Это так точно.
– Пожалуй, на счетах прикинуть можно.
– Нет, что уж прикидывать.
– Ну, так чего же ты еще от меня хочешь?
– Мы ничаво... А как теперь насчет того, тыись, пуще сумляваемся, что быдто не по-суседски...
– Не по-суседски! Да ведь я тебе говорил.
– Это так-с.
– Закон. Понимаешь? – Закон.
– Слушаю-с.
– Так что ж я могу сделать? Ну?
Мужик молчал. Из столовой Рязанов, положив бороду на спинку стула, смотрел на эту сцену; Марья Николавна задумчиво катала из хлеба шарики.
– Прикажите за себя вечно бога молить, – вдруг сказал мужик и опять упал на колени.
Щетинин плюнул и ушел. Мужик еще несколько минут постоял на коленях, поглядел, поглядел, вздохнул и пошел по двору шаг за шагом, держа шапку в обеих руках.
– Ну что? Как меньший брат? – спросил Рязанов.
Марья Николавна заперла сахарницу и вышла в другую комнату. Щетинин походил из угла в угол, отворил окно.
– Черт знает, духота!.. Свинья – меньший брат, вот что я тебе скажу.
– Нет, я вижу, ты еще не умеешь молить порок, чтобы он тебе позволил... Оштрафовать себя, – сказал Рязанов, сидя за столом.
– Такая дрянь мужичонка! – продолжал между тем Щетинин.
– Когда ему что-нибудь нужно от меня, – ходит, клянчит, ноги целует, а случись так, что мне понадобится купить у него десяток яиц, так он готов рубашку снять.
– Это основательно. Ну, а другие-то как? – Хорошие?
– Если правду сказать, так и другие тоже со всячинкой; да не в этом дело. Мы сами виноваты. Нужно внушить им больше доверия; нужно, чтобы мы сами к себе были построже, тогда и они будут...
– Дешевле брать за яйца. Вероятно.
– Нет, будут строже к себе.
– Да будут ли?
– Конечно, будут.
– С какой стати?
– А с такой стати, что сами увидят.
– Что?
– Да что так лучше.
– А сам-то ты веришь, что так лучше будет?
– Еще бы! Что ты на меня смотришь? Какой же бы я был работник, если бы не верил в успех того дела, для которого работаю?
– То есть это – уверенность в невидимом, как бы в видимом 5, и в желаемом и ожидаемом, как бы в настоящем. Да, это приятно.
Щетинин, ничего не отвечая, стоял у окна и задумчиво смотрел на двор, потом, опомнившись, сказал:
– Да! Там постройка, – нужно съездить. Маша!
Марья Николавна вошла в столовую. Рязанов отправился на балкон.
– Я еду теперь, – говорил Щетинин жене, – тут придет ко мне баба, так ты... Поговори с ней!
– О чем же поговорить?
– Да она там тебе все это скажет сама. Ну, увидишь.
– Хорошо.
– Ты с ней хорошенько поговори. Знаешь, как ты хорошо-то говоришь.
Марья Николавна улыбнулась.
– А разве я когда не хорошо говорю?
– Нет; всегда, всегда. Умный ты мой! Ну, целуй меня!
К крыльцу подали беговые дрожки.
Рязанов стоял на балконе и смотрел в сад.
Прямо против него сквозь зеленую чащу акаций виднелась старая с провалившеюся крышей беседка, вся заросшая репейником и крапивою; дальше яблони цвели. За садом белела колокольня, а потом всё луга, воды, сверкающие на солнце, зеленые холмы и опять луга. В саду становилось жарко; только из кустов время от времени налетали тихие струи пахучей прохлады, вместе с торопливым щебетаньем притаившейся под кустом малиновки. Рязанов постоял на балконе и пошел бродить по саду. В одной аллее попался ему старик садовник, в белой рубашке, с белою бородою и с пучком салата под мышкою. Садовник снял картуз и низко поклонился. В кустах мелькнуло загорелое детское лицо со стручком во рту, но исчезло сейчас же, как только Рязанов взглянул на него; вслед за этим раздался по саду писк – и пятеро ребятишек кинулись со всех ног в малинник. Позади всех бежала отставшая от прочих маленькая девочка, плача и крича во все горло: – Ма-а-а. На пруду дворовая женщина полоскала белье. Заметив Рязанова, она подоткнула себе подол и, не оборачиваясь, поклонилась ему задом. Притаившиеся под берегом утки шумно бросились в воду...
Рязанов пошел было к себе во флигель, но в то время, как он проходил мимо дома, ему вдруг послышалось, что в сенях кто-то плачет. Он вошел на крыльцо. в сенях стояла Марья Николавна и разговаривала с крестьянскою бабою. Баба плакала, да и Марья Николавна имела расстроенный вид, но, желая скрыть свое смущение, она сказала Рязанову:
– Вот послушайте-ка, что она рассказывает.
Рязанов остался, но баба, не обращая на него никакого внимания, продолжала всхлипывать, говоря:
– Я ему баила: ты хушь бы людей-то постыдилси...
– Ну, а он-то что же? – спросила Марья Николавна.
– А он бат: чаво, бат, мне их стыдиться? Я, бат, перва у те косу всю вытаскаю, посля и зачну стыдиться.
– Мгм, – сделал Рязанов.
– Да уж что, сударыня, – продолжала баба, сморкаясь в рукав,
– Что уж говорить! Наше дело, известно, круг робятенок убиваисси, а им что? Озорство только у него на уме одно, мудрить над нашей сестрой. Ишь они мудрецы какие!
– За что ж он тебя бьет, я все-таки не понимаю, – сказала Марья Николавна.
– За что? – перепросила баба.
– Захотели вы, сударыня, у мужика понятия. Нешто он скажет, за что. Яму баба все одно вот – тьфу. Под руку подвернулась – хлоп. Уйди, говорит, ты от меня, постылая!..
Баба нагнулась и концом фартука утерла слезы.
– На кой, говорит, ты мне ляд таперя? Не видал нешто я дохлых-то. Только, говорит, ты на то и годисси – ворон пужать.
– Он тебя не любит, – тихо заметила Марья Николавна.
– Как не любить! Чаво ж яму еще? Я, чай, яму не чужая. Любить! Известно, где яму меня любить. Вон у меня грудь заложило, ни поднять, ни что. Что ж, нешто я этому рада, что я чижолая.
– Да-а! Вот оно что, – сказал Рязанов и пошел во флигель.
К обеду вернулся Щетинин с хутора, весь в пыли, усталый; снял галстух, выпил рюмку водки и молча сел за стол.
– Ну, что постройка – идет? – спросила его Марья Николавна.
– Идет, – нехотя ответил Щетинин. – Измучился я, как собака, – немного помолчав, сказал он и положил ложку на стол. – Такие скоты эти плотники! То сделали, что теперь нужно опять нижние венцы подымать. Они, знаешь, их не переметили как следует и перепутали; ну, и вышла такая гадость, что смотреть скверно: одно бревно так, другое эдак. Самый лучший лес у меня тут был наготовлен, они его весь испакостили. Теперь понимаешь, какая работа опять сызнова перекладывать весь сруб! Черт их возьми! Уж я их ругал, ругал... Мошенники!.. Ах, я и забыл, что ты здесь сидишь.
– Ничего, не стесняйся, – ответил Рязанов, продолжая есть.
– Нет, в самом деле, изо всякого терпения выводят.
– Ну, конечно, – заметил Рязанов.
– Посуди ты сам, – продолжал Щетинин, – Я им плачу почти вдвое, нежели сколько бы они получили у другого; потом, кроме того, мои харчи, и притом жалованье плачу помесячно.
– Да.
– Пришли ко мне оборванные, в ногах валяются: отец родной, есть нечего, дай работы! Ну, сжалился, взял их, одел, обул, за двоих подушное внес, вперед дал по целковому...
– И такая неблагодарность!..
– Нет, ведь что же? Стараешься, в самом деле. Уж, кажется, я ли для них не старался; а они вон какую штуку со мной сыграли. Они ведь этого и знать не хотят, что я по их милости убытку пятьдесят целковых понес. Далеко, видишь ли ты, бревна лежат, так им лень таскать. А? Как это тебе нравится?
– Нехорошо. Это с их стороны неблагородно, – сказал Рязанов, утирая салфеткою рот.
– Нет, серьезно?
– Чего ж тут. Понятное дело, что такого поступка одобрить нельзя.
– Ну, вот видишь. Так теперь ты скажи, имел ли я право назвать их мошенниками?
– Нет; мошенниками называть их ты права не имел.
– Почему?
– А потому, что этого тебе законом не предоставлено. Мало бы ты чего захотел. Этого нельзя. Ведь они уж вышли из крепостной зависимости?
– Вышли.
– Ну, так как же? Нельзя. Личное оскорбление. А вот к становому 6 – это другое дело.
– Я этого вовсе не желаю.
– А не желаешь, тогда лучше всего прямо войти с жалобою к посреднику, дабы повелено было на основании и так далее. Вот это уж всего вернее и... Приличнее, чем ругаться-то.
– Ах, да нет. Ты это...
– Ты думаешь, не взыщут? Нет, брат, теперь уж не те порядки пошли. Всё до последней копейки взыщут.
– Что ты говоришь!..
– Не отвертятся, не беспокойся.
Марья Николавна все время с напряжением следила за разговором и беспокойно взглядывала то на Рязанова, то на мужа; наконец, она не выдержала и, краснея, спросила взволнованным голосом:
– Да разве это хорошо – жаловаться в суд?
– А вы находите, что нехорошо? Почему же-с? – добродушно спросил Рязанов.
– А потому что... Их там наказывать будут... Я не знаю...
– Ну, так что же-с?
– Как – ну, так что же? Их посадят в тюрьму... Вообще это...
– Может быть, и посадят. Если увещания не подействуют и мерами кротости нельзя будет их склонить...
– Но ведь они бедные. Вы забываете... Откуда же они возьмут пятьдесят рублей?
– Ежели наличных денег не имеют, то, может быть, окажется движимость, скот.
– Ну, и...
– Продадут-с. Что ж им в зубы-то смотреть.
– Да ведь это я не знаю, что такое... Это варварство!..
– Очень может быть-с.
– Так как же вы предлагаете такие средства?
– Я никаких средств не предлагаю, я только напоминаю.
– Что же вы напоминаете?
– Я ему напоминаю его обязанности. Всякое право налагает на человека известные обязанности. Пользуешься правом, – исполняй и обязанности.
– Какие обязанности? Вы ему напоминаете, что он может, если захочет, злоупотреблять своим правом.
– Нисколько-с. Напротив; я ему напоминаю только о том, как следует благоприобретать, а злоупотребляет уж это он сам.
– Разве это злоупотребление, если он прощает этих плотников?
– А вы как же думали? Конечно, злоупотребление. Если бы он один только пользовался правом карать и миловать, тогда бог с ним, пусть бы его делал, что хотел. Если ему бог дал такую добрую душу, так что ж тут разговаривать. Хочешь идти по миру, ну и ступай. Но вы не забывайте, что нас много, что он, оставляя безнаказанными этих плотников, поощряет их на новые мошенничества и подает гибельный пример. А от этого мы все страдаем: он портит у нас рабочие руки.
Щетинин задумчиво смотрел в тарелку и водил по ней вилкою.
– Ну, хорошо еще, – продолжал Рязанов, – что я вот могу жить так, ничего не делая; но если бы я был рабочая рука, да я бы... Я бы непременно испортился. Я бы сказал: а! Так вот что! Стало быть, можно делать все, что хочешь. Пошел бы в кабак – эй, братцы, рабочие руки, пойдемте наниматься в работу! Сейчас пошли бы мы, нанялись к кому-нибудь сад сажать, набрали бы денег вперед, потом взяли бы насажали деревья корнями вверх, а дорожки все изрыли бы и ушли. Ищи нас! Что ж, разве это хорошо?
– Бог тебя знает, – наконец сказал Щетинин, – для чего ты все это говоришь.
– А для того и говорю, что не хочу тебя лишить дружеских советов. Вижу я, что друг мой колеблется, что ему угрожает опасность, что он может сделаться жертвою собственной слабости, да и нам всем напакостит; ну, вот я и не могу удержаться, чтобы не напомнить ему; я говорю: друг, остерегись, не поддавайся искушению, не поблажай беззаконию, ибо оно наглым образом посягает на нашу собственность. Священное право поругано, отечество в опасности... Друг, мужайся, говорю я, и спеши препроводить обманувшие тебя рабочие руки в руки правосудия...
Щетинин засмеялся, Марья Николавна нерешительно улыбалась, а лакей, стоя поодаль с чистою тарелкою в руке и насупившись, исподлобья посматривал то на того, то на другого и, по-видимому, ничего не мог понять.
– Вот ты говоришь, препроводить, – начал Щетинин, – Ну, хорошо; а что бы ты сказал, если бы я в самом деле так поступил?
– Чтo бы я сказал? Я сказал бы: вот примерный хозяин! И гордился бы твоею дружбою. И еще бы сказал: это человек последовательный; а лучшей кто бы мог хвалы тебе сказать?
– Так-то оно так, – со вздохом сказал Щетинин, – Да... Да нет, брат, я нахожу, что в некоторых случаях надо поступать непоследовательно. Маша, налей-ка мне квасу!
– Да. Ну, это как ты хочешь. Разумеется. Я тебя принуждать не буду; только уж...
– Да нет, видишь ли, – перебил его Щетинин, – штука-то в том, что в практическом деле такая строгая последовательность невозможна. Этого нельзя и требовать.
– Ну, да. С нас нельзя требовать, а с плотников можно. Это так.
– Нет, неправда. Этого и сравнивать нельзя.
– Почему же?
– А потому, что прежде всего у них нет никакой определенной цели, к которой бы они стремились.
– Вот что! Из чего же ты это заключил, любопытно знать?
– А из того, что я вижу всякий день.
– Например?
– Они только о том и стараются, чтобы как можно меньше работать и в то же время как можно больше получать.
– Мм. Что ж, это, по-моему, цель довольно определенная. Какой же тебе еще? Ты ведь, кажется, говорил, что у них нет никакой?
– Да разве это цель?
– Что же это такое?
– Это так, черт знает что, какое-то бессознательное стремление.
– Стремление! Стремление обыкновенно предполагает и цель. Ну, да хорошо, положим, стремление, и притом бессознательное. К чему же они стремятся? К тому вот, как ты говоришь, чтобы как можно меньше работать и как можно больше получать. Ты находишь, что это стремление нехорошее. Ну, а теперь позволь тебя спросить, ты сам-то к чему же стремишься? К тому, чтобы как можно больше работать и как можно меньше получать? Так, что ли?
– Н-не...
– Ну, так что ж тут разговаривать еще! Стало быть, стремления-то у нас с ними одни и те же; разница только в том, что мы сознательно желали бы их приспособить к нашему хозяйству, они же, как все глупорожденные, бессознательно упираются и всячески стараются схитрить. Ну, а на этот случай у нас средства такие имеются для понуждения их, средства, к народным обычаям приноровленные. Вот в древние века нравы были грубые, – тогда и орудия, которыми понуждались глупорожденные к труду, тоже были неусовершенствованные, как то: исправники, становые и проч., теперь же, когда нравы значительно смягчены и сельские жители вполне сознали пользу просвещения, и понудительные меры употребляются более деликатные, духовные, так сказать, а именно: увещания, штрафы, уединенные амбары и так далее. Вот и хороводимся мы таким манером и долго еще будем хороводиться, доколе мера беззаконий наших не исполнится. Только зачем же тут церемониться-то уж очень, нюню-то разводить зачем, я не понимаю. Штука эта самая простая, и весь вопрос в том, кто кого; стало быть, главная вещь не конфузься...
– Убирай, – Вставая из-за стола, сказал Щетинин лакею.
III
Вечером, часу в осьмом, дня через два по приезде, шел Рязанов берегом реки. Песчаная дорога, по которой он шел, извивалась между кустами и вела на мельницу. По ту сторону круто поднимался каменистый обрыв, поросший красноватым орешником, вперемежку с мелким курчавым дубом. С отлогого берега видна была серая, изрытая дорога, смело вьющаяся в гору, зеленая крыша водяной мельницы и барская усадьба, до половины сидящая в зелени. Солнца уже не было, только крутой берег реки весь был залит красноватым светом. В кустах сильно пахло сыростью и камышом. Рязанов шел потихоньку, глубоко погружая ноги в похолодевший песок. Позади его зашуршали колеса, он оглянулся: в кустах двигалась лошадиная морда с дугой, дальше показался мальчик в большом картузе и наконец батюшка в зеленой рясе и в шляпе с широкими полями. Батюшка ехал в полевых дрогах и, поравнявшись с Рязановым, спросил:
– Никак опять за рыбой ходил? Ах, извините! ошибся. Представилось мне, что это конторщик, – говорил батюшка, снимая шляпу.
– Мое почтение, – сказал Рязанов.
– Добрый вечер. Да вы не к господину ли Щетинину? Так прошу покорно садиться. А я, признаться, тоже было хотел его повидать.
Рязанов сел. Поехали.
– Вы, верно, приезжие? Ну, так. А я гляжу, гляжу, что такое? – ошибся. Ха, ха, ха! Вот прекрасно! Из Саратова?
– Нет, из Питера.
– А. Столичные жители. Погостить вздумали в наши места?
– Погостить.
– Мгм. Прекрасное дело. Имя ваше?
– Иаков.
– Да, да. Иаков, брат господень. По отчеству?
– Васильич.
– Яков Васильич. Да. Ну, так как же, Яков Васильич, в Питере-то дом свой имеете?
– Нет, не имею.
– Мгм. Квартирку нанимаете?
– Нанимаю.
– Служите небось?
– Нет, не служу.
– Да. Не похотели?
– Не похотел.
– Что ж, конечно, не всякому. Капитал у себя имеете?
– Нет, не имею.
– Звания дворянского?
– Духовного.
– Ну?!
Батюшка обернулся.
– Так вот-с. Очень рад. Будьте знакомы.
Въехали на плотину. Около мельницы стояли лошади и мужики, обсыпанные мукою; вода глухо шумела в колесах, в пруду копошились утки; дроги попрыгивали по кочкам. Становилось темно; Рязанов сидел рядом с батюшкою; волосы от батюшкиной бороды развевало ветром, и во время разговора они беспрестанно попадали Рязанову в рот. Батюшка спрашивал между тем:
– По первому разряду кончили курс? В попы-то что ж не посвятились? Неужто невесты не нашли 1? А! Да; не похотели.
Дроги въехали на барский двор; у крыльца толпились мужики, перед ними стоял Щетинин с тетрадкою в руке и говорил, поднося одному из них к носу карандаш.
– Если я вам еще вот хоть эдакий прутик продам, так я себе позволю в глаза наплевать.
– Что ж, Ликсан Васильич! – заговорили мужики.
– Нет, голубчики; будет с меня, поучили уж довольно. А, здравствуйте, батюшка!
– Мое вам почтение, – говорил батюшка, входя на крыльцо и подбирая рясу. – Во имя отца и сына и святого... Что это, никак опять они вас тово... Обманули?
– Что уж тут!..
Щетинин махнул рукой.
– Скажите, пожалуйста! Да это крюковские. Вы крюковские, что ли?
– Они самые, – нехотя отвечали мужики.
– Ну, так. Знаю я их до тонкости. Как же. То есть такие, я вам скажу, в высшей степени
плуты.
Мужики равнодушно смотрели на батюшку, один кашлянул в шапку.
– Ты что там кашляешь? – Вдруг спросил батюшка. – Ты, любезный, от меня не скроешься. Вот извольте, – продолжал он, обращаясь к Щетинину, – с этим самым мужичком... Как тебя звать, Семеном, что ли?
– Семеном.
– Да, вот с Семеном-то с этим задумал я прошлый год пчел держать пополам. Соблазнил меня, мошенник. – согласился. "Согласен", говорю. А ты поди сюда! Куда ты прячешься? Ну, хорошо. Я еще говорю: "Смотри, говорю, Семен..." – "Будьте покойны!" прекрасно. Я, признаться, и понадеялся на него. Представьте, надул ведь! То есть так аккуратно надул, как лучше требовать нельзя. Вот этот самый мужичонка. Лицемер такой... Я господину посреднику на него жалобу принести хочу.
– Позвольте, батюшка, – начал было мужик.
– Не лги! Я знаю, что ты лжец. Да чево тут? В глазах обманул, в глазах. Ты, любезный, меня этим обидел до крайности: духовного отца своего обманул. А? Извольте радоваться.
– Идите чай пить, – выходя на крыльцо, сказала Марья Николавна.
Все собрались в столовой вокруг самовара: Марья Николавна намазывала масло на хлеб, Щетинин сел было за стол, но потом опять встал, взял записную книжку и начал что-то записывать; Рязанов барабанил пальцами по столу, батюшка молча рассматривал подсвечник.
– Дорого дали? – наконец спросил он Марью Николавну.
– Не знаю. Это вот он.
– Что такое? – глядя в книжку, спросил Щетинин.
– Подсвечники батюшка спрашивает.
– Дорого ли? – прибавил батюшка.
– Рублей пять, кажется, – скороговоркою ответил Щетинин.
– Искусно, – заметил батюшка, ставя подсвечник.
– Два рубли восемь гривен, да рубль семьдесят две, да полтина... бормотал про себя Щетинин.
– Какие ныне села богатые, – немного помолчав, сказал батюшка, но, не встретив ни в ком сочувствия, обратился к Рязанову:
– А у вас, Яков Васильич, там сено-то небось... Тоже, чай, покупаете когда?
– На что мне его?
– Стало быть, лошадок не держите?
– Нет, не держу.
– Да, да. Ну, муку-то всё покупаете. Почем мука-то у вас?
– А бог ее знает, почем она там, мука. Я в это не вхожу.
Марья Николавна улыбнулась.
– Что вы с ним, батюшка, об этих вещах разговариваете, – спрятав книжку в карман, заговорил Щетинин. – Ведь он... Вы думаете, он это знает что-нибудь. Он надо всем этим смеется.
Батюшка бросил на Рязанова беспокойный взгляд.
– Да я что ж... Ведь я не что-нибудь такое спросил... Обыкновенно... Что ж смеяться?.. Пожалуй, смейся.
– Вы его не знаете.
– Да нет, позвольте! Я ничего худого не говорил. Ведь если бы я спросил что-нибудь такое непристойное; а то ведь вот я при вашей супруге... Марья Николавна слышали; кажется, я довольно скромно спросил: почем, говорю, у вас в Санктпетербурге мука?
– Зачем ты нас с батюшкой хочешь поссорить? – сказал Рязанов. – Мы только что познакомились, а ты уж сейчас и вооружаешь его против меня. Это нехорошо.
