Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава XII

Шотландские девы, английские девы, Когда вы хотите счастливыми быть, Не надо идти за дома и наделы, А надо всегда за любовь выходить.

Семейные раздоры

Когда леди Эвелина вернулась в свои покои, Роза Флэммок последовала за нею, не спрашивая позволения, и предложила помочь ей снять длинную и широкую вуаль, но госпожа отклонила ее помощь.

– Ты слишком готова услужить, когда об этом не просят.

– Вы мною недовольны, госпожа? – спросила Роза.

– И имею на то причину, – ответила Эвелина. – Ведь тебе известно, в каком я затруднении, ты знаешь, чего требует от меня долг… И вместо того, чтобы помочь мне принести эту жертву, ты делаешь мой путь еще тяжелее.

– Если бы я смела наставлять вас, – сказала Роза, – он был бы легким, а вместе с тем прямым и честным.

– Что хочешь ты сказать? – спросила Эвелина.

– На вашем месте, – ответила Роза, – я взяла бы назад слова ободрения и даже почти согласия, которые услышал от вас барон. Слишком уж он важен, чтобы его любить; и слишком надменен, чтобы любить вас, как вы того заслуживаете. Обвенчавшись с ним, вы обвенчаетесь с раззолоченным горем, а быть может, узнаете не только печаль, но и позор.

– Вспомни, чем мы ему обязаны, – сказала Эвелина Беренжер.

– Чем обязаны? – сказала Роза. – Да, он рисковал ради нас жизнью, но ведь это делал также каждый из его воинов. Неужели я обязана выходить за каждого хвастливого петушка, потому только, что он вышел на зов боевой трубы? Не знаю, как понимают они свою честь, если не стыдятся требовать высшую награду, какую может дать женщина, только за то, что ее защитили в беде, а ведь это долг каждого рыцаря. Да что там рыцаря! Самый неотесанный мужик во Фландрии едва ли ожидал бы подобной благодарности за то, что защитил женщину, как и обязан всякий мужчина.

– А воля отца моего? – сказала Эвелина.

– Он наверняка справился бы о сердечной склонности своей дочери. Ни за что не поверю, – сказала Роза, – что покойный господин мой (да помилует Господь его душу!) стал бы в таком деле настаивать на своем наперекор вашему желанию.

– А мой обет? Роковой обет, так готова я назвать его… – вопрошала Эвелина. – Да простит мне Небо неблагодарность к моей заступнице!

– Даже это не убеждает меня, – сказала Роза. – Не может быть, чтобы Богоматерь Милосердия за свое заступничество требовала от меня выйти за человека, которого я не могу полюбить. Вы говорите, что на вашу молитву она ответила улыбкой. Идите, принесите к ее стопам ваши сомнения, и, быть может, она снова улыбнется вам. Или добивайтесь освобождения от обета. Ценой половины вашего состояния или даже ценой всего. Совершите паломничество в Рим, идите туда босая. Сделайте все, лишь бы не отдавать свою руку тому, кому не можете отдать также и сердце.

– Ты горячо убеждаешь меня, Роза, – сказала Эвелина со вздохом.

– Увы, милая госпожа, у меня есть на то причина. Я видела семью, где не было любви, хотя была там и добрая воля, и достаток. Все было там отравлено сожалениями, не только напрасными, но и преступными.

– Мне думается, Роза, что сознание долга перед собою и перед другими может быть для нас утешением и опорой даже в тех случаях, о которых ты говоришь.

– Сознание долга может спасти нас от греха, но не от тоски, – сказала Роза. – И зачем с открытыми глазами идти туда, где долг вынужден будет бороться с чувствами? Зачем грести против ветра и течения, если можно идти с попутным ветром?

– Затем, что весь мой жизненный путь, – ответила Эвелина, – ведет туда, где встречные течения и противные ветры. Такова уж моя судьба, Роза!

– Не надо выбирать себе такую, – сказала Роза. – Ах, если б вы могли видеть бледное лицо, впалые глаза и унылый облик моей бедной матери!.. Но я сказала больше, чем следовало.

– Значит, говоря о несчастливом замужестве, – спросила ее молодая госпожа, – ты говорила мне о собственной матери?

– Да, – ответила Роза, залившись слезами. – Чтобы предостеречь вас от беды, я рассказала о том, чего стыжусь. Да, она была несчастлива, хотя ни в чем не повинна. Столь несчастлива, что наводнение, которое унесло ее жизнь, было для нее желаннее, чем для усталого труженика бывает наступление ночи. Она сожалела лишь о том, что оставляла меня. Ее сердце, подобно вашему, было создано, чтобы любить и быть любимой; много будет чести вашему гордому барону, если сравнить его с моим отцом; и все же она была очень несчастлива. О милая госпожа, внемлите предостережению и откажитесь от этого брака! Он не сулит ничего доброго.

Эвелина ответила на пожатие руки, которым Роза выражала свою преданность и молила прислушаться к ее совету; глубоко вздохнув, она прошептала:

– Слишком поздно, Роза!

– Нет, не поздно, – сказала Роза и оглядела комнату. – Где у вас принадлежности для письма? Позвольте, я приведу отца Альдрованда и скажу ему, что вам угодно написать. Впрочем, нет! Слишком уж он привязан к земным благам, хотя и полагает, что отрекся от них. Он не годится нам в писари. Лучше я сама пойду к лорду коннетаблю. Меня не ослепит его высокое звание, не подкупит его богатство и не устрашит его могущество. Я скажу ему, что рыцарю не пристало настаивать на уговоре с вашим отцом теперь, когда вы его оплакиваете, что христианин не должен откладывать исполнение своего обета ради свадьбы, что честный человек не должен навязывать себя девушке, если сердце ее к нему не склонно, а мудрому не следует жениться и тотчас же оставить жену либо в одиночестве, либо среди опасных соблазнов развращенного двора.

– У тебя не хватит храбрости для такой миссии, Роза, – сказала ее госпожа, улыбаясь сквозь слезы усердию своей юной наперсницы.

– Отчего же не хватит? Испытайте меня! – ответила фламандка. – Ведь я не сарацин и не валлиец; его копье и меч мне не страшны. Я не служу под его знаменем – его приказы меня не касаются. Если позволите, я так прямо и скажу ему, что он себялюбец и скрывает под благовидными предлогами желание потешить свою гордость, что он желает слишком высокой награды за услугу, которую велит оказать простое человеколюбие. И все для чего? Для того, чтобы продлить знатный род де Лэси! Племянник, видите ли, недостаточно для этого годится, ибо мать у него была англосаксонских кровей. Нужен наследник из чистых норманнов. Вот для чего леди Эвелина Беренжер, в расцвете юности, должна обвенчаться с человеком, который годится ей в отцы, а когда оставит ее на долгие годы одинокой и беззащитной и вернется, будет годиться в деды.

– Если ему столь важна чистота крови, – проговорила Эвелина, – может быть, он вспомнит, ведь он так силен в геральдике, что и я от своей бабушки со стороны матери унаследовала саксонскую кровь.

– Ну, наследнице такого замка, как Печальный Дозор, он простит это пятнышко на гербе, – сказала Роза.

– Стыдись, Роза! – заметила ее госпожа. – В алчности ты упрекаешь его несправедливо.

– Может быть, – ответила Роза. – Зато честолюбие его несомненно. А я слыхала, что Алчность доводится Честолюбию незаконнорожденной сестрой, хоть оно и стыдится такого родства.

– Ты чересчур смело заговорила, девушка, – сказала Эвелина. – Я ценю твою преданность, но ты выражаешь ее неподобающим образом.

– Слыша этот тон, я умолкаю, – сказала Роза. – С Эвелиной, которую я люблю и которая любит меня, мне можно говорить свободно. А владелице замка Печальный Дозор, гордой норманнской девице – вы бываете такой, когда хотите, – я низко поклонюсь, как того требует мое положение, и выскажу не больше правды, чем ей будет угодно выслушать.

– Ты взбалмошна, но сердце у тебя золотое, – примирительно сказала Эвелина. – Кто не знает тебя, не поверит, что под внешностью милого ребенка таится столько огня. Как видно, твоя мать была именно той страстной натурой, какую ты мне описала. Ибо отец твой… нет, погоди защищать его, ведь я на него не нападаю, а только говорю, что его главные черты, напротив, здравый смысл и рассудительность.

– Хорошо бы и вам воспользоваться ими, госпожа, – посоветовала Роза.

– Там, где нужно, я это и буду делать, – сказала Эвелина, – но вряд ли он годится в советчики по тому делу, о котором мы сейчас говорим.

– Вы ошибаетесь, – ответила Роза Флэммок, – и недооцениваете его. Здравое суждение подобно деревянной линейке. Ею обычно меряют ткани грубые, но она столь же точно отмерит и золототканую парчу, и индийский шелк.

– Впрочем, – сказала Эвелина, – дело это не такое уж спешное. Оставь меня сейчас, Роза, и пришли ко мне Джиллиан, которая ведает моими уборами. Я поручу ей уложить к отъезду мою одежду.

– Эта Джиллиан очень вошла сейчас в милость. Когда-то было иначе.

– Ее повадки мне так же неприятны, как и тебе, – сказала Эвелина, – но это жена старого Рауля, и ее жаловал мой дорогой отец; как и всем мужчинам, ему нравилась в ней развязность, которую мы осуждаем у особ нашего пола. Зато ни одна женщина в замке не может сравниться с ней, если надо уложить в дорогу уборы и ничего не помять.

– Одного этого довольно, – сказала, улыбаясь, Роза, – чтобы пользоваться особой милостью. Кумушка Джиллиан будет здесь без промедления. Но послушайте моего совета, госпожа. Пусть она занимается укладкой, и не давайте ей болтать о том, что ее не касается.

С этими словами Роза вышла. Ее молодая госпожа молча посмотрела ей вслед, потом сказала как бы про себя: «Роза любит меня искренне, но ей больше хотелось бы быть госпожой, чем служанкой; еще она ревнует меня ко всякому, кто ко мне приблизится… А странно, что после моей встречи с коннетаблем я еще не видела Дамиана де Лэси. Уж не боится ли он заранее, что найдет во мне строгую тетушку?»

Но тут в комнату толпясь вошли слуги, ожидавшие распоряжений насчет отъезда, назначенного на следующее утро. Это отвлекло Эвелину от ее положения; так как оно сулило ей мало приятного, она со свойственной молодости беззаботностью охотно отложила эти мысли на будущее.

Глава XIII

Немощен домосед —

Неутомим бродяга.

Времени медлить нет,

Встанем, прибавим шага!

Старая песня

Ранним утром следующего дня из укрепленного замка Печальный Дозор, недавнего свидетеля стольких примечательных событий, выехала нарядная процессия, чей блеск был лишь несколько омрачен траурной одеждой главных его участников.

Солнце начинало уже осушать обильную росу, выпавшую за ночь, и развеивать легкий туман, клубившийся вокруг башен и зубчатых стен, когда Уилкин Флэммок с шестью конными арбалетчиками и столькими же пешими воинами, вооруженными копьями, появился из готических ворот и перешел подъемный мост. За этим авангардом следовало четверо слуг на отличных конях, а за ними четыре служанки. Все они были в трауре. В середине маленькой процессии ехала сама юная леди Эвелина в траурных одеждах, выделявшихся на молочной белизне ее коня. Рядом с нею, верхом на маленькой испанской лошадке, подаренной любящим отцом, – который дорого заплатил за нее, но ради дочери заплатил бы и половиной своего состояния, – виднелась фигурка Розы Флэммок, с виду – застенчивой девочки, но с чувствами и разумом зрелой женщины. За ними следовала Марджери, которая держалась, как обычно, возле отца Альдрованда, ибо была крайне набожна; ее положение в доме, в качестве бывшей кормилицы Эвелины, было столь высоко, что она могла, когда не находилась при госпоже, составлять для капеллана вполне подобающее общество. Далее следовал старый егерь Рауль, его жена и еще двое-трое слуг Раймонда Беренжера; а за ними управляющий замком в бархатной одежде, с золотой цепью на груди и белым жезлом в руке; процессию замыкало несколько лучников и четверо тяжеловооруженных воинов. Эти воины, как и большая часть слуг, участвовали в процессии ради придания отъезду леди Эвелины должной торжественности и сопровождали ее лишь на короткое расстояние; дальше ее встречал коннетабль Честерский с тридцатью воинами, вооруженными копьями, который предложил сам сопровождать Эвелину до Глостера, цели ее поездки. Под его защитой ей не грозила никакая опасность, даже если бы недавнее тяжкое поражение, понесенное валлийцами, не отбило на время у этого враждебного племени охоту нарушить спокойствие Валлийской Марки.

Выполняя это решение, позволявшее вооруженной части свиты Эвелины вернуться в замок, чтобы охранять его и восстанавливать порядок в его окрестностях, коннетабль, во главе отряда отборных конников, ожидал Эвелину возле рокового моста. Обе процессии приготовились торжественно приветствовать друг друга; но коннетабль, заметив, что Эвелина плотнее закуталась в свою мантию, и вспомнив потерю, которую она столь недавно понесла на этом злополучном месте, тактично ограничил свое приветствие молчаливым поклоном, причем склонился так низко, что его белый султан (ибо он был в доспехах) лег на пышную гриву его коня.

Уилкин Флэммок, остановясь, спросил Эвелину, каковы будут ее дальнейшие распоряжения.

– Никаких не будет, мой добрый Уилкин, – ответила она. – Будь лишь, как всегда, верен и бдителен.

– Таковы качества хорошего сторожевого пса, – сказал Флэммок. – Могу добавить к ним сильную руку взамен острых зубов да еще кое-какую смекалку. Буду стараться. Прощай, Розхен! Когда будешь среди чужих, сохраняй все качества, за которые тебя любили дома. Прощай, да хранят тебя святые!

Следующим подошел проститься управитель, но тут с ним произошел случай, едва не окончившийся печально. Дело в том, что Рауль, сварливый старик, страдавший ревматизмом, выбрал себе на этот раз старую арабскую лошадь, которую держали лишь ради ее породы; лошадь была костлява и хрома, под стать ездоку, а нрав имела дьявольский. Между ездоком и лошадью постоянно возникали недоразумения, со стороны Рауля выражавшиеся в проклятьях и усиленной работе шпорами и поводьями, на что Махмуд (такое языческое имя носил этот конь) отвечал тем, что брыкался, пытаясь сбросить всадника, а также яростно лягал всех, кто оказывался рядом. Многие из домашних подозревали, что Рауль выбирал себе это злобное животное всякий раз, когда выезжал в обществе своей жены в надежде, что курбеты, скачки и другие эксцентрические выходки Махмуда приведут его копыта в соприкосновение с ребрами Джиллиан. И теперь, когда управитель, полный сознания своей важности, понукал коня, чтобы на прощание приложиться к ручке молодой госпожи, окружающим показалось, будто Рауль так действовал поводьями и шпорами, что, окажись оба всадника на пару дюймов ближе друг к другу, Махмуд раздробил бы копытом бедро управителя так же легко, как сухую тростинку. Все же управителю изрядно досталось; и те, кто заметил усмешку, озарившую кислую физиономию Рауля, не усомнились, что с помощью Махмуда он отомстил за кивки, подмигивания и улыбки, какими обменивались должностное лицо с золотой цепью и кокетливая служанка.

Случай этот сократил тягостную и торжественную церемонию прощания леди Эвелины с ее слугами и в то же время уменьшил торжественность ее встречи с коннетаблем, когда она как бы поступала под его покровительство.

Хьюго де Лэси, выслав вперед в виде авангарда шестерых вооруженных воинов, распорядился, чтобы управителя уложили на носилки, а сам с остальными своими воинами поехал в сотне ярдов позади леди Эвелины и ее сопровождения; разумно воздержавшись от общения с нею, пока она была погружена в молитвы, подсказанные печальным местом, где состоялась их встреча, и ожидая, пока живость, свойственная юности, не даст ее мыслям иное направление.

Верный такому решению, коннетабль приблизился к Эвелине и ее свите, лишь когда вежливость требовала напомнить ей, что пора подкрепиться и что они как раз подъезжают к приятному и подходящему для этого месту, где он позволил себе приготовить все необходимое для трапезы и отдыха. Едва леди Эвелина выразила свое согласие, как они подъехали к такому именно месту, в тени старого раскидистого дуба, напомнившего путникам о мамврийском дубе, под сенью которого патриарх оказал гостеприимство небожителям. На две могучие ветви этого дерева была накинута розовая восточная ткань, призванная защитить путников от лучей солнца, которое поднялось уже высоко. Под деревом разложены были шелковые подушки, вперемежку с подушками, обтянутыми мехом добытых на охоте зверей. Стараниями повара-норманна изготовлены были изысканные блюда, отличавшиеся как от обильной и грубой пищи саксов, так и от скудных трапез валлийцев. Поблизости, выбиваясь из-под большого замшелого камня, журчал источник. Освежая воздух своим журчаньем, а уста – своей кристально чистой струей, он мог служить также для охлаждения двух-трех бутылок гасконского вина и вина с пряностями, которые в те времена были непременной принадлежностью утренней трапезы.

Когда Эвелина вместе с Розой и священником, а также верной кормилицей, устроившейся чуть поодаль, приступили к легкому, изысканному пиршеству в тени листвы, шелестевшей от ласкового ветерка, под журчанье ручья, щебет птиц и чуть доносившийся веселый смех и шум, говоривший о том, что невдалеке расположились и охранявшие их воины, она не могла не сделать коннетаблю комплимента за столь счастливый выбор места отдыха.

– Я едва ли заслужил вашу похвалу, – ответил барон, – место было выбрано моим племянником, который смыслит в подобных вещах не хуже менестреля. Сам же я выбирать их не мастер.

Роза взглянула на свою госпожу так, словно желала проникнуть в сокровенную глубину ее сердца, но Эвелина спросила простодушно:

– Отчего же сам благородный Дамиан не участвует в том, что так отлично устроил?

– Он предпочел ехать впереди нас, – ответил барон, – с несколькими конными воинами. Валлийские негодяи сейчас притихли, но в Марке всегда найдутся бродяги и разбойники. И хотя такому отряду, как наш, нечего опасаться, мы не хотим, чтобы вас встревожил даже отдаленный призрак опасности.

– Я действительно слишком близко видела ее в последние дни, – сказала Эвелина, снова погружаясь в печальную задумчивость, из которой ее на краткое время вывела новизна и необычность обстановки.

Тем временем коннетабль, сняв с помощью своего оруженосца стальной шлем и рукавицы, остался в тонкой кольчуге из искусно переплетенных стальных колец, а на голову надел особого покроя бархатную шапочку, принятую у рыцарей и называвшуюся «мортье»; это позволяло ему с большим удобством беседовать и вкушать пищу, чем в полных боевых доспехах. Беседа его отличалась разумностью и мужественной простотой; заговорив о положении в крае и мерах, необходимых для управления неспокойной приграничной полосой, он заинтересовал Эвелину, горячо желавшую быть защитницей отцовых вассалов. Доволен был и де Лэси; ибо, несмотря на молодость хозяйки замка Печальный Дозор, задаваемые вопросы выказывали в ней ясный ум, а ответы – понятливость и вместе с тем кротость. Словом, рыцарь и юная леди так освоились, что продолжали путь вместе: коннетабль счел возможным для себя занять место рядом с Эвелиной; она, по-видимому, против этого не возражала. Не будучи от природы влюбчивым, он, однако, все больше пленялся и красотой, и другими качествами прекрасной сироты. Довольствуясь тем, что его терпят как спутника, он не пытался воспользоваться случаем, чтобы вернуться к предмету разговора, начатого им накануне.

В полдень они остановились в небольшой деревне, где все та же заботливая рука приготовила для них, а в особенности для леди Эвелины, все необходимое. Однако тот, кто сделал все это, оставался, к ее огорчению, невидимым. Беседа коннетабля Честерского, без сомнения, была чрезвычайно поучительной; но девушке в возрасте Эвелины простительно желание добавить к обществу опытного человека более молодого и менее серьезного спутника. Вспоминая, что до сих пор Дамиан де Лэси ежедневно являлся засвидетельствовать ей свое почтение, она удивлялась его отсутствию. Впрочем, это была лишь мимолетная мысль, означавшая, что она не настолько была восхищена нынешним собеседником, чтобы не подумать о приятной возможности иметь еще одного. Она терпеливо выслушивала все, что говорил коннетабль о рыцаре из знатного рода Гербертов, в чьем замке он предлагал остановиться на ночлег, когда кто-то из свиты объявил, что прибыл посланец от владелицы Болдрингема.

– Это тетка моего отца, – сказала Эвелина, вставая и этим выражая уважение к старости и к родству, требуемое обычаями того времени.

– Я не знал, – сказал коннетабль, – что у моего доблестного друга была такая родственница.

– Она – сестра моей бабушки, – ответила Эвелина, – знатная саксонская дама; но она не одобряла брачный союз с норманнской семьей и после замужества своей сестры ни разу с ней не виделась. – Тут ее прервало появление посланца, по виду – управителя из знатного дома; почтительно преклонив колено, он вручил письмо, тут же прочитанное отцом Альдровандом. Это было приглашение, написанное не на французском языке, на котором общались знать и дворянство, а на старом языке саксов, к которому, однако, примешались в то время и французские слова.

Если внучка Эльфреда из Болдрингема помнит, что в жилах ее течет саксонская кровь, и желает повидать старую родственницу, которая живет в доме своих предков и блюдет их обычаи, пусть проведет она эту ночь у Эрменгарды из Болдрингема.

– Вы, разумеется, отклоните это приглашение? – спросил коннетабль де Лэси. – Благородный Герберт ожидает нас и тщательно приготовил нам встречу.

– Ваше присутствие там, милорд, – ответила Эвелина, – более чем возместит мое отсутствие. Мне же подобает принять гостеприимство тетушки, раз она пожелала сделать первый шаг к примирению.

Чело де Лэси несколько омрачилось; ему редко приходилось встречать какое-либо сопротивление его желаниям.

– Подумайте, леди Эвелина, – попросил он. – Жилище вашей тетушки, вероятно, не защищено или защищено недостаточно. Не угодно ли вам, чтобы я продолжал нести при вас эту службу?

– Это, милорд, может решать только моя тетушка как хозяйка дома. Раз она не сочла нужным просить вашу светлость к себе, мне не следует утруждать вас. Вы и без того слишком много для меня делаете.

– Но речь идет о вашей безопасности, миледи, – настаивал де Лэси, которому очень не хотелось отступать.

– Никакая опасность, милорд, не может мне угрожать под кровом близкой родственницы; меры, которые она принимает для собственной безопасности, несомненно, достаточны и для моей.

– Надеюсь, что это окажется именно так, – сказал де Лэси, – но я все же оставлю патруль, который будет охранять замок во время вашего пребывания там. – Немного поколебавшись, он выразил надежду, что Эвелина, находясь у родственницы, известной своей неприязнью к норманнам, не станет слушать направленных против них речей.

Эвелина с достоинством ответила, что дочь Раймонда Беренжера едва ли станет слушать речи, затрагивающие честь этого славного рыцаря, его рода и его нации. Не получив таких же заверений относительно его самого и его сватовства, коннетабль вынужден был удовольствоваться сказанным. Он вспомнил также, что замок Герберта находился всего в двух милях от жилища владелицы Болдрингема и что разлука его с Эвелиной продлится лишь одни сутки; но сознание разницы в их возрасте и недостатка у него тех чар, какими, по общему мнению, всего легче завоевать женское сердце, заставило его тревожиться даже этой краткой разлукой; поэтому весь остаток дня он ехал рядом с Эвелиной молча, больше думая о том, что сулит завтрашний день, чем стараясь использовать возможности дня нынешнего. В молчании доехали они до места, где предстояло расстаться.

Это была возвышенность, с которой можно было увидеть справа, на такой же возвышенности, замок Амелота Герберта с его готическими шпилями и башнями; а слева, почти скрытое могучими дубами, низкое, грубо сложенное здание Болдрингема, где владелица жила по обычаям предков и с презрением и ненавистью взирала на все новшества, появившиеся после гастингской битвы.

Коннетабль де Лэси, поручив части своих людей сопровождать леди Эвелину до самого дома ее тетки, а затем бдительно охранять этот дом, однако с такого расстояния, чтобы не оскорбить его обитателей и не доставить им неудобств, поцеловал руку Эвелины и неохотно с ней простился. Дальше Эвелина отправилась дорогой, которая была так мало наезжена, что яснее всего говорила об одиночестве тех, к кому она вела. На сочных лугах паслись крупные коровы редкой и ценной породы; по временам лани, утратившие обычную свою пугливость, выходили на опушку или лежали под каким-нибудь высоким дубом. Мимолетное удовольствие от созерцания этих мирных зрелищ сменилось у Эвелины более серьезными мыслями, когда перед ней внезапно предстал дом, который она сперва увидела лишь издали, с того места, где рассталась с коннетаблем, и на который не без основания смотрела теперь с некоторым страхом.

Дом, ибо его нельзя было назвать замком, имел всего два этажа; его двери и окна помещались в массивных закругленных арках, называемых саксонскими; стены были увиты вьющимися растениями, которым была предоставлена полная свобода; трава росла до самого порога, над которым, на медной цепи, висел рог буйвола. Арку главного входа замыкала массивная дверь из черного дуба, весьма походившая на вход в разрушенный склеп; никто не появился оттуда, чтобы встретить и приветствовать гостей.

– На вашем месте, леди Эвелина, – сказала угодливо кумушка Джиллиан, – я немедля повернула бы назад. Непохоже, чтобы в этом старом каземате нашлись пища и кров для крещеных людей.

Эвелина приказала прыткой служанке молчать, но при этом сама обменялась с Розой несколько испуганными взглядами; затем она велела Раулю протрубить в рог, висевший у ворот.

– Я слышала, – сказала она, – что моя тетушка так привержена всему старинному, что не любит допускать к себе никого моложе, чем современники Эдуарда Исповедника.

Проклиная неуклюжий инструмент, не позволявший ему показать свое искусство трубить и издававший лишь оглушительный рев, от которого, казалось, сотрясались старые стены, Рауль повторил этот рев трижды, прежде чем их впустили. Когда рог прозвучал в третий раз, ворота отворились и из темного зала показались многочисленные слуги обоего пола. В дальнем конце зала в камине пылал огонь. Этот старинный камин, размером с целую кухню, был украшен каменной резьбой, а вверху представлял собою длинный ряд ниш, из которых хмуро выглядывали саксонские святые, чьи варварские имена едва ли можно было бы отыскать в римском календаре.

Тот же слуга, который привез приглашение своей госпожи, приблизился к Эвелине, но не затем, чтобы помочь ей, как она ожидала, сойти с коня, а чтобы ввести коня в зал и подвести его к каменному помосту, где Эвелина могла наконец спешиться. Навстречу ей почтительно выступили две пожилые особы и четыре молодые девушки дворянского происхождения, которые воспитывались в доме Эрменгарды. Эвелина хотела спросить у них, где ее тетушка, но женщины с той же почтительностью приложили палец к губам, как бы прося хранить молчание; этот жест и другие странности оказанного ей приема еще более возбудили любопытство Эвелины и желание увидеть почтенную родственницу.

Желание это было скоро удовлетворено; через двухстворчатую дверь, открывшуюся вблизи помоста, ее ввели в большую, но низкую комнату, со стенами, завешанными гобеленами; там, под чем-то вроде балдахина, сидела престарелая владелица Болдрингема. Восемьдесят лет не погасили блеска ее глаз и ничуть не согнули ее величественный стан; ее седые волосы были еще так густы, что лежали на голове наподобие тиары и были украшены веткой плюща; длинные темные одежды ниспадали множеством складок; вышитый пояс, которым они были перехвачены, скреплялся золотой пряжкой, усеянной драгоценными камнями и стоившей огромных денег. Черты ее лица, некогда прекрасные, хранили, несмотря на увядшую и сморщенную кожу, печальную и суровую величавость, сочетавшуюся с ее одеждой и манерами. В руке она держала посох черного дерева; у ног ее лежал старый волкодав, который навострил уши и ощетинился, когда чужие шаги, столь редко звучавшие в этих стенах, приблизились к креслу, где неподвижно сидела его старая хозяйка.

– Тихо, Трайм! – сказала почтенная женщина. – А ты, дочь дома Болдрингем, приблизься и не бойся нашего старого слуги.

После ее слов собака снова легла и, если бы не глаза, горевшие красным огнем, казалась бы символической статуей у ног какой-нибудь древней жрицы Вотана или Фрейи; настолько облик Эрменгарды с ее посохом и венком из плюща напоминал времена язычества. Впрочем, тот, кто подумал бы так, был бы несправедлив к почтенной христианке, которая пожертвовала немало земельных наделов Святой Церкви, во имя Бога и святого Дунстана.

Прием, который Эрменгерда оказала Эвелине, отличался той же старинной торжественностью, что и все ее окружение. Когда девушка приблизилась к ней, она не встала и не дала себя обнять; положив руку на плечо Эвелины, она внимательно и строго оглядела ее.

– Бервина, – сказала она самой приближенной к ней женщине, – кожа и глаза у нашей племянницы истинно саксонские; а вот цвет волос и бровей унаследован от чужестранца. Тем не менее добро пожаловать, девица! – обратилась она к Эвелине. – Особенно если ты готова услышать, что ты вовсе не такое совершенство, как тебе внушают окружающие тебя льстецы.

После этих слов она наконец встала и поцеловала племянницу в лоб. Все еще придерживая ее за плечо, ежа принялась рассматривать ее одежду с тем же вниманием, какое уделила ее внешности.

– Святой Дунстан да сохранит нас от греховной суеты! – сказала она. – Вот, значит, каковы новые обычаи! Скромные девушки носят туники, которые облегают тело так плотно, словно на них вовсе ничего не надето! Помилуй нас Пресвятая Дева Мария! Взгляни, Бервина, как безвкусно отделан ворот. А шея открыта до плеч! Вот что привез нам в Англию чужестранец! А эта сумка у пояса! Уж верно не для хозяйства. Да еще кинжал, точно у жены скомороха, которая вырядилась в мужскую одежду. Уж не на войну ли ты собралась, девушка, что прицепила к поясу оружие?

Эвелина, удивленная и обиженная уничижительным перечнем всего на ней надетого, ответила с достоинством:

– Как видно, мода изменилась, миледи. Я ношу то, что носят сейчас все девицы моего возраста и положения. Что до кинжала, то недавно он был последней моей надеждой спастись от бесчестья.

– Девушка говорит складно и смело, Бервина, – заметила леди Эрменгарда, – и, по правде сказать, несмотря на ненужные побрякушки, одета к лицу. Твой отец, как я слышала, пал на поле битвы?

– Да, – ответила Эвелина, и при воспоминании о недавней утрате глаза ее наполнились слезами.

– Я никогда его не видела, – продолжала леди Эрменгарда. – Он презирал саксов, подобно всем норманнам, которые вступают с ними в брак лишь затем, чтобы о них опереться, как плющ обвивается вокруг вяза. Нет, не пытайся оправдывать его, – сказала она, заметив, что Эвелина намерена возразить. – Я хорошо узнала норманнов за много лет до твоего рождения.