Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Глава IV

Вот этот мост, вот быстрый ручей.

У этих светлых и шумных вод

Немало в битве поляжет коней,

Немало славных бойцов падет.

Прорицание Фомы Рифмача

Дочь Раймонда Беренжера, вместе со спутниками, уже нами упоминавшимися, все еще оставалась на стене замка Печальный Дозор, хотя священник уговаривал ее подождать исхода битвы в часовне и там молиться. Наконец он увидел, что тревога не дает ей слушать и понимать его слова. Усевшись подле нее, пока егерь и Роза Флэммок стояли рядом, он попытался внушить ей спокойствие, которое едва ли ощущал сам.

– Вылазка, задуманная твоим благородным отцом, – сказал он, – может казаться весьма неосторожной, однако никто еще не сомневался в военной мудрости сэра Раймонда. Он всегда держит свои намерения в тайне. Думаю, что он не выступил бы за стены замка, если бы не знал, что близится помощь благородного лорда Арунделя или могущественного коннетабля Честерского.

– Вы в этом уверены, святой отец? Поди, Рауль, и ты, милая Роза, взгляните на восток, не видны ли там знамена или облака пыли? Вслушайтесь, не доносятся ли оттуда звуки труб?

– Увы, госпожа! – ответил Рауль. – Из-за воя валлийских волков едва ли будет слышен даже гром небесный.

Эвелина обернулась, взглянула в сторону моста, и ей предстало ужасное зрелище.

Река, с трех сторон омывающая подножие холма, где стоит замок, с восточной стороны отступает несколько дальше от замка и соседнего с ним селения, а холм, более пологий, переходит в совершенно плоскую равнину, очевидно образованную речными наносами. На дальнем ее краю, там, где вновь приближалась река, стояли сукновальни фламандцев, объятые сейчас пламенем пожара. В самом центре равнины, в полумиле от замка, через реку перекинут был высокий и узкий мост, состоявший из нескольких арок разной высоты. Русло реки, глубокое и скалистое, едва ли можно было перейти в брод; это давало немалые преимущества гарнизону замка, не раз успешно защищавшему переправу, которую теперь, из-за чрезмерной щепетильности Раймонда Беренжера, приходилось уступить неприятелю. Валлийцы, жадно ухватившись за неожиданную возможность, теснились на высоких пролетах моста; все новые отряды их, собиравшиеся на дальнем берегу, пополняли войско, которое безо всяких помех начало выстраиваться напротив замка.

Вначале отец Альдрованд без тревоги и даже с презрительной усмешкой наблюдал, как противник спешит в ловушку, приготовленную для него высшей военной мудростью. Раймонд Беренжер с небольшим отрядом пеших и конных воинов расположился на пологом склоне между замком и равниной. Монах, не совсем позабывший в монастыре свой прежний военный опыт, не сомневался, что рыцарь намерен напасть на врага, пока тот еще не собрал все свои силы, когда часть их уже перешла через мост, а остальные еще только готовятся к трудной переправе. Но когда валлийцы в белых плащах беспрепятственно выстроились на равнине в том порядке, в каком привыкли сражаться, на лице монаха, все еще повторявшего испуганной Эвелине слова ободрения, появилось совсем иное, тревожное выражение. Смирение, обретенное в монастыре, боролось с военным пылом его молодых лет.

– Терпение, дочь моя, – говорил он. – Терпи и надейся – и ты своими глазами увидишь поражение варваров. Еще немного, и они развеются как прах по ветру. Святой Георгий! Сейчас наши воины выступят с твоим именем на устах! Сейчас или никогда!

Монах быстро перебирал четки, но к смиренным молитвам примешивались нетерпеливые восклицания. Он не мог уразуметь, отчего все новые отряды валлийских горцев, каждый под своим знаменем, во главе со своим вождем, без всяких помех выстраиваются в боевом порядке уже на ближней стороне моста; а английская, вернее англо-норманнская, конница не трогается с места и не подымает копья. Ему казалось, что остается лишь одна надежда и единственное разумное объяснение этому бездействий), этому добровольному отказу от всех преимуществ, даваемых местностью, когда численное преимущество явно на стороне противника. Очевидно, решил отец Альдрованд, помощь коннетабля Честерского и других Лордов Хранителей Марки уже совсем близка; и валлийцам лишь затем дают переправиться через реку, чтобы отрезать им отступление и чтобы поражение их, когда в тылу у них окажется глубокая река, стало особенно сокрушительным. Монах цеплялся за эту надежду, но сердце его все больше сжималось, ибо, глядя в сторону, откуда могла прийти помощь, он не видел и не слышал ни малейшего признака ее приближения. Все более переходя от надежды к отчаянию, старик то молился, перебирая четки, то тревожно оглядывался вокруг и пытался найти для молодой девушки слова утешения. Но тут громкие ликующие крики, донесшиеся с берега реки, возвестили, что последний валлиец перешел через мост и все их грозное войско, готовое к бою, собралось на ближнем берегу.

На эти оглушительные крики, в которые каждый валлиец вложил всю свою жажду битвы и всю надежду победить, ответили наконец и боевые трубы норманнов, первые признаки того, что Раймонд Беренжер начал действовать. Но хотя трубы звучали бодро, среди яростного рева, который издавал враг, они были не более слышны, чем серебряный свисток отважного боцмана среди шума разъяренной морской стихии.

Едва прозвучали трубы, Беренжер подал знак лучникам стрелять, а тяжело вооруженным пешим воинам наступать. На их стальные доспехи тотчас обрушился град стрел и дротиков, пущенных валлийцами, и град брошенных ими камней.

Закаленные в боях воины Раймонда, помня прежние победы и доверяя искусству своего славного военачальника, не дали себя смутить неравенством положения и атаковали валлийцев с обычной своей отвагой. Стоило видеть, как их небольшой конный отряд пошел в наступление; над их шлемами развевались султаны, копья на шесть футов были выставлены впереди коней; щиты они повесили себе на шею, чтобы свободной левой рукой править конем; весь отряд наступал как один человек и с каждой секундой быстрее. Такой натиск должен был бы устрашить полуобнаженных людей, ибо так выглядели валлийцы в сравнении с норманнами, облаченными в стальные доспехи. Однако он не устрашил валлийцев, этих древних бриттов, которые часто хвалились, что подставляют свою обнаженную грудь и белую тунику копьям и мечам столь же безбоязненно, словно они родились неуязвимы. Они, разумеется, не могли устоять перед первым натиском, когда их плотно сомкнутые ряды были нарушены, и кони норманнов, защищенные доспехами, как и их всадники, проникли в самую гущу валлийского войска, почти к самому знамени Гуенуина, которому Раймонд Беренжер, выполняя свое роковое обещание, предоставил в этом бою такие преимущества. Однако бритты расступились, как расступаются морские волны перед килем корабля – чтобы бить в него с боков и вновь сомкнуться позади него. С дикими криками, вселяющими ужас, они сомкнули свои ряды вокруг Беренжера и его верного окружения, и разыгралась кровавая битва.

В тот день под знамя Гуенуина собрались лучшие воины Уэльса. Стрелы воинов из Гуэнтленда, почти столь же искусных лучников, как сами норманны, осыпали шлемы и доспехи норманнов; а воины из Дехеубарта, чьи копья славились своими остриями из закаленной стали, насквозь пробивали кирасы, оказавшиеся для их владельцев недостаточной защитой.

Напрасно лучники, составлявшие часть небольшого отряда Раймонда, стойкие йомены, владевшие своей землей на условиях воинской службы у Беренжера, посылали стрелу за стрелой в уязвимую мишень, какую представляло собой войско валлийцев. Каждая такая стрела, вероятно, несла смерть одному из них; но чтобы спасти конный отряд Беренжера, плотно окруженный врагами, их требовалось, по крайней мере, в двадцать раз больше. Разъяренные этим градом стрел, валлийцы отвечали на них стрелами собственных лучников, которые брали числом, если не могли брать уменьем, и были поддержаны множеством своих товарищей, метавших дротики и камни из пращей. Норманнские лучники, не раз пытавшиеся отвлечь противника от обреченной конницы Раймонда, вынуждены были оставить всякую надежду.

Их рыцарственный предводитель, с самого начала не надеясь ни на что, кроме почетной гибели, заботился лишь о том, чтобы вместе с ним погиб и Гуенуин, виновник этой войны. Прорубая себе путь между рядами бриттов, он старался не расходовать всех своих сил; расталкивая рядовых валлийцев своим боевым конем, он предоставил их мечам своих соратников, а сам, испустив боевой клич, ринулся вперед, к роковому знамени Гуенуина, возле которого стоял и он сам, сочетая обязанности искусного полководца и бесстрашного бойца. Зная по опыту поведение валлийского войска в бою, его внезапные приливы и отливы, Раймонд начал даже надеяться, что гибель или пленение князя и захват его знамени внесут смятение в ряды врагов и почти безнадежное положение еще может измениться. Воодушевляя своих воинов призывом и собственным примером, он, несмотря на сопротивление, пробивался вперед. Однако Гуенуин, окруженный самыми доблестными своими бойцами, оборонялся столь же упорно, сколь яростна была атака. Защищенные доспехами кони топтали валлийцев, неуязвимые всадники рубили их. Но теснимые, израненные валлийцы продолжали сражаться. Одни, вцепляясь в ноги норманнских коней, мешали им продвигаться; другие своими острыми пиками отыскивали щели в стальных доспехах или пытались стащить всадников с коней, обхватывая их руками или выбивая из седла топорами. И тем, кого им удавалось ссадить, не было пощады. Длинные, острые ножи валлийцев наносили им сотни ран, и лишь тогда бывали милосердны, когда первая оказывалась смертельной.

Бой длился уже более получаса, когда Беренжер, приблизившись на коне к знамени валлийцев на расстояние двух копий, оказался так близко от Гуенуина, что они смогли обрушить друг на друга град ругательств.

– Обернись, валлийский волк! – крикнул Беренжер. – И получай удар рыцарского меча! Раймонд Беренжер плюет на тебя и на твое знамя!

– Лживая норманнская каналья! – ответил Гуенуин, высоко занеся свою массивную булаву, уже окрашенную кровью. – Твоему железному шлему не защитить твой лживый язык, который я нынче же скормлю воронам!

Не говоря больше ничего, Раймонд послал своего коня прямо на князя, который также был готов к схватке. Они почти уже сошлись, когда один из валлийцев, обрекая себя на смерть подобно римлянам, сражавшимся против слонов Пирра, и не сумев пробить копьем броню Раймондова коня, кинулся под него и вонзил ему в брюхо свой длинный нож. Благородный конь взвился на дыбы и рухнул, раздавив под собой своего убийцу. Всадник упал; шлем его при падении расстегнулся, открыв благородные черты и седые волосы Раймонда. Он сделал несколько попыток выбраться из-под коня, но не успел и получил смертельную рану от руки Гуенуина, который, не колеблясь, сразил своей булавой противника, прежде чем тот встал на ноги.

В продолжение всего кровавого боя Деннис Морольт шаг за шагом и удар за ударом повторял путь своего господина. Казалось, будто обоими их телами движет единый порыв. Деннис то приберегал свои силы, то пускал их в ход, как это делал его рыцарь. Он был рядом с ним и в роковой миг. Когда Раймонд Беренжер бросился навстречу вождю валлийцев, его отважный оруженосец рванулся к вражескому знамени и попытался вырвать его у гиганта валлийца, которому оно было вверено. Даже во время этой яростной схватки Деннис Морольт почти не спускал глаз со своего господина; увидя его гибель, он и сам мгновенно обессилел, и валлийский воин без труда заколол его.

Бритты одержали полную победу. Воины Раймонда Беренжера, потеряв своего военачальника, готовы были бежать или сдаваться. Однако бежать было невозможно, ибо их окружили слишком тесно; а в жестоких войнах, которые бритты вели на своих границах, пленные не могли надеяться на пощаду. Немногие воины, которым посчастливилось выйти живыми из боя, не вернулись в замок, а разбежались кто куда, разнося жителям Марки весть о поражении и гибели славного Раймонда Беренжера.

Лучники погибшего рыцаря, до тех пор меньше участвовавшие в битве, которую вела прежде всего конница, сделались, в свою очередь, главной мишенью неприятеля. Увидя, как вся их орда хлынула на них с ревом, точно волны моря, лучники оставили склон холма, который так стойко обороняли, и, сохраняя некий порядок, начали отступать к замку, что было для них единственным способом спастись. Их легкие на ногу противники попытались обогнать их и в узкой лощине, ведшей к замку, и преградить им путь. Но хладнокровие английских лучников, привычных к самым тяжелым испытаниям, не изменило им и на этот раз. Одни из них, вооружившись мечами и алебардами, выбивали валлийцев из лощины; другие, то отступая, то останавливаясь и оборачиваясь к своим преследователям, обменивались с ними стрелами, причем обе стороны несли немалые потери.

Наконец, оставив на поле битвы более двух третей своих доблестных товарищей, йомены достигли места, сравнительно для них безопасного, ибо туда уже долетали стрелы и метательные снаряды со стен замка. И действительно, град крупных камней и тяжелых стрел из арбалетов остановил валлийцев. Те, кто командовал ими, отвели беспорядочную толпу на равнину, где их соотечественники с громкими ликующими криками собирали на поле битвы всевозможную добычу; а другие, пылая мстительной злобой, увечили тела убитых норманнов, позоря этим и собственную отвагу, и дело, за которое они сражались, – свободу родного края. Дикие вопли, какими сопровождалось это омерзительное варварство, вселяли ужас в малочисленных защитников замка, но вместе с тем укрепляли их решимость защищаться до последнего человека, лишь бы не оказаться в руках столь жестокого врага. [5]5
  Здесь нет ни малейшего преувеличения. Достойную дань их доблести отдал король Генрих II в послании к императору Византии Мануилу Комнину. Когда этот последний изъявил желание узнать обо всем, что есть наиболее примечательного на Британских островах, Генрих, отвечая ему, упомянул, среди прочего, о необычайной храбрости и боевой ярости валлийцев, которые не боялись безоружными вступать в бой с врагом, вооруженным до зубов, мужественно проливали кровь за родной край и добывали славу ценой жизни.


[Закрыть]

Глава V

И в замок тогда отступил барон,

В замок Барнард барон отступил тогда.

Взять внешние стены было легко,

И граф их взял без труда.

Те стены, из камня и кирпича,

Рассыпались по земле,

Но долго шла битва у внутренних стен,

Высеченных в скале.

Перси. Сокровища древней поэзии

Неудачный исход боя вскоре сделался очевиден тем, кто в тревоге наблюдал его со сторожевых башен замка Печальный Дозор, который в тот день как нельзя более заслуживал свое название. Священник с трудом поборол собственное волнение, чтобы сдерживать отчаяние женщин, которые были ему поручены. К их сетованиям присоединились и другие – женщины, дети и немощные старики – родственники тех, кто сейчас вел безнадежную борьбу. Весь этот беспомощный народ был, ради его безопасности, допущен в замок. Теперь все они толпились на стенах замка, откуда отец Альдрованд пытался их увести, ибо присутствие женщин на крепостных стенах вместо вооруженных воинов могло еще более ободрить нападавших. Он убеждал леди Эвелину подать пример этим несчастным людям, не желавшим ничего слушать.

Сохраняя в горе, или по крайней мере пытаясь сохранять, самообладание, какое предписывалось моралью тех времен – ибо рыцарству не чужда была философия стоиков, – Эвелина отвечала ему голосом, дрожавшим, несмотря на все ее усилия:

– Вы правы, отец мой, женщинам не на что больше здесь смотреть. Рыцарская доблесть была убита, когда вон тот белый султан склонился на залитую кровью землю. Идемте, девушки, турнир окончен, остается только молиться!

В голосе ее звучало отчаяние. Она поднялась, желая стать во главе уходивших, но пошатнулась и упала бы, если бы священник не поддержал ее. Скрыв лицо мантией и словно устыдясь проявлений горя, которые не сумела сдержать, ибо из-под складок мантии слышались рыдания и тихие стоны, она позволила отцу Альдрованду увести ее.

– Наше золото, – сказал он, – стало медью, серебро сором, а мудрость неразумием. Такова воля Того, Кто опровергает советы мудрейших. Поспешим же в часовню, леди Эвелина! Вместо тщетных сетований помолимся Богу и святым Его. Да отвратят они от нас гнев свой и спасут хотя бы остатки нашего войска от хищных волков…

Говоря так, он то вел, то поддерживал Эвелину, почти не способную в эти минуты мыслить и действовать, и привел ее в часовню замка. Здесь, склонясь перед алтарем, она принялась молиться, хотя мысли ее были на поле боя, возле тела убитого родителя, и только язык машинально произносил слова молитв. Остальные последовали за госпожой, молились как она, и мысли их были столь же далеко. Сознание, что большая часть воинов, из-за неразумной вылазки Раймонда, отрезана от замка, добавляло к их горю страх за собственную жизнь, ибо враг был слишком хорошо известен своей жестокостью и, торжествуя победу, не щадил ни женщин, ни старцев.

Властным тоном, на который он имел право благодаря своему сану, монах прервал их жалобы и тщетные сетования; приведя их, как он надеялся, в более спокойное состояние, он предоставил им молиться, а сам в тревоге поспешил проверить, насколько замок был готов к обороне. На внешних стенах он застал Уилкина Флэммока; искусно управляя военными машинами и тем самым оттеснив, как мы уже видели, передние ряды врагов, фламандец теперь собственноручно отмеривал своему маленькому гарнизону щедрые порции вина.

– Берегись, мой добрый Уилкин, – сказал ему священник, – как бы не перейти меру. Ты ведь знаешь, что вино подобно огню и воде. Оно отличный слуга, но никуда не годный господин.

– Не так-то легко залить вином мозги в прочных черепах моих земляков, – сказал Уилкин Флэммок. – Наша фламандская отвага сродни фламандским коням. Тем необходимы шпоры, ну а нам – добрый глоток вина. Поверь, отец мой, мы сшиты из добротной ткани и после стирки не даем усадки. К тому же моим людям не помешала бы и лишняя чарка, ибо липшей миски с едой им, как видно, не достанется.

– О чем ты? – вскричал испуганно монах. – Надеюсь, что провианта у нас достаточно.

– Меньше, чем в твоем монастыре, отец мой, – ответил Уилкин с обычной своей невозмутимостью. – Как тебе известно, мы слишком лихо пировали на Рождество, чтобы много осталось к Пасхе. Валлийские псы немало тогда поели нашего добра. Тем легче им теперь будет к нам ворваться.

– Ты говоришь пустое, – сказал монах. – Не далее как вчера вечером наш господин распорядился завезти в замок из окрестных селений все необходимые припасы.

– Верно. Но валлийцы слишком хитры, чтобы такое допустить, и нынче утром не дали сделать того, что следовало сделать недели, а то и месяцы тому назад. Наш покойный господин был из тех, кто более всего полагается на меч, и вот что из этого вышло. А по мне, уж если воевать, то дайте мне не только арбалеты, но и побольше съестного. Но ты что-то побледнел, отец мой; тебе надо выпить для бодрости.

Монах жестом отклонил чарку, которую Уилкин предложил ему с неуклюжей учтивостью.

– Как видно, – сказал он, – нам остается единственное прибежище – молитва!

– Весьма справедливо замечено, отец мой, – ответил хладнокровный фламандец, – вот ты и молись. А с меня довольно и того, что придется поститься.

Тут за воротами замка раздался звук трубы.

– Эй вы! Живее к воротам! Нейл Хансон, кто это пожаловал к нам?

– Парламентер от валлийцев. Остановился у Мельничного Холма. Как раз можно попасть из арбалета. Держит белый флаг и просит его впустить.

– Не впускать, пока мы не приготовимся его встретить, – распорядился Уилкин. – Навести на него нашу славную баллисту и, если он двинется с места, прежде чем мы будем готовы к встрече, стрелять! – продолжал Флэммок на своем родном языке. – Проворней, Нейл, каналья! Выстроить на стенах все пики и копья, какие у нас есть! Выставить их в амбразурах! Вырезать из занавесей флаги и вывесить их на самых высоких башнях! А когда я подам сигнал, бейте в барабаны, трубите в трубы, если найдутся. А нет, так в пастушьи рожки. Лишь бы побольше шума. А еще, Нейл Хансон, возьми с собой человек пять, достаньте с оружейного склада кольчуги и наденьте их. Наших фламандских лат они боятся меньше. А валлийскому разбойнику завязать глаза и ввести сюда! Головы держите повыше, а языки на привязи. Говорить с ним буду один я. Да смотри, чтобы англичан при этом не было!

Монах, который в своих странствиях приобрел некоторые познания во фламандском языке, был удивлен последним распоряжением, которое Уилкин дал своему соотечественнику. Однако он смолчал, дивясь не только этому подозрительному приказанию, но и ловкости, с какою неотесанный фламандец взялся за военные приготовления и военную тактику.

Уилкин, со своей стороны, опасался, что монах услышал и понял из его распоряжений больше, чем ему хотелось бы. Чтобы усыпить подозрения, которые могли возникнуть у отца Альдрованда, он повторил для него по-английски большую часть своих приказаний и спросил:

– Ну как, отец мой, правильно я действую?

– Отлично! – ответил монах. – Можно подумать, будто ты с колыбели занимался военным ремеслом, а не ткал сукно.

– Шути себе, шути! – сказал Уилкин. – Я ведь знаю, что вы, англичане, о нас думаете: что в фламандских головах одна только тушеная говядина с капустой. Но, как видишь, для ткачества тоже нужны мозги.

– Верно, мастер Уилкин Флэммок, – согласился монах. – Но скажи, добрый фламандец, какой ответ намерен ты дать парламентеру валлийского князя?

– Сперва скажи ты, преподобный отец, каково будет его предложение, – спросил фламандец.

– Немедленно сдать замок, – проговорил монах. – И что же ты ему ответишь?

– Отвечу отказом. Впрочем, если на подходящих условиях…

– Как, фламандец? Ты осмеливаешься говорить об условиях сдачи Печального Дозора?

– Если не будет ничего лучшего, – сказал фламандец. – А ты, преподобный отец, предлагаешь медлить, пока наш гарнизон станет выбирать для трапезы упитанного монаха или жирного фламандца?

– Какие глупости! – возмутился отец Альдрованд. – Не более чем через сутки к нам подойдет подкрепление. Раймонд Беренжер был в этом твердо уверен.

– Раймонд Беренжер нынче утром ошибся не только на этот счет, – возразил Флэммок.

– Слушай, фламандец, – сказал монах, который, удалившись от мира, не совсем позабыл свои военные привычки и склонности, – если тебе дорога жизнь, советую вести честную игру. Ведь даже после нынешнего побоища здесь еще осталось достаточно англичан, чтобы сбросить в крепостной ров всех фламандских лягушек, стоит заподозрить, что ты замыслил предательство и не намерен защищать замок и леди Эвелину.

– Оставь ненужные и пустые страхи, ваше преподобие! – ответил Уилкин Флэммок. – По велению владельца я сейчас кастелян замка и буду нести свою службу так, как ее разумею.

– А я, – гневно произнес монах, – слуга Папы и капеллан этого замка и от Господа имею власть скреплять и расторгать узы. Боюсь, ты не истинный христианин, Уилкин Флэммок, и склоняешься к ереси монтанистов. Ты не вступил в ряды крестоносцев, ты выпиваешь и закусываешь, прежде чем идешь к утренней мессе. Тебе нельзя доверять, и я тебе не доверяю и непременно хочу присутствовать при твоих переговорах с валлийцем.

– Нельзя, отец мой, – сонно улыбнулся Уилкин, при любой крайности сохранявший полнейшую невозмутимость. – Что верно, то верно. У меня есть причины не идти сейчас к вратам града Иерихон. Оно и лучше, иначе меня не было бы здесь, чтобы защищать врата замка Печальный Дозор. Верно и то, что я иной раз поспевал к моим сукновальням раньше, чем капеллан к алтарю; и что работа натощак у меня не спорится. Но ведь за эти грехи, отец мой, я всегда платил вашему преподобию особый сбор. Раз уж ты так хорошо помнишь мои грехи, не мешало бы помнить покаяние и отпущение.

Коснувшись того, что являлось тайной исповеди, монах нарушил правила церкви и своего ордена. Видя, что обвинение в ереси не испугало фламандца, он мог только спросить с некоторым смущением:

– Итак, ты не допустишь меня к переговорам с валлийцем?

– Преподобный отец, – сказал Уилкин. – Они касаются мирских дел. Если речь зайдет о делах церковных, ты будешь приглашен без промедления.

– А я все-таки буду на них, фламандский бык, – пробормотал монах, но так тихо, что его никто не услышал, и тотчас ушел со стены замка.

Несколько минут спустя Уилкин Флэммок, удостоверясь, что стенам придан вид грозной силы, которой они в действительности не обладали, спустился в небольшое караульное помещение между внешними и внутренними воротами замка; там ждали несколько его людей, одетых в норманнские доспехи, которые они отыскали на складе оружия; их могучие фигуры и неподвижные позы более напоминали статуи, чем живых воинов.

Под полутемными сводами тесного помещения, окруженный этими неподвижными изваяниями, Флэммок принял валлийского парламентера, которого два фламандца доставили сюда с завязанными глазами; глаза, впрочем, были завязаны так, что он мог разглядеть приготовления на стенах, которые и велись прежде всего для его устрашения. С этой же целью вокруг него раздавалось по временам бряцание оружия и слышались слова командиров, как бы обходивших сторожевые посты; все эти звуки должны были означать, что многочисленный гарнизон замка готов отразить любое нападение.

Когда ему развязали глаза, Иоруорт – ибо тот же посланец, который привозил брачное предложение Гуенуина, доставил теперь требование сдаться – надменно огляделся вокруг и спросил, кому должен он передать волю своего господина Гуенуина, сына Киверлиока, князя Поуиса.

– Его высочеству, – ответил Флэммок со своей неизменной спокойной улыбкой, – придется довольствоваться переговорами с Уилкином Флэммоком, владельцем сукновален и заместителем кастеляна замка Печальный Дозор.

– Что?! – вскричал Иоруорт. – Это ты-то заместитель кастеляна?! Ты, фламандский ткач?! Не может быть! Даже английский кроган [6]6
  Оскорбительное прозвище, данное валлийцами англичанам.


[Закрыть]не мог пасть так низко, чтобы тебя поставить над собой. Здесь, как я вижу, присутствуют англичане. Вот им я и сообщу, что мне поручено сообщить.

– Воля твоя, – ответил Уилкин. – Но можешь назвать меня шельмой, если они ответят тебе иначе как знаками.

– Возможно ли? – спросил валлийский посланец, глядя на окружавших Флэммока вооруженных воинов. – Неужели вы дошли до этого? Пусть вы дети захватчиков, но вы рождены как-никак на бриттской земле, и должна же у вас быть гордость. Не можете вы терпеть над собой чумазого ремесленника! А если не хватает вам мужества, должна же у вас быть хотя бы осторожность. Недаром пословица гласит: беда тому, кто доверится чужеземцу. Молчите? Отвечайте же мне, словом или знаком! Неужели вы признаете его начальником над собой?

Люди в доспехах все, как один, утвердительно кивнули головами и снова замерли в неподвижности.

Валлиец, с присущей его народу сметливостью, заподозрил тут нечто, чего понять не мог; решив поэтому быть настороже, он продолжал:

– Пусть так! Кто бы ни выслушал послание моего господина, оно обещает пощаду и прощение всем обитателям замка Кастель-ан-Карриг, [7]7
  Замок на скале.


[Закрыть]который переименовали в Печальный Дозор, чтобы скрыть под новым названием захваченную у нас землю. Если они сдадут князю Поуиса замок со всеми службами, все имеющееся у них оружие, а также выдадут ему девицу Эвелину Беренжер, то все они выйдут из замка невредимыми и получат охранные грамоты, чтобы могли уйти из Валлийской Марки куда захотят.

– А если мы не подчинимся этим условиям? – все так же хладнокровно спросил Уилкин Флэммок.

– Тогда вас ожидает судьба Раймонда Беренжера, – ответил Иоруорт, злобно и мстительно сверкая глазами. – Сколько тут чужеземцев, столько мертвых тел достанется воронью, столько их будет висеть на виселице. Давно не было у коршунов такого пиршества из тупоголовых фламандцев и вероломных саксов!

– Друг Иоруорт, – сказал Уилкин, – если таково твое послание, отнеси своему господину мой ответ. Скажи ему, что мудрые люди не вверяют другим спасение, которое могут обеспечить себе сами. Наши стены достаточно высоки и крепки, наши рвы достаточно глубоки; довольно у нас и оружия, луков и арбалетов. Мы будем защищать замок, веря, что замок защитит нас, покуда Господь не пришлет нам помощь.

– Не надейтесь спасти ваши жизни таким образом, – перешел на фламандский язык валлийский парламентер, дабы не быть понятым теми, кого принимал за англичан. Этим языком он овладел, общаясь с жившими в Пемброкшире фламандцами. – Слушай, добрый фламандец, – продолжал Иоруорт, – разве тебе неизвестно, что тот, на кого ты уповаешь, коннетабль де Лэси, связал себя обетом не вступать ни с кем в бой, покуда не побывал за морем, и, значит, не может прийти к тебе на помощь, не совершая клятвопреступления? Он, да и другие Лорды Хранители Марки, отвели своих воинов далеко на север, чтобы присоединиться к войску крестоносцев. Какой тебе прок вынуждать нас к длительной осаде, если на помощь тебе надеяться нечего?

– А какой мне прок, – спросил Уилкин на своем родном языке, пристально глядя на валлийца, но тщательно стерев со своего лица всякое выражение, кроме туповатого простодушия, – какой мне прок избавлять вас от трудов длительной осады?

– Слушай, друг Флэммок, – сказал валлиец, – не прикидывайся глупее, чем ты есть от природы. В лощине бывает темно, но солнечный луч может осветить часть ее. Все твои старания не предотвратят падения замка. А вот если ты ускоришь это падение, проку для тебя будет много. – Говоря так, он вплотную приблизился к Уилкину и вкрадчиво зашептал: – Стоит тебе лишь снять засовы и поднять решетку на воротах, и ни один фламандец не имел еще от этого столько выгод, сколько достанется тебе.

– Я одно знаю, – проговорил Уилкин, – что, когда здесь задвинули засовы и опустили решетку, это стоило мне всего моего имущества.

– Фламандец, все это будет возмещено тебе с лихвою. Щедрость Гуенуина подобна летнему ливню.

– Нынче утром мои сукновальни и другие строения были сожжены дотла…

– Ты получишь за это тысячу серебряных марок, – сказал валлиец, но фламандец, словно не слыша его, продолжал перечислять свои убытки:

– …мои земли опустошены, у меня угнали двадцать коров и…

– Вместо них ты получишь шестьдесят, – прервал его Иоруорт, – и притом самых лучших.

– А что станется с моей дочерью? И с леди Эвелиной? – спросил фламандец, и в его монотонном голосе впервые прозвучали тревога и сомнение. – Ведь вы не щадите побежденных…

– Мы страшны только тем, кто нам сопротивляется, – сказал Иоруорт, – но не тем, кто сдается и потому заслуживает милосердие. Гуенуин предаст забвению обиду, нанесенную ему Раймондом, и воздаст его дочери великий почет среди всех женщин Уэльса. Что до твоей дочери, ты только скажи, чего для нее хотел бы, и все будет исполнено. Теперь, фламандец, мы с тобой поняли друг друга.

– Я-то тебя, конечно, понял, – протянул Флэммок.

– Надеюсь, что и я тебя! – Иоруорт устремил пронзительный взгляд голубых глаз на бесстрастное, ничего не выражающее лицо фламандца, точно студиозус, ищущий в тексте древнего автора сокрытый смысл того, что на первый взгляд кажется совсем простым.