Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Вальтер Скотт
Обручённая
(Рассказы крестоносцев – 1)

Действующие лица

Альберик – оруженосец принца Ричарда.

Альдрованд, о. – капеллан сэра Раймонда Беренжера.

Амелот – паж Дамиана де Лэси.

Арундель – граф, один из Лордов Хранителей Марки.

Беренжер сэр Раймонд – старый норманнский воитель.

Болдрик – один из предков леди Эвелины.

Болдуин – архиепископ Кентерберийский.

Генрих II – король Англии.

Герберт сэр Уильям – друг Хьюго де Лэси.

Гленвиль Ральф – знаменосец в войске Дамиана де Лэси.

Глостер – граф.

Гуарайн Филипп – оруженосец Хьюго де Лэси.

Гуенуин – князь Поуиса.

Гуляка Уэнлок – родственник де Лэси.

Доггет – стражник.

Доуфид – предводитель разбойников.

Иеуан Иоруорт – валлийский парламентер.

Иоанн – принц, младший сын короля Генриха.

Кадуаллон, Карадок – барды при дворе Гуенуина.

Лорд-канцлер.

Лэси Дамиан де – племянник Хьюго де Лэси.

Лэси Рэндаль де – родственник Хьюго де Лэси.

Лэси Хьюго де – коннетабль Честерский.

Миллер Хоб – один из мятежников.

Монтермер Гай – норманнский барон.

Морган – валлийский солдат.

Морольт Деннис – оруженосец сэра Раймонда Беренжера.

Понтойс Стивен – солдат в войске Дамиана де Лэси.

Рауль – егерь сэра Раймонда Беренжера.

Рейнольд – дворецкий сэра Раймонда Беренжера.

Ричард – принц, второй сын короля Генриха.

Флэммок Уилкин – фламандец.

Форст Петеркин – фламандец.

Хансон Нейл – солдат.

Хундвольф – управитель в Болдрингеме.

Эйнион, о. – капеллан Гуенуина.

Аббатиса монастыря в Глостере – тетка Эвелины Беренжер.

Бервина – служанка в Болдрингеме.

Беренжер Эвелина – дочь сэра Раймонда Беренжера.

Бланш – служанка леди Эвелины.

Бренгуайн – жена Гуенуина.

Ванда – жена Болдрика, одного из предков леди Эвелины.

Джиллиан – жена егеря Рауля.

Марджери – кормилица леди Эвелины.

Тернотта – служанка леди Эвелины.

Флэммок Роза – дочь Уилкина Флэммока.

Эрменгарда из Болдрингема – родственница леди Эвелины.

Глава I

Жаркие шли в ту пору битвы на Валлийской Марке.

«История» Льюиса.

Исторические хроники, откуда извлекли мы это повествование, уверяют, что именно в году 1187-м властители Уэльса, так долго сражавшиеся за независимость, были особенно близки к миру со своими воинственными соседями, Лордами Хранителями Марки, обитавшими на границе владений древних бриттов, в укрепленных замках, руины которых доныне изумляют путешественников. То было время, когда архиепископ Кентерберийский Болдуин, сопровождаемый высокоученым Жиральдом де Барри, впоследствии епископом Св. Давида, переезжал от замка к замку, из города в город, оглашая долины родной Камбрии призывами к крестовому походу. Осуждая междоусобицы, раздиравшие христианский мир, он указывал рыцарям цель куда более достойную их воинственного пыла и честолюбивых замыслов – с оружием в руках освободить Гроб Господень, заслужив тем самым и милость Небес, и земную славу.

Однако среди многих тысяч воинов, которых его вдохновенные увещевания звали из родного края в далекий и опасный поход, у вождей британских кланов было, пожалуй, всего больше оснований не откликаться на эти призывы. Англо-норманнские воины, будучи более искусными, в непрерывных набегах на рубежи Уэльса обычно одерживали победы; захватывая немало земель, они стремились упрочить свою власть и строили укрепленные замки; бритты мстили завоевателям еще более яростными набегами, неся гибель и разрушение, но, подобно волнам отлива, при отступлении всякий раз оставляли неприятелю часть собственных владений.

Объединение местных властителей, не враждуй они между собой так же, как и с норманнами, могло воздвигнуть перед иноземцами прочный заслон; но, к несчастью, постоянные междоусобицы шли на пользу лишь их общему врагу.

Крестовый поход сулил хотя бы нечто новое народу, отличавшемуся столь воинственным пылом; и многие откликались на этот призыв, не задумываясь о последствиях такого решения для страны, которую оставляли незащищенной. Даже самые заклятые враги саксов и норманнов, позабыв о ненависти к завоевателям родной земли, встали вместе с ними под знамена крестоносцев.

В числе их оказался Гуенуин (а точнее Гуенуинуин), сохранявший непрочную власть над той частью области Поуис, что еще не была завоевана Мортимерами, Гуарайнами, Лэтимерами, Фиц-Аланами и другими представителями норманнской знати, которые под различными предлогами, а то и просто по праву сильнейшего присвоили немалую часть некогда обширного независимого княжества, при злополучном разделе Уэльса по смерти Родерика Маура доставшуюся его младшему сыну Мервину. Решимость, бесстрашие и свирепость Гуенуина, потомка этого князя, надолго сделали его любимцем «Высоких мужей», как именовали себя защитники Уэльса. Благодаря не столько мощи своих владений, изрядно разоренных, сколько численности воинов, привлеченных его славой, Гуенуину долго удавалось мстить англичанам опустошительными набегами.

Но теперь даже Гуенуин, казалось, забывал глубоко укоренившуюся ненависть к опасным соседям. Факел Пенгуэрна (так прозвали Гуенуина, не раз предававшего огню всю провинцию Шрусбери) стал гореть столь же ровно, как светильник в покоях знатной леди. «Плинлиммонский Волк» (то было еще одно имя, под которым прославляли Гуенуина барды) дремал так же мирно, как пастуший пес у домашнего очага.

Не одно лишь красноречие Болдуина или Жиральда укротило столь неугомонный и воинственный дух. Конечно, сила этих увещеваний оказалась сильнее, чем ожидали его воины. Архиепископ убедил вождя бриттов разделить трапезу и охотничью забаву с ближайшим соседом и непримиримым врагом, старым норманнским воином сэром Раймондом Беренжером, который, то побеждая, то терпя поражение, но не сдаваясь, удерживал, несмотря на яростные атаки Гуенуина, свой замок на Валлийской Марке, называвшийся Печальным Дозором. Этот замок, удачно расположенный и искусно укрепленный, бриттскому князю не удавалось взять ни силой, ни хитростью; оставаясь сильным гарнизоном в тылу неприятеля, он мешал вражьим набегам, ибо грозил отрезать отступление.

Вот почему Гуенуин, князь Поуиса, сто раз клялся, что убьет Раймонда Беренжера и разрушит его замок; однако мудрость старого воина и долгий военный опыт позволяли ему, с помощью более могущественных соотечественников, пренебрегать угрозами воинственного соседа. Если жил в Англии человек, которого Гуенуин ненавидел более других, то это был Раймонд Беренжер. И все же архиепископ Болдуин сумел убедить князя бриттов стать Раймонду другом и союзником в общем деле крестоносцев. И Гуенуин даже пригласил Раймонда на осенние празднества в свой замок; принятый с почетом старый рыцарь более недели пировал и охотился во владениях давнего неприятеля.

В ответ Раймонд в том же году пригласил к себе князя Поуиса с небольшой свитой на Рождество в замок Печальный Дозор, который некоторые историки отождествляют с замком Кольюн на реке того же названия. Однако отдаленность во времени и ряд географических несовпадений заставляют усомниться в этом предположении.

Когда валлийский гость проезжал по подъемному мосту, его верный бард Кадуаллон, отлично знавший своего господина, заметил, что тот явно не прочь воспользоваться случаем и, пусть ценою предательства, захватить крепость, столь долго бывшую предметом его вожделения.

Опасаясь, что эта борьба между совестью и честолюбием может плохо окончиться для доброй славы господина, бард шепотом сказал ему на их родном языке, что «страшен камень за пазухой, а кинжал в рукаве»; и Гуенуин, оглядевшись вокруг, убедился, что хотя во дворе замка собрались одни лишь безоружные слуги и пажи, но на башнях и зубчатых стенах стоят лучники и тяжеловооруженные воины.

Гости вступили в пиршественный зал, где Гуенуин впервые увидел Эвелину Беренжер, единственное дитя норманнского кастеляна, наследницу его владений и предполагаемых богатств; ей исполнилось всего шестнадцать лет, и она слыла прекраснейшей из всех девиц Валлийской Марки. Немало копий оказалось уже сломано во славу ее красоты. Доблестный Хьюго де Лэси, коннетабль Честерский, один из самых грозных воинов того времени, оставил у ног Эвелины приз, завоеванный на большом турнире, состоявшемся близ Честера. Для честолюбивого Гуенуина все это служило липшим доводом в пользу Эвелины. Красавица была к тому же наследницей крепости, которой он жаждал обладать и которую, казалось, мог приобрести теперь более мирным способом, нежели те, какими обычно удовлетворял свои желания.

Однако ненависть, существовавшая между бриттами и их саксонскими и норманнскими завоевателями; его собственная еще не угасшая вражда с самим Раймондом Беренжером; мысль о том, что брачные союзы валлийцев с англичанами редко бывали счастливыми; сознание, что задуманный брак не придется по нраву его воинам и покажется отступлением от всех принципов, которыми он доныне руководствовался, – все это помешало ему тут же сделать предложение дочери Раймонда. Он ни на миг не усомнился в том, что может получить отказ, – конечно же наследница норманнского кастеляна, отнюдь не самого знатного в порубежном краю, сочтет за честь вступить в брак с повелителем ста горных вершин.

Имелось, правда, еще одно препятствие, которое в более поздние времена сочли бы весьма серьезным: Гуенуин уже был женат. Однако Бренгуайн оказалась бесплодной, а ведь владетельный князь (каким считал себя Гуенуин) женится ради продолжения рода. И Папа Римский едва ли окажется чрезмерно щепетильным, когда речь зайдет о князе, возложившем на себя Крест (хотя, по правде сказать, больше помышлявшем о замке Печальный Дозор, чем о Иерусалиме). А если бы Раймонд Беренжер (как можно было подозревать) оказался недостаточно свободных взглядов, чтобы допустить для Эвелины временную роль конкубины, которую, по валлийским обычаям, Гуенуин мог ей предложить, то Гуенуину пришлось бы подождать каких-нибудь несколько месяцев и начать дело о разводе через посредство епископа собора Св. Давида или другого своего заступника в Риме.

Размышляя над всем этим, Гуенуин продлил свое пребывание в замке Беренжера с Рождества до Крещения и терпел общество норманнских рыцарей, съехавшихся в пиршественные залы Раймонда; считая рыцарское звание равным титулу самых могущественных монархов, они ни во что не ставили древность рода валлийского князя, который был в их глазах всего лишь вождем полудикого племени. Он, со своей стороны, считал их не более чем разбойниками, почему-то облеченными большими правами, и с великими усилиями скрывал свой гнев при виде рыцарских состязаний грозных врагов его страны. Празднества наконец окончились, рыцари и их оруженосцы разъехались, и замок снова принял вид уединенного и укрепленного приграничного форта.

Но князь Поуиса, возвратясь к охоте в собственных горах, убедился, что ни обилие дичи, ни отсутствие ненавистных норманнских рыцарей, снисходивших до того, чтобы считать его равным себе, не радовали его, ибо теперь в охоте не участвовала прекрасная Эвелина на белом коне. Словом, он более не колебался и доверился своему капеллану, человеку мудрому и искусному, который был польщен доверием патрона и к тому же увидел в задуманном деле некоторые выгоды для себя и своего ордена. По его совету начато было дело о разводе. Несчастную Бренгуайн отвезли в монастырь, который, впрочем, показался ей более приветливым жилищем, чем то, где она жила в полном пренебрежении с тех пор, как Гуенуин убедился, что ей не суждено иметь детей. Отец Эйнион взялся также доказать вождям и старейшинам, какие преимущества в будущих войнах сулит им обладание крепостью Печальный Дозор, которая уже более столетия господствовала над обширной территорией и затрудняла походы, а отступление делала опасным; словом, мешала им совершать свои набеги до ворот Шрусбери. Что же касается брака с англичанкой, то эти узы (как намекнул добрый священник) могут оказаться не более прочными, чем те, что связывали Гуенуина с ее предшественницей Бренгуайн.

Эти доводы, а также другие, имевшие в виду взгляды и желания отдельных лиц, оказались столь убедительными, что уже через несколько недель капеллан мог доложить своему владетельному патрону, что задуманный им брак не встретит отпора со стороны старейшин и знати его княжества. Наградой священнику был золотой обруч весом в шесть унций. Затем Гуенуин поручил ему изложить письменно предложение, которое, как он был уверен, будет принято в замке Печальный Дозор с ликованием, опровергающим его печальное название. Капеллан не без труда убедил своего патрона не упоминать в этом послании о временном плане, отводившем Эвелине роль конкубины, которую и она, и ее отец сочли бы оскорбительной. Развод он представил как дело уже почти улаженное и закончил письмо подходящей к случаю ученой ссылкой, где не раз упоминались Асгинь, Эсфирь и Артаксеркс.

Отправив послание с быстрым и надежным гонцом, князь бриттов со всей торжественностью открыл празднование Пасхи.

На пасхальной неделе, чтобы расположить к себе подданных и множество вассалов, он созвал их на роскошный пир в Касгель-Кох, или Красный замок, впоследствии более известный как замок Поуис, а еще позднее как резиденция герцога Бофорта. Архитектурное великолепие этого величественного сооружения относится к гораздо более позднему времени; в описываемую нами эпоху замок Гуенуина представлял собой низкое и длинное строение из красного камня, которому оно и обязано своим названием. Его укрепления, не считая выгодного расположения на возвышенности, состояли главным образом из рва и частокола.

Глава II

О Медок, отзовутся дали И горы на рожок походный, Пока они молчат в печали И тягостен им мир бесплодный. Еще придут сыны сраженья, Все преисполнится движенья… Но скучный мир всему довлеет.

Из валлийской поэзии

Пиры древних бриттских владык обычно отличались изобилием и грубоватой пышностью; на сей раз Гуенуин стремился приобрести популярность еще более расточительным гостеприимством, ибо понимал, что задуманный им брачный союз подданные и войско еще, может быть, потерпят, но никогда не одобрят.

Следующий случай, сам по себе незначительный, подтвердил его опасения. Проходя однажды в сумерках мимо открытого окна караульного помещения, где обычно находились несколько воинов, сменявших друг друга при охране замка, он услышал, как Морган, воин, отличавшийся силой, отвагой и свирепостью в бою, сказал товарищу, сидевшему с ним у очага:

– Гуенуин превратился то ли в попа, то ли в бабу. Когда это прежде нам приходилось дочиста обгладывать кость [1]1
  В преданиях Горной Шотландии говорится, что один вождь из клана Макдональдов с Островов, который вступил в брак с красивой девушкой и на несколько месяцев вложил свой меч в ножны, совершил внезапный набег на материк, когда подслушал среди своей охраны подобный разговор.


[Закрыть]?

– Подожди еще немного, – отвечал его собеседник. – Вот сыграют норманнскую свадьбу, тогда нам вовсе нечего будет выжимать из саксонских мужиков. Будем рады и всю кость сгрызть, как голодные псы.

Больше Гуенуин ничего не услышал; но и этого было достаточно, чтобы задеть его гордость воина и встревожить его как властелина. Он знал, что народ, которым он правил, непостоянен в своих привязанностях, не терпит долгих передышек в войнах и ненавидит соседей; он знал, что следует опасаться бездействия, на которое обрекал своих подданных длительным замирением. Но делать было нечего; он уже пошел на это, и большая, чем обычно, щедрость на пиру казалась ему лучшим способом удержать поколебавшуюся любовь своих подданных.

Изобилие этого пиршества норманны презрительно назвали бы варварским. Оно состояло из коровьих и овечьих туш, зажаренных целиком, из козлят и оленей, запеченных в собственной шкуре. Норманны же гордились скорее качеством, чем количеством пищи, изысканной, но менее обильной, и высмеивали грубые обычаи бриттов, хотя эти последние были на своих пирах куда умереннее саксов; лившиеся рекою на этих пирах эль и медовуха также, по мнению норманнов, не могли заменить более тонких и дорогих налитков, какие они узнали и полюбили на юге Европы. Не одобряли они и непременных у бриттов молочных блюд, хотя в краю, богатом стадами, но бедном возделанной землею, такие кушанья в обычные дни часто заменяли его древним обитателям все остальное.

Пиршество было устроено в длинном и низком помещении из нетесаных бревен, кое-где обшитых щепой. В обоих его концах пылал в очагах огонь; дым, не находя достаточного выхода через отверстия, проделанные в крыше, стлался над головами пирующих, сидевших на лавках, которые были нарочно сделаны низкими, чтобы людям не задыхаться в удушливых клубах [2]2
  Дома валлийцев, как и дома родственных им племен в Ирландии и в горной Шотландии, имеют весьма несовершенные дымоходы. В «Истории рода Гвидир» приведены примечательные слова некоего валлийского вождя; когда нападавшие на него враги подожгли его дом, он призвал своих друзей продолжать обороняться, заявив, что в рождественский сочельник дыму у него бывает ничуть не меньше.


[Закрыть]. Внешний вид собравшихся был диким и даже в подобной мирной обстановке мог показаться устрашающим. Их хозяин обладал гигантским ростом и грозным взглядом, способным держать в повиновении буйный народ, более всего любивший сражения. Длинные усы, такие же как и у большинства его воинов, придавали ему еще более грозный вид. Как и они, Гуенуин был одет в простую тунику из белой льняной ткани, сходную с одеждой, которую ввели в своей бриттской провинции еще римляне. На шее у него висел эудорхауг, или цепь из переплетенных золотых звеньев, которой кельтские племена украшали своих вождей. Такое ожерелье, своей формой напоминавшее те, что дети плетут из тростника, носили и вожди менее высокого ранга, обозначавшие этим знатность своего рода или свои воинские заслуги. Но золотой обруч на голове Гуенуина – ибо он считал себя одним из трех коронованных владык Уэльса – и такие же браслеты на руках и на щиколотках отличали князя Поуиса как суверенного монарха. За спиной у него стояли два телохранителя, находившиеся при нем неотлучно; а у ног сидел паж, чьей обязанностью было растирать ему ноги и согревать их, кутая в свой плащ. Тот же сан, который давал Гуенуину право на золотую диадему, позволял ему иметь и особого слугу, который лежал на стружках, устилавших пол, и держал ноги владыки у себя на груди.

Несмотря на воинственный дух гостей и постоянные распри между ними, лишь очень немногие из пирующих имели при себе какие-либо средства защиты кроме легкого щита из козьей шкуры, висевшего позади каждого из них. Зато в оружии для нападения у них не было недостатка; свои широкие и короткие обоюдоострые мечи они опять-таки унаследовали от римлян. Большинство добавляло к этому кинжал. Немало было здесь и дротиков, луков и стрел, копий, алебард, датских боевых топориков и валлийских крюков и секачей. Словом, на случай ссоры, которая могла вспыхнуть на пиру, здесь было достаточно оружия, чтобы натворить немало бед.

Но хотя пиршество выглядело несколько беспорядочным и пирующие не стесняли себя правилами поведения, принятыми среди рыцарей, пасхальный пир у Гуенуина имел благодаря двенадцати прославленным бардам источник более возвышенного наслаждения, чем те, какими могли похвастать и сами гордые норманны. Правда, у последних служили менестрели, искушенные в поэзии, пении и музыке; но хотя их искусство было в почете и некоторые его представители, достигшие высокого совершенства, нередко щедро награждались и Пользовались известностью, само по себе звание менестреля не являлось уважаемым, и их сословие состояло большей частью из беспутных бродячих певцов, избравших это ремесло, чтобы не работать и вести разгульную жизнь. Так во все времена складывалась судьба тех, кто посвящал себя развлечению публики; лишь немногие из них, особо выдающиеся, достигали порой высокого положения в обществе, но в большинстве своем они ценились весьма низко. Не таково было сословие валлийских бардов. Унаследовав высокое положение от друидов, при которых они некогда состояли в виде младшего, подчиненного братства, барды пользовались многими привилегиями, большим почетом и оказывали на своих соотечественников немалое влияние. В этом они даже соперничали со священниками, с которыми имели некоторое сходство, ибо не носили оружия и бывали посвящены в свой сан с различными тайными и мистическими церемониями; их «авен», или прилив поэтического вдохновения, чтился как нечто сошедшее с небес. Имея такую власть и влияние, барды охотно ими пользовались и при этом нередко позволяли себе причуды и капризы.

Так, видимо, было на сей раз с Кадуаллоном, главным бардом Гуенуина, от которого пировавшие ждали вдохновенных песен. Но ни трепетное ожидание собравшихся, ни молчание, наступившее в их шумной толпе, едва лишь слуга барда почтительно положил перед ним его арфу, ни даже приказания и просьбы самого князя не могли выжать из знаменитого Кадуаллона ничего, кроме краткой и невыразимо печальной прелюдии, которая тотчас растаяла в тишине. Князь нахмурился и сурово взглянул на барда, но тот был слишком погружен в скорбную задумчивость, чтобы оправдываться или даже заметить его неудовольствие. Он снова извлек из арфы несколько тоскливых аккордов и, подняв глаза к небу, казалось, готов был запеть одну из песен, какими этот замечательный мастер восхищал слушателей. Но увы! Они ждали тщетно. Бард заявил, что правая рука его онемела, и оттолкнул от себя инструмент.

Среди собравшихся послышался ропот, и Гуенуин прочел в их взглядах, что необычное молчание Кадуаллона они сочли дурным предзнаменованием. Он поспешил кликнуть молодого, честолюбивого барда по имени Карадок из Менуигента, чья растущая слава обещала вскоре затмить славу Кадуаллона, и потребовал от него песню, которую одобрил бы его повелитель и с благодарностью приняли все слушатели. Юноша был честолюбив и уже владел искусством придворного льстеца. Он начал песню, в которой, под другим именем, так воспел Эвелину Беренжер, что Гуенуин был в восторге. Все, кому довелось видеть прекрасный оригинал этого портрета, тотчас узнали его, а в глазах князя читались и его страсть к героине песни, и его восхищение певцом. Образы кельтской поэзии сами по себе весьма пышны; но казалось, что даже их не хватает славолюбивому барду, который при виде возбуждаемых им чувств воспламенялся все более и более. С похвалами норманнской красавице он сочетал славословия своему господину. «Подобно тому как лев, – пел певец, – подчиняется только руке прекрасной и целомудренной девы, так и вождь может признать над собой власть лишь самой добродетельной и самой прекрасной. Разве спросит кто у полуденного солнца, из какого края земли оно восходит? И разве спросит кто у столь прелестного создания, в каком краю она родилась?»

Неистовые в наслаждениях, как и в битвах, наделенные живым воображением, которое возбуждается от пламенных песен бардов, валлийцы дружно рукоплескали певцу; а он славил брачный союз, задуманный его господином, приводя все доводы, какие прежде него приводил священник.

Сам Гуенуин, в порыве восторга, сорвал с себя золотые браслеты, чтобы наградить ими певца, который произвел столь нужное ему впечатление на собравшихся, и укоризненно сказал, глядя на угрюмого Кадуаллона:

– Никогда у безмолвной арфы не будет золотых струн.

– Господин, – отозвался бард, не уступавший гордостью самому Гуенуину, – поговорку Талиесина ты привел навыворот. Она гласит: «Только у льстивой арфы струны всегда золотые».

Гуенуин уже приготовился гневно возразить ему, но тут его отвлекло внезапное появление Иоруорта, гонца, которого он посылал к Раймонду Беренжеру. Гонец, вступивший в пиршественный зал, был обут в сандалии из козьей шкуры, одет в плащ из таких же шкур, а в руке держал короткий дротик. Пыль на его одежде и раскрасневшееся лицо указывали, как усердно спешил он выполнить поручение. Гуенуин нетерпеливо обратился к нему:

– Какие же вести несешь ты из замка Печальный Дозор, Иоруорт, сын Иеуана?

– Вести я принес у себя на груди, – сказал сын Иеуана. И он почтительно вручил князю свиток, перевязанный шелковым шнуром и запечатанный печатью с изображением лебедя, древнего герба Беренжеров. Гуенуин, не умевший ни читать, ни писать, поспешно передал послание Кадуаллону, обычно исполнявшему обязанности секретаря в отсутствии священника, которого как раз не было в зале. Взглянув на послание, Кадуаллон коротко сказал:

– По-латыни я не читаю. Горе норманну, который смеет писать к князю Поуиса на ином языке, нежели язык бриттов! Славное было время, когда один лишь этот благородный язык звучал от Тинтажеля до Корлеойля!

Гуенуин ответил на это гневным взглядом.

– Где же отец Эйнион? – нетерпеливо спросил он.

– Он служит мессу, – ответил один из слуг. – Ведь нынче день святого…

– Пусть хоть самого святого Давида! – закричал Гуенуин. – И пусть хоть с дарохранительницей в руках, но явится сюда немедля!

Один из оруженосцев кинулся выполнять приказание. Гуенуин тем временем разглядывал письмо, которое возвещало его судьбу, но нуждалось в чтеце и переводчике, с такой тревогой и нетерпением, что Карадок, упоенный своим успехом, решил развлечь господина и заполнить минуты ожидания. Слегка коснувшись струн, словно не осмеливаясь прерывать размышления патрона, он запел, на легкий и живой мотив, песню, прямо касавшуюся всего происходившего.

– О свиток! – обратился он к посланию, лежавшему на столе перед Гуенуином. – Пусть ты говоришь на языке чужеземцев. Что из того? Голос кукушки звучит печально, но вещает нам о зеленых почках и расцветающих цветах. Если ты говоришь на языке священников, разве это не тот язык, что соединяет у алтаря руки и сердца? И если ты медлишь раскрыть свои сокровища, то разве любая радость не усиливается от ожидания ее? Много ли удовольствия от охоты, когда олень падает к нашим ногам едва выскочив из укрытия? И велика ли цена девичьей любви, когда она достается нам без стыдливого промедления?

Тут песнь барда была прервана появлением капеллана; спеша на зов своего нетерпеливого господина, он даже не успел снять облачение, в котором отправлял церковную службу; и многие из старейшин сочли это за дурной знак, ибо не подобает в таком облачении появляться там, где пируют и где звучит музыка, отнюдь не церковная.

Священник пробежал глазами послание норманнского барона и, пораженный его содержанием, молча возвел взор к небу.

– Читай же! – грозно приказал Гуенуин.

– Осмелюсь сказать, – пробормотал осторожный священник, – что лучше бы не читать этого при всех.

– Читай вслух! – потребовал князь, еще более повысив голос. – Здесь нет никого, кто не дорожит честью своего господина, и никого, кто не заслуживает его доверия. Читай вслух, говорят тебе! Клянусь святым Давидом, если норманн Раймонд осмелился…

Он не договорил и, откинувшись в кресле, приготовился слушать; однако его приближенным нетрудно было мысленно досказать то, что осторожность велела ему оставить недосказанным.

Тихим и неуверенным голосом капеллан прочел следующее послание.

Раймонд Беренжер, норманнский рыцарь, сенешаль замка Печальный Дозор, Гуенуину, князю Поуиса (да будет между ними мир!) с пожеланиями здравствовать.

Послание твое с просьбой о руке нашей дочери Эвелины было нам благополучно доставлено твоим слугою Иоруортом, сыном Иеуана, и мы сердечно благодарим за добрые пожелания нам и нашему дому. Однако, приняв в соображение кровные меж нами различия и многие обиды, в подобных случаях происходящие, сочли мы за лучшее выдать нашу дочь за человека из нашего народа; и не в обиду тебе, но единственно ради блага твоего, нашего и наших подданных, чтобы им не страдать из-за наших раздоров, а таковые неизбежны, если свяжем мы себя узами более тесными, чем нам подобает. Овцы и козы мирно пасутся на тех же самых пастбищах, но кровь свою не смешивают. К тому же к дочери нашей Эвелине уже посватался благородный и могущественный Хьюго де Лэси, Лорд Хранитель Марки, коннетабль Честерский, и получил наше согласие. Поэтому просьбу твою мы удовлетворить не можем. Во всем же прочем мы во всякое время готовы твоим желаниям благоприятствовать. О чем призываем в свидетели Господа, Пресвятую Деву и Святую Марию Магдалину Куотфордскую, коим и тебя поручаем.

По приказанию нашему писано в нашем замке Печальный Дозор на Валлийской Марке преподобным отцом Альдровандом, монахом монастыря в Уэнлоке. К сему приложили мы нашу гербовую печать. Писано в канун дня блаженного святого мученика Альфегия, да святится Имя его.

Голос отца Эйниона прерывался и свиток в его руке дрожал, пока он читал послание. Достаточно было и меньших оскорблений, чтобы в жилах Гуенуина закипела кровь бритта. Так и оказалось. Оставив спокойную позу, в которой он слушал послание, князь начал медленно подыматься. Когда чтение окончилось, он вскочил словно разъяренный лев, оттолкнув ногою пажа.

– Святой отец, – грозно спросил он, – верно ли прочел ты проклятый свиток? Ибо если ты прибавил или убавил в нем хотя бы одно слово или одну букву, я прикажу выколоть тебе глаза и ты уж больше никогда ничего не прочтешь!

Монах задрожал (ибо хорошо знал, что духовный сан не всегда защищает от гнева скорых на руку валлийцев).

– Святым орденом своим, – ответил он, – клянусь, могущественный князь, что я все прочел слово в слово и буква в букву.

Наступило молчание, ибо ярость Гуенуина при неожиданном оскорблении, нанесенном ему перед всем Ухелуиром (то есть собранием вождей, а дословно «мужей, высоких ростом») была такова, что, казалось, не сразу могла найти себе выражение. Тишину нарушило несколько звуков до того безмолвной арфы Кадуаллона. Гуенуин обернулся к нему с неудовольствием, ибо сам собрался заговорить; но при виде вдохновенного барда, склонившегося над своей арфой и с несравненным искусством извлекавшего из нее пламенные звуки, он, вместо того чтобы говорить, стал слушать. Уже не он, а Кадуаллон сделался центром всеобщего внимания; на него устремились все взоры; его, точно оракула, слушали все собравшиеся.

– Не надо нам браков с чужеземцами, – пел бард. – В подобный брак вступил некогда Вортигерн, отсюда и пришла в Британию первая беда. Мечом сражены были ее вожди, молнией сожжены их чертоги. Не надо нам браков с порабощенными саксами; благородный и свободный олень не ищет себе подругу среди телок, чья шея натерта ярмом. Не надо нам браков и с алчными норманнами; благородный гончий пес не ищет себе подругу в стае хищных волков. С каких пор потомки Брута, истинные дети прекрасной бриттской земли, ограблены, угнетены, бесправны и оскорбляемы в последних своих убежищах? С тех самых пор, как протянули руку дружбы чужеземцу и заключили в свои объятия дочерей саксов. Который из двух более грозен? Пересыхающий летний ручей или бурный зимний поток? Высохший летний ручей шутя переходит девушка, но в зимние воды боится вступить даже боевой конь со своим седоком. Станьте же грозным зимним потоком, мужи Матравеля и Поуиса! Гуенуин, сын Киверлиока! Пусть твой белый султан будет самой высокой из его волн!

Все помыслы о мире, сами по себе чуждые сердцам воинственных бриттов, исчезли после песни Кадуаллона, словно прах, сметенный ураганом. Собравшиеся дружными возгласами потребовали немедленно начать войну. Сам князь ничего не сказал, лишь гордо огляделся вокруг и взмахнул рукой, точно ведя своих воинов в бой.