Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава XVI

Леди Эвелина почти четыре месяца провела у своей тетки, аббатисы бенедиктинского женского монастыря, которая поощряла сватовство коннетабля Честерского не менее, чем это делал бы ее покойный брат Раймонд Беренжер. Возможно, однако, что если бы не чудесное видение, в которое твердо верила Эвелина, и не благодарственный обет, который она дала Пресвятой Деве, естественное отвращение юной девушки к браку, столь неравному по возрасту, стало бы для этого сватовства самым большим препятствием. Уважая добродетели коннетабля, отдавая должное его высокому духу, восхищаясь его дарованиями, Эвелина не могла вполне отделаться от тайного страха перед ним; страх этот мешал ей прямо выказывать, что его ухаживание ей неприятно, но иногда заставлял ее содрогаться при мысли, что оно увенчается успехом.

Зловещие слова «и предала, и предана» приходили ей тогда на память; и когда тетка (по окончании срока глубокого траура) назначила день обручения, она стала ждать его с ужасом, который сама не могла себе объяснить и который, как и подробности своего сна, скрывала от отца Альдрованда даже на исповеди. Это не было отвращением к самому коннетаблю; еще менее было это предпочтением какого-либо другого претендента на ее руку; но одним из тех бессознательных чувств, посредством которых Природа как бы предупреждает нас о грозящей опасности, хотя не сообщает, какого рода эта опасность, и не подсказывает, как ее избежать.

По временам чувство это бывало столь сильным, что, если бы к нему, как раньше, присоединились уговоры Розы Флэммок, Эвелина могла прямо прийти к неблагоприятному для коннетабля решению. Но Роза, заботясь о чести своей госпожи еще более, чем о ее счастье, удерживалась от малейшего слова, которое могло поколебать Эвелину после того, как она дала согласие на сватовство де Лэси. Что бы ни думала Роза о предстоящем браке, с этого момента она, казалось, считала его чем-то неизбежным.

Сам де Лэси, ближе узнавая ценность сокровища, которым он хотел обладать, стал относиться к своему предстоящему браку с иными чувствами, чем когда впервые предложил его Раймонду Беренжеру. Тогда это был всего лишь союз ради удобства и взаимной выгоды, представлявшийся дальновидному феодальному барону лучшим способом укрепления своей власти и продолжения своего рода. Даже блистательная красота Эвелины не произвела на де Лэси того впечатления, какое производила на пылких рыцарей тех времен. Он перешагнул уже тот возраст, когда мудрый человек пленяется внешностью; и мог бы, не кривя душой, пожелать, чтобы его прекрасная невеста была несколькими годами старше и обладала меньшими прелестями, ибо это сделало бы их брак более соответственным его возрасту и склонностям. Однако этот стоицизм исчез, когда коннетабль, после нескольких встреч с невестой, убедился, что она, конечно, неопытна, но готова руководствоваться мудростью старших; что хотя от природы наделена живостью и веселостью и вновь обретает их после перенесенных бед, но кротка и добра; а главное, обладает твердостью духа, обещающей, что она пройдет, не оступившись и ничем себя не запятнав, всеми скользкими тропами, какие суждены юности, красоте и высокому положению в обществе.

По мере того как в сердце де Лэси рождались более пылкие чувства к Эвелине, обет крестоносца становился ему все тягостнее. Аббатиса бенедиктинского монастыря, которой выпала забота о судьбе Эвелины, способствовала этому своими увещеваниями. Будучи монахиней, она, однако, чтила святость брачного союза и понимала, что главная цель его не может быть достигнута, если между супругами пролегает весь Европейский континент; а когда коннетабль намекнул, что юная супруга могла бы сопровождать его в лагерь крестоносцев, полный соблазнов и опасностей, добрая аббатиса в ужасе перекрестилась и запретила даже упоминать об этом в ее присутствии.

Однако королям, принцам и прочим важным особам, давшим обет освободить Иерусалим, не раз удавалось добиться отсрочек и даже полного освобождения от обета. С такой просьбой надо было обращаться к церковным властям в Риме. Коннетабль был уверен, что, прося разрешения остаться в Англии, он получит полную поддержку короля; ибо именно его доблести и военному искусству Генрих доверил оборону беспокойной Валлийской Марки и отнюдь не одобрил, когда столь нужный ему подданный дал обет крестоносца.

Поэтому в беседе между аббатисой и коннетаблем было решено, что последний станет просить Рим, а также папского легата в Англии об отсрочке не менее, чем на два года; и можно было надеяться, что столь богатой и влиятельной особе едва ли будет отказано в просьбе, тем более сопровождаемой весьма щедрыми предложениями иным способом содействовать освобождению Святой Земли. Предложения были в самом деле щедры: взамен собственного участия коннетабль брался послать туда за свой счет сто воинов, вооруженных копьями, а при каждом по два оруженосца, по три лучника и слугу или конюха; иначе говоря, вдвое больше того, чем было бы при нем, если бы ехал он сам. Сверх того, он обязывался внести две тысячи золотых византийских монет на общие расходы крестового похода и передать христианскому воинству суда, приготовленные им для себя и своих воинов и уже ожидавшие отплытия.

Но, даже делая столь щедрые предложения, коннетабль чувствовал, что они не удовлетворят сурового прелата Болдуина; именно он, проповедуя крестовый поход, добился участия в святом деле коннетабля и многих других; и ему, несомненно, будет досадно, если от дела этого отступается столь нужный ему соратник. Чтобы, насколько возможно, смягчить архиепископа, коннетабль предложил, если ему разрешат остаться в Англии, послать во главе своего отряда племянника Дамиана Лэси, несмотря на молодость уже известного своей рыцарской доблестью, надежду рода, а в случае если не будет у коннетабля детей, то и наследника всего его состояния.

Все это коннетабль сообщил архиепископу Болдуину весьма осторожно, через их общего друга, на которого мог надеяться и который, как считали, пользовался расположением прелата. Несмотря на щедрость предложений, прелат выслушал их в угрюмом молчании, а ответ обещал дать при личной встрече с коннетаблем, в назначенный для этого день, когда церковные дела потребуют присутствия архиепископа в городе Глостере. Такой ответ, переданный посредником, сулил коннетаблю нелегкую борьбу с гордым и могущественным князем Церкви; но, будучи и сам гордым и могущественным, он не опасался поражения.

Необходимость уладить это дело, а также недавняя гибель отца Эвелины вынуждали де Лэси праздновать обручение скромно и мешали устроить турнир и иные рыцарские игры, в которых ему хотелось блеснуть перед предметом своей любви. Более мирные развлечения с музыкой и танцами не дозволялись монастырскими правилами; и хотя коннетабль выражал свои чувства к невесте великолепными дарами ей самой и ее слугам, его ухаживание, по мнению Джиллиан, более напоминало приготовления к похоронам, чем веселое приближение свадьбы.

Нечто подобное ощущала и сама невеста; порою ей казалось, что присутствие юного Дамиана, близкого ей по возрасту, могло бы несколько скрасить ей общество его почтенного дяди; но Дамиан не появлялся; из слов коннетабля она могла заключить, что дядя и племянник, во всяком случае, на время, как бы поменялись ролями. Старший де Лэси хотя и жил, согласно своему обету, в шатре у ворот Глостера, но редко облачался в доспехи; свой потертый замшевый камзол он сменил на дорогие одежды из узорчатого шелка и, насколько помнили его современники, в преклонные годы одевался более щегольски, чем в юности. Племянник его, напротив, почти все время находился в Валлийской Марке, улаживая мирным, а то и военным путем различные беспорядки, постоянно там происходившие. Эвелина с удивлением услышала, что дядя лишь с трудом убедил его присутствовать на церемонии обручения. Эта церемония, которая, смотря по обстоятельствам, на более или менее долгий срок предшествовала венчанию, совершалась обычно с торжественностью, соответствующей общественному положению жениха и невесты.

Коннетабль с сожалением добавил, что Дамиан слишком мало дает себе отдыха и сна, что это вредит его здоровью, и что ученый еврей-лекарь посоветовал сменить климат на более теплый и восстановить таким образом силы молодого человека.

Эвелина выслушала это с большим сожалением, ибо помнила Дамиана как доброго вестника, который первым доставил ей известие о снятии осады замка валлийцами; и хотя встретились они тогда в печальные дни, воспоминания о нем были приятны – настолько скромно было его поведение и утешительно его сочувствие. Ей захотелось увидеть его, чтобы самой судить о природе его недомогания, ибо, подобно другим девицам того времени, она обладала некоторыми сведениями о врачевании; а отец Альдрованд, сам не из последних в этом искусстве, научил ее извлекать целительные соки растений и трав, собранных при благоприятном расположении планет. Она надеялась, что ее познания, как ни были они скромны, могут принести пользу тому, кто был ее другом и избавителем и должен был стать близким родственником.

Вот отчего она обрадовалась, хотя и несколько смутилась (вероятно, при мысли, что возьмется давать медицинские советы столь молодому пациенту), когда однажды вечером, пока обитательницы монастыря обсуждали какие-то дела своего капитула, Джиллиан сообщила, что с ней желал бы говорить родственник коннетабля. Она опустила на лицо вуаль, которую носила, соблюдая монастырские правила, и поспешила спуститься в приемную, приказав Джиллиан сопровождать ее, что та, впрочем, не торопилась исполнить.

Войдя в приемную, она нашла там человека, которого никогда прежде не видела; преклонив колено и взяв край ее вуали, он поцеловал его с величайшей почтительностью. Удивленная и встревоженная, она отступила, хотя в незнакомце не было ничего, что могло бы вызвать опасения. Это был человек лет тридцати на вид, высокого роста и с благородной осанкой, хотя несколько истощенный, и лицом, на котором болезни, а быть может излишества, оставили следы, каких не мог еще оставить возраст. Он держал себя с немного даже избыточной почтительностью. Заметив удивление Эвелины, он сказал гордо и с некоторым волнением:

– Боюсь, что я ошибся и мой приход является нежеланным.

– Встаньте, сэр, – промолвила Эвелина, – и позвольте узнать ваше имя и цель вашего прихода. Мне сказали, что меня спрашивает родственник коннетабля Честерского.

– И вы, конечно, ожидали увидеть юнца по имени Дамиан, – ответил незнакомец, – но ваш брак, о котором уже говорит вся Англия, породнит вас и с другими родственниками мужа, кроме этого юноши, в том числе и с несчастным Рэндалем де Лэси. Быть может, – продолжал пришедший, – вам еще не приходилось слышать это имя из уст его более счастливого родственника, более счастливого во всем, всего же более в предстоящем ему браке.

Комплимент сопровождался низким поклоном. Смущенная Эвелина не знала, как отвечать на все эти любезности. Она вспомнила, что коннетабль, говоря о своей родне, упоминал имя Рэндаля, но можно было понять, что доброго согласия между ними не было. Поэтому она ответила ему лишь немногими словами и поблагодарила за посещение, надеясь, что после этого он удалится; но уходить он не намеревался.

– Судя по холодности, с какой принимает меня леди Эвелина Беренжер, я вижу, что мой родственник (если он вообще счел меня достойным упоминания) говорил обо мне нелестно, чтобы не сказать больше. А между тем имя мое некогда значило и при дворе, и на поле битвы не меньше, чем имя коннетабля; и ничто более позорное, чем бедность – хотя именно ее часто считают за величайший позор, – не помешало бы мне и теперь занять почетное место. Прегрешения моей юности были многочисленны, но я расплатился за них потерей состояния и положения в обществе; и мой счастливый родственник мог бы мне помочь, если бы пожелал. О нет, не кошельком! Как я ни беден, я не хотел бы жить милостыней, и притом неохотно подаваемой бывшим другом, отдалившимся от меня. Нет, его помощь не ввела бы его в расходы; только на такую я и надеюсь.

– Об этом, – сказала Эвелина, – может судить только сам милорд коннетабль. Я не имею, во всяком случае еще не имею, права вмешиваться в его семейные дела; а если когда-нибудь буду иметь такое право, то пользоваться им стану осмотрительно.

– Мудрый ответ! – усмехнулся Рэндаль. – Но я прошу лишь об одном: передать моему родственнику просьбу, которую самому мне трудно изложить с должным смирением. Ростовщики, которые пожирают остатки моих средств, грозят мне тюрьмой; такую угрозу они едва ли решились бы произнести, а тем более исполнить, если бы я не был лишен поддержки главы нашего рода и не казался им скорее безродным бродягой, чем потомком могущественного рода де Лэси.

– Это прискорбно, – сказала Эвелина, – но я не вижу, чем могла бы вам помочь.

– Могли бы, и очень легко, – ответил Рэндаль де Лэси. – Я слышал, что день вашего обручения назначен, и вы имеете право пригласить кого пожелаете на эту торжественную церемонию, да благословят ее святые! Для всех, кроме меня, присутствие или отсутствие на ней всего лишь формальность, а для меня это вопрос жизни или смерти. В моих нынешних обстоятельствах исключение из числа приглашенных на семейное торжество означало бы, что я навсегда отлучен от семьи де Лэси; тогда как малейший знак признания со стороны моего могущественного родственника мог бы сдержать стаю алчных псов, которые безжалостно меня осаждают, ибо псы эти трусливы. Но зачем отнимаю я ваше время, рассказывая все это? Прощайте, леди, будьте счастливы и не думайте обо мне еще хуже, чем прежде, если я прервал счастливое течение ваших мыслей повествованием о своих бедах.

– Постойте, сэр, – остановила его Эвелина, тронутая тоном и манерами благородного просителя. – Вам не придется говорить, что вы поведали о своих бедствиях Эвелине Беренжер и не получили от нее всей помощи, какая в ее силах. Я передам вашу просьбу коннетаблю Честерскому.

– Вы должны сделать больше, если действительно хотите мне помочь, – сказал Рэндаль де Лэси. – Эту просьбу вам следует изложить от своего имени. Вы не знаете, – продолжал он, пристально и выразительно глядя на нее, – как трудно заставить кого-либо из рода де Лэси изменить однажды принятое решение. Через год вы лучше узнаете непреклонность наших решений. Но сейчас кто будет в силах противиться вашему желанию, если вам угодно его высказать?

– Все, чего способны достичь мое доброе слово и добрые пожелания, будет сделано, – ответила Эвелина. – Но вы должны помнить, что успех или неудача будут все же зависеть от самого коннетабля.

Рэндаль де Лэси удалился, выказав то же глубокое почтение, что и при встрече; но тогда он приложился к краю одежды Эвелины; теперь он столь же благоговейно притронулся губами к ее руке. Эвелина проводила его со смешанными чувствами, из которых всего сильнее было сострадание; хотя в его жалобах на недоброе отношение к нему коннетабля было нечто неприятное, а признания в прегрешениях звучали скорее гордо, чем покаянно.

Встретившись после этого с коннетаблем, Эвелина рассказала ему о появлении Рэндаля и о его просьбе; внимательно глядя на него, она заметила, что при первом упоминании имени этого родственника на лице коннетабля мелькнул гнев. Однако он тут же подавил его и, опустив глаза, выслушал подробный рассказ Эвелины и ее просьбу пригласить Рэндаля на их обручение.

На мгновение коннетабль задумался, точно искал способ отклонить просьбу. Наконец он сказал:

– Вы не знаете, за кого просите, иначе, вероятно, не стали бы этого делать. Неведомо вам и все значение вашей просьбы, а мой хитрый родственник понимает это отлично. Оказывая ему знак внимания, о котором он просит, я в глазах общества еще раз – уже в третий раз – принимаю участие в его делах и тем даю ему возможность вернуть себе утраченное положение и исправить свои многочисленные проступки.

– Но почему бы нет, милорд? – спросила великодушная Эвелина. – Если он разорился оттого, что наделал глупостей, то сейчас он достиг возраста, когда подобные соблазны уже не влекут; а если рука и сердце у него на что-то годны, он еще может делать честь роду де Лэси.

Коннетабль покачал головой.

– Видит Бог, его рука и сердце еще могут служить, неизвестно только, добру или злу. Но пусть никто не скажет, что моя прекрасная Эвелина обращалась с просьбой к Хьюго де Лэси, а он не сделал все возможное, чтобы ее удовлетворить. Рэндаль будет приглашен на наше обручение; его присутствие окажется тем более кстати, что с нами не будет моего милого племянника Дамиана. Болезнь его усилилась и сопровождается, как я слышал, странными симптомами умственного расстройства и раздражительностью, которая прежде не была ему свойственна.

Глава XVII

Колокола, звончей!

Невеста близко,

Румянец на щеках ее играет

Так, что пред ней сама заря невзрачна…

Но эти тучи…

Может, знак недобрый?

Старинная пьеса

День обручения приближался. Оказалось, что строгие правила, каких придерживалась аббатиса, не помешали ей выбрать для этого обряда главный зал монастыря, хотя это означало, что к его целомудренным обитательницам проникнет множество гостей мужского пола, и хотя самый обряд был предвестником того, от чего они навсегда отреклись.

Гордая своим знатным норманнским происхождением и искренне принимавшая к сердцу судьбу своей племянницы, аббатиса пренебрегла всем этим. Почтенную особу можно было видеть в необычной суете, то она приказывала садовнику убрать трапезную цветами, то обсуждала с сестрами, ведавшими монастырской кладовой и кухней, все подробности великолепного угощения, хотя и перемежала свои распоряжения относительно этих мирских дел восклицаниями об их суетности и тщете. Озабоченно оглядев все эти приготовления, она возводила глаза к небу и вздыхала о мирской суете, которой ей приходится уделять столько забот. Иногда можно было видеть, как она совещалась с отцом Альдровандом о религиозном и светском обряде, сопровождающем столь важное для семьи событие.

Впрочем, монастырские правила, хотя и смягченные на время, не совсем были отменены. Внешний двор обители действительно открыли для особ мужского пола; однако молодых монахинь и послушниц отослали в дальние помещения обширного здания, под надзор угрюмой старой монахини, в монастырском уставе именуемой Мать послушниц, чтобы зрение их не осквернялось видом развевающихся султанов и плащей. На свободе оставлены были лишь немногие, по положению почти равные аббатисе; но это уж был, как выражаются продавцы, товар, которому ничего не сделается, а потому его можно оставлять на прилавке без присмотра. Эти престарелые особы, скрывавшие под показным безразличием живое любопытство относительно имен гостей, их убранства и знаков отличия, старались удовлетворить это любопытство окольными путями и не выдавать прямыми вопросами своего интереса к мирской суете.

Монастырские ворота охранялись отрядом копьеносцев коннетабля; в святые пределы допускали лишь тех немногих, кто был приглашен на торжество, а также главных из сопровождавших их слуг. Первых вводили в празднично убранные внутренние помещения, вторые, хотя и оставались во внешнем дворе, получали щедрое угощение, а также любимое простолюдинами развлечение – рассматривать и обсуждать господ, проходивших внутрь здания.

Среди слуг, предававшихся этому занятию, находился и старый егерь Рауль со своей веселой супругой. На нем был отличный новый кафтан зеленого бархата, она красовалась в кокетливом желтом шелковом платье, отделанном беличьим мехом. В самых ожесточенных войнах случаются иногда перемирия; самая лютая непогода сменяется тихими и теплыми днями; так было и на супружеском горизонте этой любезной четы, обычно облачном, но сейчас на короткое время прояснившемся. Их праздничная одежда, предстоящее веселое зрелище, а также, возможно, кубок мускатного вина, осушенный Раулем, и чаша глинтвейна, выпитая его женой, сделали их более обычного приятными друг другу; хорошее угощение в таких случаях подобно смазочному маслу для заржавевшего замка, заставляющему легко и плавно двигаться частям его механизма, которые без этого не работают или скрипом и скрежетом выражают нежелание действовать в согласии друг с другом. Супруги нашли себе удобное местечко в какой-то нише, на три или четыре ступеньки поднятой над землей и вмещавшей небольшую каменную скамью; оттуда их любопытным глазам был отлично виден каждый из гостей, входивших во двор.

В их кратковременном единении Рауль со своим угрюмым лицом был воплощением Января, сурового отца года; а Джиллиан, хотя и оставила позади нежное цветение Мая, жарким взором темных глаз и алым румянцем округлых щек могла представлять веселый плодоносный Август. Кумушка Джиллиан любила похвалиться, что может, если захочет, завлечь веселой болтовней кого угодно – от Раймонда Беренжера до конюха Робина; подобно хорошей хозяйке, которая, чтобы не утратить сноровки, иной раз стряпает изысканные блюда даже для собственного супруга, Джиллиан решила упражняться в искусстве очаровывать, не гнушаясь и старым Раулем; и своими веселыми остротами сумела победить не только его желчный и цинический взгляд на все человечество, но также особую его склонность раздражаться против супруги. Ее шутки, более или менее удачные, и кокетливость, с какою она их преподносила, так подействовали на старого лесного Тимона, что он только поводил своим хмурым носом, скалил немногие уцелевшие зубы, точно пес, готовый укусить, разражался лающим смехом, опять-таки напоминавшим его собственных собак, и внезапно обрывал его, словно вспомнив, что это ему не к лицу; однако, прежде чем вернуться к своей обычной мрачной серьезности, он бросил на Джиллиан взгляд, при котором он, со своей выступающей вперед челюстью, узкими глазами и крючковатым носом, сделался очень похож на одну из причудливых рож, какими украшены грифы старинных контрабасов.

– Ну что, разве не лучше вот так, как сейчас, чем потчевать любящую жену собачьей плеткой? – спросил Август у Января.

– Конечно, лучше, – ответил Январь, и в голосе его снова повеяло холодом. – Поэтому лучше не проделывать сучьих штучек, за которые пускают в ход плетку.

– Ишь! – произнесла Джиллиан, своим тоном выражая явное желание поспорить с этим мнением, но тут же меняя этот тон на нежный. – Ах, Рауль! – сказала она. – Помнишь, как ты однажды избил меня всего лишь за то, что покойный господин, Царство ему Небесное, принял пунцовый шнур на моем корсаже за цветок пион?

– Да, да, – проворчал егерь. – Помнится, нашему господину случалось этак ошибаться, Царство ему Небесное! Что ж, и самая лучшая собака иной раз берет не тот след.

– А можно ли, милый Рауль, – спросила спутница его жизни, – чтобы твоя жена так долго обходилась старыми платьями?

– Да ведь ты получила от молодой госпожи такое, что впору носить графине! – сказал Рауль сердито, ибо затронута была струна, нарушившая гармонию. – Сколько же платьев тебе надобно?

– Всего два, милый Рауль; чтобы соседки не высчитывали годы своих детей с того времени, как у Джиллиан завелась обнова.

– Вот ведь беда! Стоит человеку прийти в доброе расположение духа, как приходится за это платить. Будет тебе новое платье, но не прежде Михайлова дня, когда продам шкуры. В нынешнем году за одни рога можно будет кое-что выручить.

– А как же! – откликнулась Джиллиан. – Я всегда говорю, муженек, что рогам цена не меньше, чем шкуре.

Рауль быстро обернулся, словно ужаленный осою; и трудно угадать, каков был бы его ответ на это, на первый взгляд, невинное замечание, если бы в этот миг не появился во дворе некий бравый всадник; спешившись, он, как и прочие, передал коня слуге или конюшему в богато расшитой одежде.

– Клянусь святым Губертом, отличная посадка! – воскликнул Рауль. – Да и конь отменный. И ливрея на конюшем с гербом милорда коннетабля. А вот всадника я что-то не узнаю.

– Зато я узнала, – сказала Джиллиан. – Это Рэндаль де Лэси, родственник коннетабля. И он ничем не хуже кого другого из их рода.

– Клянусь святым Губертом! Я слыхал, он мот и кутила.

– Люди, бывает, и врут, – сухо возразила Джиллиан.

– И женщины тоже, – в тон ей заметил Рауль. – Что такое? Он, кажется, тебе подмигнул?

– Да ведь ты правым глазом ничего не видишь! Да, да, с тех самых пор, как наш господин, упокой Господи его душу, бросил в тебя кубок с вином за то, что ты вломился к нему не вовремя.

– Дивлюсь, – сказал Рауль, делая вид, что не слышал ее, – почему этот гусь оказался здесь. Говорят, он покушался на жизнь коннетабля, и они вот уже пять лет не разговаривают друг с другом.

– Он здесь по приглашению моей молодой госпожи, это я знаю доподлинно, – проговорила кумушка Джиллиан. – И скорее уж он сам претерпел от коннетабля, чем тот от него. Ему, бедному, немало пришлось вынести.

– Кто тебе сказал? – сердито спросил Рауль.

– Не важно кто. Тот, кому все это в точности известно, – выпалила кумушка Джиллиан и тут же спохватилась, что, желая прихвастнуть собственной осведомленностью, сболтнула лишнее.

– Это мог быть только дьявол или сам Рэндаль, – произнес Рауль. – Потому что ни у кого другого такая ложь и во рту не поместится. Но погляди-ка, Джиллиан, кто идет за ним следом? Идет и словно не видит, куда ступает.

– Ваш ангелочек, молодой Дамиан, кто же еще, – презрительно скривила губы кумушка Джиллиан.

– Быть того не может! – изумился Рауль. – Скажешь, что я ослеп? Но чтоб за несколько недель человек так переменился! Он, как видно, и одевался не глядя; точно попону надел, а не плащ. Что с ним? Вот, смотри, остановился у дверей, будто кто ему дорогу преградил. Клянусь святым Губертом, его околдовали!

– А ты-то его всегда так хвалишь! – сказала Джиллиан. – Рядом с настоящим рыцарем на что он похож! Стоит и дрожит, как в лихорадке.

– Я подойду к нему, – решил Рауль и, позабыв свою хромоту, спрыгнул с высоких ступенек. – Подойду, и, если он захворал, у меня найдутся ланцеты и ножи; я сумею пустить кровь не только животному, но и человеку.

– Каков лекарь, таков и больной, – пробормотала Джиллиан. – Лекарь – коновал, а больной – безумец. Не знает, что у него за хворь и как от нее лечиться.

Старый егерь тем временем подошел к дверям, у которых все еще стоял в нерешительности Дамиан. Он словно не замечал окружающих, но сам привлекал их внимание своим странным поведением.

Рауль всегда был особенно расположен к Дамиану. Быть может, немало значило то, что жена его в последнее время отзывалась о Дамиане менее почтительно, чем обычно говорила о красивых юношах. К тому же в лесных забавах Дамиан мог равняться с самим Тристаном, а этого было довольно, чтобы стальной цепью приковать к нему сердце Рауля. Сейчас он с тревогой увидел, что поведение Дамиана обращает на себя всеобщее внимание и даже вызывает насмешки.

– Стоит у дверей, – сказал городской шут, тоже затесавшийся в веселую толпу, – точно Валаамова ослица в мистерии; видит что-то, другим невидимое.

Удар плети Рауля был шуту наградой за остроту, заставив его взвыть и поспешно искать для своих шуток более благожелательных слушателей. Рауль между тем подошел к Дамиану; серьезным тоном, совсем непохожим на его обычную язвительную манеру, он стал упрашивать его не делать из себя посмешище, не стоять, точно путь ему преграждает сам дьявол, а войти; но еще лучше – удалиться и одеться более пристойно для торжественной церемонии, столь близко касающейся его семьи.

– Чем же я не так одет, старик? – спросил Дамиан, сердито обернувшись к егерю, словно тот непрошено пробудил его из забытья.

– А тем, с дозволения вашей милости, – ответил егерь, – что на новую одежду не надевают старый плащ, вовсе к ней неподходящий, да и к торжественному дню тоже.

– Ты глуп! – сказал Дамиан. – И недогадлив, хоть и сед. Не знаешь разве, что в наши дни друг другу подходят стар и млад – подходят и сочетаются браком? К чему же заботиться, чтобы наша одежда подходила к тому, что мы делаем?

– Ради Бога, господин, – остановил его Рауль, – воздержитесь от безумных и опасных речей. Они могут быть услышаны не только мною и истолкованы хуже, чем мною. Здесь могут найтись люди, которые по необдуманным словам выслеживают и губят человека, как я выслеживаю оленя по сброшенным рогам. Вы бледны, господин, а глаза ваши налиты кровью. Ради Бога, уходите отсюда!

– Я уйду, – сказал Дамиан еще более раздраженно, – не прежде, чем увижу леди Эвелину.

– Ради всех святых! – воскликнул Рауль. – Только не сейчас! Вы причините миледи величайший вред, если предстанете перед ней в таком виде.

– Ты так думаешь? – спросил Дамиан, которого эти слова заставили собраться с мыслями. – Ты в самом деле так думаешь? Я только хотел еще раз взглянуть на нее… Но нет, старик, ты прав.

Он отступил от дверей, готовясь уйти; но побледнел еще более, пошатнулся и упал, прежде чем Рауль успел поддержать его, если бы даже сумел это сделать. Те, кто поднял его, с удивлением увидели, что его одежда была запятнана кровью; такие же пятна были и на плаще, за который осуждал его Рауль.

Из толпы выступил некто важный, облаченный в черную мантию.

– Так я и знал! – сокрушался он. – Только нынче утром я пустил ему кровь и, как учит Гиппократ, предписал после этого покой и сон. Но когда молодые люди пренебрегают советами врача, медицина мстит за себя. Наложенные мною повязки сместились именно из-за пренебрежения к тому, что предписывает врач.

– Что значит эта болтовня? – послышался голос коннетабля, заставивший смолкнуть все другие голоса. Выйдя на шум, поднявшийся вокруг Дамиана, из монастыря, где только что завершился обряд обручения, он сурово приказал лекарю снова наложить повязки, соскользнувшие с руки его племянника, и сам помог поддержать больного с глубоким волнением и тревогой человека, который видит в столь опасном положении дорогого ему племянника и в данное время наследника его имени и славы.

Но к горестям счастливых и могущественных людей часто примешивается нетерпеливая досада на тех, кто прервал счастливое течение их жизни.

– Что это значит? – сурово спросил он лекаря. – Утром, при первой вести о его болезни, я прислал тебя к нему и приказал, чтобы он не пытался прийти на сегодняшнюю церемонию; однако сейчас я нахожу его здесь, и в каком состоянии!

– С позволения вашей милости, – ответил лекарь с важностью, не покинувшей его даже в присутствии коннетабля. – Curatio est canonica, non coacta [17]17
  Лечение требует добровольного, а не насильственного подчинения предписаниям (лат.).


[Закрыть], а это означает, милорд, что врач действует по правилам своей науки; он советует и предписывает, но не учиняет над больным насилия, которое не может пойти на пользу, ибо советы врача должны выполняться добровольно.