Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Мы готовы, если угодно молодому командиру, – сказал он Амелоту; а пока тот строил отряд, шепнул воину, оказавшемуся рядом: – А ведь неплохо было бы, вместо нашего ласточкина хвоста [25]25
  Рыцарский вымпел имел удлиненную форму и на конце раздваивался наподобие ласточкина хвоста; знамя баннерета было квадратным, и, чтобы оно получилось из вымпела, у того отрезали концы. Именно так поступил Черный принц с вымпелом Джона Чэндоса перед сражением при Нэджаре.


[Закрыть], следовать за вышитой юбкой! Ее, по-моему, ни с чем не сравнишь! Знаешь, Стивен Понтойс, я готов простить Дамиану, что ради этой девицы он позабыл и дядюшку, и собственную честь. Ей-богу, вот в кого влюбился бы до смерти! Ох уж эти женщины! Всю жизнь они нами помыкают. Когда молоды, берут нас нежными взглядами, сладкими словами да сладкими поцелуями, когда постарше – щедрыми подарками, золотом и вином; а когда уж совсем состарятся, мы готовы выполнять их поручения, лишь бы не видеть их сморщенные рожи. Старому де Лэси лучше было бы сидеть дома и стеречь свою жар-птицу. А нам с тобой, Стивен, все едино; и сегодня что-нибудь да перепадет; ведь мужики уже не один разграбили замок.

– Вот-вот, – откликнулся Понтойс, – «Мужик добывает, солдат отнимает». Старая пословица права. А что же его пажеская милость все еще не ведет нас в бой?

– Может, я так его встряхнул, – сказал Гленвиль, – что у бедняги помутилось в голове или он не все еще слезы проглотил. Но уж только не из лени. Он для своих лет очень бойкий петушок. И отличиться не прочь. Ну, кажется, выступаем. Удивительная, Стивен, штука – порода. Вот ведь – мальчишка, которого я только что осадил как школьника, а ведет нас, седобородых, туда, где мы, может быть, и головы сложим; и все это по приказу легкомысленной девицы.

– Сэр Дамиан подчинен этой красавице, – сказал Стивен Понтойс, – молокосос Амелот подчинен сэру Дамиану, и нам, беднягам, осталось лишь подчиняться да помалкивать.

– Помалкивать, но вокруг себя посматривать. Вот так-то, Стивен Понтойс!

Они выехали к тому времени за ворота замка и были уже на дороге, ведшей к деревне, где Уэнлок, как им сообщили еще утром, был осажден большой толпой мятежных крестьян. Амелот ехал во главе отряда, все еще не позабыв унижение, которое претерпел на глазах солдат, и размышляя, как восполнить недостаток опыта; прежде ему помогали в этом советы знаменосца, но сейчас он стыдился искать с ним примирения. Однако Гленвиль, хоть и любитель поворчать, не умел долго таить зло. Он сам подъехал к пажу и, отдав положенное воинское приветствие старшему чином, почтительно спросил, не следует ли послать одного-двух воинов вперед на резвых конях, чтобы разведать, как обстоят дела у Уэнлока и поспеют ли они прийти к нему на выручку.

– Мне думается, знаменосец, – сказал Амелот, – что командовать отрядом надлежит тебе, уж очень ты хорошо знаешь, что надо делать. А еще ты потому больше годишься командовать, что… но не стану укорять тебя.

– Потому, что плохо умею подчиняться, хотел ты сказать? – ответил Гленвиль. – Не отрицаю, что доля правды тут есть. Но надо ли тебе дуться и мешать успеху нашего похода из-за глупого слова или необдуманной выходки? Давай уж помиримся, чего там!

– Всем сердцем готов, – сказал Амелот, – и сейчас же, по твоему совету, вышлю авангард.

– Пошлите старого Стивена Понтойса, а с ним двух копьеносцев из Честера. Стивен хитер как матерый лис. Ни надежда, ни страх не уведут его и на волос от здравого смысла.

Амелот с готовностью согласился, и, выполняя его приказ, Понтойс с двумя копьеносцами отправился на разведку.

– Ну, а теперь, сэр паж, когда мы в прежней дружбе, – поинтересовался знаменосец, – скажи, если можешь: правда ли, что здешняя госпожа любит грешной любовью нашего красавчика-рыцаря?

– Это гнусный поклеп! – с негодованием сказал Амелот. – Ведь она обручена с его дядюшкой, и я убежден, что скорее умрет, чем помыслит об измене. Таков же и наш господин. Я уже замечал, Гленвиль, что ты веришь в эту ложь, и просил тебя не давать ей ходу. Ты ведь и сам знаешь, что они почти никогда не встречаются!

– Откуда мне знать? – сказал Гленвиль. – Да и тебе тоже? Как ни следи, а мимо мельницы течет немало воды, о которой мельнику невдомек. Как-то они все же меж собой общаются, этого ты отрицать не можешь.

– Отрицаю и это, – сказал Амелот, – как отрицаю все, что может затрагивать их честь.

– Тогда объясни, откуда ему всегда известно, где она? Как было, например, нынче утром.

– Этого я не знаю, – ответил паж. – Но есть же святые и ангелы-хранители; и если кто на земле заслуживает их покровительство, то это, конечно, леди Эвелина Беренжер.

– Отлично сказано! Ты умеешь держать язык за зубами, – рассмеялся Гленвиль, – только старого солдата не так-то легко провести. Ишь ты! Святые! Ангелы-хранители! Делишки-то уж очень не святые.

Паж приготовился и далее яростно защищать своего господина и леди Эвелину; но тут возвратились Стивен Понтойс и оба копьеносца.

– Уэнлок отлично держится! – крикнул Стивен. – Хоть мужики, конечно, сильно его теснят. Его арбалетчики хорошо знают свое дело. Я уверен, что он продержится до нашего прихода, если мы немного поторопимся. Мужики подошли вплотную к частоколу, но были отбиты.

Отряд поскакал со всей скоростью, какая была возможна, без нарушения походного порядка, и вскоре оказался на небольшой возвышенности, у подножия которой находилась деревня, где оборонялся Уэнлок. В воздухе звенело от криков мятежников, подобных рою рассерженных пчел; с неколебимым упорством, присущим англичанам, они толпились у частокола, пытаясь сломать его или перелезть через него, несмотря на град камней и стрел, причинявший им большие потери, и несмотря даже на удары мечей и боевых топоров, которыми встречали их воины, когда доходило до рукопашных схваток.

– Мы поспели как раз вовремя! – воскликнул Амелот, бросив поводья и радостно хлопая в ладони. – Разверни свое знамя, Гленвиль, пусть оно будет хорошо видно Уэнлоку и его людям. Стойте, друзья! Дадим передохнуть коням. Как думаешь, Гленвиль, не спуститься ли нам вон той широкой тропой на луг, где пасется скот?

– Браво, мой юный сокол! – ответил Гленвиль, чья жажда битвы, как у боевого коня Иова, пробудилась при виде копий и звуке трубы. – Оттуда нам лучше всего напасть на негодяев.

– Их там такая туча, что ничего не разглядишь, – сказал Амелот. – Но мы разгоним тучу нашими копьями. Смотри-ка, Гленвиль, осажденные подают знак, что увидели наш сигнал, что увидели нас.

– Какой там сигнал! – крикнул Гленвиль. – Это белый флаг! Они сдаются!

– Сдаются? Да как они могут сдаваться, когда мы уже идем к ним на помощь? – удивился Амелот, но печальный звук трубы осажденных и громкие, ликующие крики, которые издали нападавшие, развеяли всякие сомнения.

– Вымпел Уэнлока опустили, – проговорил Гленвиль, – и мужики со всех сторон ворвались за заграждения. Что же это? Трусость или предательство? И что теперь делать нам?

– Наступать! – приказал Амелот. – Отбить у них деревню и освободить пленных.

– Наступать? – спросил знаменосец. – Нет, мой совет: ни шагу вперед. Ведь, пока мы спустимся с холма на глазах у всей их толпы, стрелы пересчитают каждый гвоздь на наших доспехах. И после этого штурмовать деревню? Это было бы чистым безумием!

– Но давайте проедем еще немного вперед, – сказал паж. – Может быть, найдем тропу, по которой нам удастся спуститься незамеченными.

Они проехали еще немного по вершине холма. Паж продолжал уверять, что среди общей сумятицы им все же удастся спуститься незаметно.

– Незаметно! – нетерпеливо возразил Гленвиль. – Да нас уже заметили! И какой-то парень скачет к нам во всю прыть своей лошади.

Ездок приблизился. Это был коренастый крестьянин в обычной одежде из грубошерстной ткани и синем колпаке, который он, как видно, с трудом напяливал на копну рыжих волос, таких жестких, что они стояли дыбом. Руки его были в крови; у седла висел холщовый мешок, также запятнанный кровью.

– Вы отряд Дамиана де Лэси, так что ли? – спросил гонец. Получив утвердительный ответ, он продолжал с некоторым подобием церемонности: – Мельник Хоб из Туайфорда велит кланяться Дамиану де Лэси. А раз тот взялся навести в крае порядок, то мельник шлет ему его долю с помола. – С этими словами он достал из мешка человеческую голову и протянул ее Амелоту.

– Это голова Уэнлока! – сказал Гленвиль. – Как страшно глядят его глаза!

– Больше ему не глядеть на наших женщин! – сказал мужик. – Отучил я его, блудливого кота!

– Ты? – воскликнул Амелот, отпрянув назад с негодованием и отвращением.

– Да, я, собственными руками, – ответил крестьянин. – А я и есть Главный Судья у народа, пока не нашлось кого получше.

– Скажи лучше, главный палач, – ответил ему Гленвиль.

– Называй как тебе угодно, – сказал крестьянин. – А кто на высокой должности, тому и подавать во всем пример. Я никогда не прикажу другому сделать то, чего не готов сделать сам. Повесить человека самому не труднее, чем велеть его повесить. Вот мы и совместим многие должности, когда заведем в старой Англии новые порядки.

– Негодяй! – крикнул Амелот. – Отнеси свой кровавый подарок тем, кто тебя послал! Если б ты не явился как парламентер, я пригвоздил бы тебя копьем к земле. Но, будь уверен, за твою жестокость тебя ждет страшное отмщение. Едем назад, Гленвиль! Здесь нам более незачем оставаться.

Мужик, ожидавший совсем иного приема, некоторое время смотрел им вслед, затем, вложив свой кровавый трофей в мешок, вернулся к тем, кто его послал.

– Вот что значит вмешиваться в чужие любовные проделки! – сказал Гленвиль. – Надо ж было сэру Дамиану ссориться с Уэнлоком из-за его шашней с мельниковой дочкой! А они уж и рады считать, что он на их стороне. Только бы и другие так не подумали! Много бед могут нам принести такие подозрения. Чтобы этого избежать, я не пожалел бы своего лучшего коня. Впрочем, я, кажется, и так его потеряю; уж очень много мы сегодня скакали. Но пусть это будет худшим из того, что нас ждет.

Усталые и озабоченные возвратились они в замок Печальный Дозор. И даже не без потерь; кое-кто отстал, ибо выбились из сил кони, а кое-кто воспользовался случаем: дезертировал и присоединился к шайкам мятежников и грабителей, которые возникали то здесь, то там и пополнялись беглыми солдатами.

Возвратясь в замок, Амелот узнал, что состояние его господина все еще внушает опасения, а леди Эвелина, хотя и крайне утомлена, не удалилась на покой и с нетерпением ожидает его возвращения. Представ перед нею, он с тяжелым сердцем сообщил о своем неудавшемся походе.

– Да сжалятся над нами святые! – сказала леди Эвелина. – Ибо мне кажется, что я, точно зачумленная, несу гибель всем, кто принимает во мне участие. Едва они начинают это делать, как даже сами их добродетели становятся для них ловушками. Все, что при иных обстоятельствах служило бы к их чести, друзьям Эвелины Беренжер приносит лишь бедствия.

– Не печальтесь, госпожа, – сказал Амелот. – У моего господина еще найдется достаточно людей, чтобы усмирить бунтовщиков. Я хочу лишь дождаться его приказаний. Завтра же соберу солдат и наведу порядок в нашем крае.

– Увы! Ты еще не знаешь худшего, – промолвила Эвелина. – После того как ты отлучился, солдаты сэра Дамиана, которые и прежде роптали, зачем сидят без дела, услышав, что их командир тяжело ранен и будто уже скончался, разбрелись кто куда. Но не падай духом, Амелот, – продолжала она. – Замок достаточно укреплен, чтобы выдержать и не такую бурю; и даже если все покинут твоего господина в беде, Эвелина Беренжер тем более обязана укрывать и защищать своего спасителя.

Глава XXVIII

Труби, труба, и сотрясай их стены.

Грози им гибелью.

Отвей

Дурные вести, какими закончилась предыдущая глава, пришлось сообщить и Дамиану де Лэси, которого они всего более касались. Это взяла на себя сама леди Эвелина, перемежая свои слова слезами, а от слез вновь обращаясь к утешительным заверениям, которым в глубине души не верила и сама.

Раненый рыцарь, обернувшись к ней, слушал эти грозные вести, но казалось, что они занимали его лишь настолько, насколько касались самой говорившей. Когда она закончила, он продолжал неотрывно смотреть на нее, точно погруженный в мечту. Смущенная этим взглядом, она поднялась и приготовилась уйти.

– Того, что вы мне поведали, леди, – сказал он, – было бы достаточно, чтобы привести меня в полное отчаяние, если б было рассказано кем-нибудь другим; ибо означает, что могущество и честь вашего дома, столь торжественно мне порученные, погублены моими неудачами. Но сейчас, когда я смотрю на вас и слышу ваш голос, я забываю все, кроме того, что вы спасены, что вы здесь и ваша жизнь и честь в безопасности. И я прошу у вас как милости, чтобы меня увезли отсюда и поместили где-нибудь в другом месте. В нынешнем моем состоянии я не стою ваших забот – ведь я уже не располагаю мечами моих воинов и не в силах обнажить свой.

– А если вы, благородный рыцарь, среди собственных ваших бедствий великодушно помните и обо мне, – проговорила Эвелина, – как можете вы думать, что я забыла, когда и ради чьего спасения получили вы свои раны? Нет, Дамиан, не говорите о переезде. Пока цела в Печальном Дозоре хотя бы одна башня, в этой башне вы найдете приют и защиту. И я уверена, что таково было бы и желание вашего дядюшки, если бы он был здесь сам.

Дамиан, как видно, внезапно ощутил сильную боль в ране; ибо, повторив слова «мой дядюшка», он скорчился на своем ложе, отворачивая лицо от Эвелины. Затем, более спокойным тоном, он продолжал:

– Увы! Если бы мой дядюшка узнал, как плохо я выполнил его распоряжения, он, вместо того чтобы приютить меня в этих стенах, приказал бы сбросить меня с них!

– Не опасайтесь его неудовольствия, – сказала Эвелина, снова вставая и готовясь уйти. – Вместо этого постарайтесь сохранить спокойствие духа и этим ускорить заживление ваших ран, а тогда, я уверена, вы сумеете навести порядок во владениях коннетабля задолго до его возвращения.

Произнося последние слова, Эвелина покраснела и поспешила выйти. Оказавшись в собственных своих покоях, она отослала других служанок, но удержала подле себя Розу.

– Что ты думаешь о наших делах, моя мудрая подруга и советчица? – спросила она.

– Я хотела бы, – ответила Роза, – чтобы юный рыцарь никогда не входил в этот замок, или, оказавшись здесь, поскорее покинул его, или, наконец, мог бы с честью остаться здесь навсегда.

– Что ты разумеешь, говоря «остаться навсегда»? – поспешно и резко спросила Эвелина.

– На этот вопрос дозвольте ответить также вопросом: сколько времени длится уже отсутствие коннетабля Честерского?

– На святого Клемента будет три года, – промолвила Эвелина. – Но что из этого?

– Ничего, но…

– Что «но»? Я приказываю тебе договорить.

– Через несколько недель вы будете свободны распорядиться своей судьбой.

– Значит, ты полагаешь, Роза, – с достоинством сказала Эвелина, – что нет на свете иных обязательств, кроме тех, которые чертит рука писца? Нам мало известно о судьбе коннетабля. Мы знаем только, что все его надежды рушились, что его меча и отваги оказалось недостаточно для победы над султаном Саладином. И вот вообрази, что он скоро возвратится сюда, как уже возвратились к себе домой многие крестоносцы; возвратится обедневшим и утратившим здоровье; увидит, что земли его опустошены, а вассалы разорены во время недавней смуты, и ко всему этому окажется, что обрученная с ним невеста отдала свою руку и свое состояние племяннику, которому он доверял как себе. Неужели ты думаешь, что обручение подобно закладному свидетельству, которое должно быть выкуплено у ростовщика в срок, иначе заклад будет потерян?

– Не знаю, госпожа, – ответила Роза, – а только в моей стране считается, что договор должен быть исполнен в точности.

– Это, Роза, фламандский обычай, – сказала ей госпожа. – Но честь норманна не довольствуется просто исполнением договора. Как? Неужели моя честь, мой долг и мои привязанности, словом, все самое драгоценное для женщины, исчисляются по тому же календарю, по которому ростовщик считает дни в надежде завладеть закладом? Неужели я всего лишь товар и должна достаться одному человеку, если он явится за мною до Михайлова дня, и другому, если тот не успеет? Нет, Роза! Не так истолковала я мое обручение, недаром же его благословила Пресвятая Дева Печального Дозора.

– Подобные чувства достойны вас, милая госпожа, – ответила Роза. – Но вы еще так молоды, окружены столькими опасностями и так беззащитны против клеветы, что я поневоле жду и призываю время, когда у вас будет законный защитник и спутник; только это избавит вас от многих опасностей.

– Не думай об этом, Роза, – сказала Эвелина, – и не уподобляй свою госпожу тем предусмотрительным особам, которые при живом, но старом и немощном муже уже подыскивают себе другого.

– Пусть будет так, милая госпожа, – сказала Роза. – Однако позвольте сказать еще два слова. Раз вы решили не пользоваться вашей свободой, даже когда минет срок обручения, к чему этому юноше разделять наше уединение? Он уже достаточно оправился, чтобы можно было найти для него другой безопасный приют. Вернемся к нашей прежней затворнической жизни, пока Провидение не послало нам чего-либо лучшего и более надежного.

Эвелина вздохнула, потупила взгляд, а потом, подняв его, приготовилась ответить, что охотно последовала бы столь разумному совету, если бы не раны Дамиана, еще не вполне зажившие, и не смута во всем крае. Ее прервали пронзительные звуки труб, раздавшиеся у ворот замка. Встревоженный Рауль прибежал, хромая, чтобы доложить своей госпоже, что некий рыцарь, сопровождаемый герольдом в королевской ливрее и вооруженной охраной, стоит у ворот и требует, именем короля, впустить его.

Эвелина несколько помедлила с ответом:

– Даже по королевскому приказу замок моих предков не примет никого, прежде чем мы не узнаем, кто и с какой целью этого требует. Сейчас мы сами выйдем к воротам и узнаем, что означает это требование. Подай мою вуаль, Роза, и кликни служанок. Снова звуки трубы!.. Ах, они вещают нам беду и смерть!

Предчувствие не обмануло Эвелину; ибо не успела она выйти из своего покоя, как навстречу ей вбежал паж Амелот в такой растерянности и ужасе, каких будущему рыцарю не подобает обнаруживать даже в крайности.

– Благородная госпожа! – вскричал он, падая перед Эвелиной на колени. – Спасите моего дорогого господина! Вы, и только вы, можете его спасти!

– Я? – в изумлении воскликнула Эвелина. – Спасти его? От какой же опасности? Видит Бог, я готова.

И тут она умолкла, не решаясь выговорить то, что уже готово было сорваться с ее уст.

– У ворот, госпожа, стоит Гай Монтермер, а при нем герольд с королевским знаменем. Заклятый враг дома де Лэси, и с таким сопровождением, уж конечно не с добром сюда явился. Не знаю только, с какой бедою. Мой господин убил его племянника на турнире в Мальпасе, поэтому…

Тут его прервали новые нетерпеливые звуки труб, отдававшиеся под сводами старой крепости.

Леди Эвелина поспешила к воротам; стоявшие там стражи тревожно переговаривались; при ее появлении они обратили к ней взгляды, словно ища у нее поддержки, какой не могли оказать друг другу. За воротами, на коне и в доспехах, ожидал немолодой уже рыцарь; поднятое забрало позволяло видеть его седеющую бороду. Рядом с ним, также на коне, Эвелина увидела герольда в его официальном облачении с вышитым на нем королевским гербом, в берете с пышным султаном и с весьма обиженным выражением лица. Их сопровождало около пятидесяти солдат под знаменем Англии.

При появлении леди Эвелины рыцарь слегка поклонился, более для формы, чем для приветствия, и спросил, видит ли он перед собою дочь Раймонда Беренжера.

– Если так, – продолжал он, получив утвердительный ответ, – отчего замок этого испытанного и доверенного друга Анжуйской династии не открывал своих ворот, пока трубы короля Генриха не протрубили трижды? Отчего медлит впускать тех, кого сам король почтил своим поручением?

– Такую осторожность, – ответила Эвелина, – прошу извинить ради моего положения. Я одинокая девица, а здесь приграничная крепость; я никого не должна впускать, не осведомившись о его цели и не убедившись, что она не угрожает безопасности замка и собственной моей чести.

– Если вы столь осторожны, леди, – сказал Монтермер, – знайте, что по случаю волнений в крае Его Величество король повелел разместить в ваших стенах вооруженный отряд для защиты этой важной крепости как от бунтующих мужиков, которые жгут и убивают, так и от валлийцев, которые, как всегда во время смуты, станут совершать набеги на наши границы. Отворите же ворота и впустите воинов Его Величества.

– Рыцарь, – ответила Эвелина, – согласно закону, замок этот, подобно каждому замку в Англии, принадлежит королю; но, опять-таки по закону, я являюсь его стражем и защитником. На этих условиях владели здесь землей мои предки. У меня сейчас достаточно людей, чтобы защитить Печальный Дозор, как было их достаточно у моего отца и у моего деда. Король соблаговолил прислать мне помощь, но я не нуждаюсь в помощи наемников и считаю, что в нынешнее смутное время впустить их в замок было бы неосторожно, ибо они могут захватить его для кого-либо иного вместо его законной владелицы.

– Леди, – сказал старый рыцарь. – Его Величеству известна причина вашего упрямства. Нет, не опасения за действия королевских воинов побуждают вас, королевского вассала, к неповиновению. За ваш отказ я мог бы объявить вас виновной в государственной измене. Но король помнит верную службу вашего отца. Вместе с тем нам известно, что Дамиан де Лэси, обвиняемый в подстрекательстве крестьян к мятежу, а также в том, что забыл воинский долг и покинул благородного товарища на расправу разъяренным мужикам; что этот Дамиан де Лэси нашел приют под вашей кровлей, а это не делает вам чести ни как верному вассалу короля, ни как благородной девице. Выдайте его нам, и я уведу наших воинов и не стану занимать замок, хоть и не знаю, имею ли на то полномочия.

– Гай де Монтермер, – ответила Эвелина, – кто бросает тень на мое доброе имя, тот лжец и клеветник. Свое доброе имя Дамиан де Лэси тоже сумеет защитить. Скажу только вот что: пока он находится в замке невесты своего родственника, она не выдаст его никому, а тем более известному врагу его семьи. Стражи! Опустить решетку на воротах и не подымать без моего особого приказания!

Едва она сказала это, как решетка со стуком и звоном опустилась до земли, преградив Монтермеру доступ в замок.

– Недостойная! – начал он в бессильной злобе, однако овладел собою и спокойно сказал герольду: – Будь свидетелем! Эвелина Беренжер призналась, что изменник находится в замке. Будь свидетелем! По законно предъявленному требованию она отказалась его выдать. Герольд, исполняй свой долг, как в подобных случаях положено.

Герольд выступил вперед и провозгласил по всей форме, что Эвелина Беренжер, отказавшись, по законно предъявленному ей требованию, впустить в свой замок воинов короля и выдать изменника и предателя Дамиана де Лэси, навлекла обвинение в государственной измене на себя, а также на всех, кто способствует ей и помогает не впускать в замок воинов Генриха Анжуйского.

Едва замолк голос герольда, как протяжные, зловещие звуки труб подтвердили оглашенный им приговор и вспугнули сову и ворона, которые откликнулись на них своими криками, вещающими беду.

Защитники замка стали растерянно переглядываться, а Монтермер, отъезжая от ворот, высоко поднял свое копье и воскликнул:

– В следующий раз я приближусь к этим воротам уже не для объявления, а для исполнения приказа моего короля!

Эвелина в глубокой задумчивости смотрела вслед Монтермеру и его отряду; размышляя, что ей делать, она услышала, как один из фламандцев тихо спросил у стоявшего рядом англичанина, что означает слово «изменник».

– Тот, кто предал что-либо ему порученное, то есть предатель, – сказал переводчик.

Это слово напомнило Эвелине ее вещий сон.

– Увы! – сказала она. – Мстительное предсказание призрака сбывается. «Обручена, но не жена» – так я уже давно могу себя называть. «Обручена» – такова, увы, моя судьба. «Предателем» меня сейчас объявили, хотя, благодарение Богу, я в этом неповинна. Остается, чтобы предали меня, и тогда злое пророчество исполнится до последнего слова.