Текст книги "Обручённая"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава IX

– О ночь! – в слезах она сказала, —

О ночь, предвестница всех бед,

О ночь! – она в слезах сказала, —

Но мне еще страшней рассвет!

Сэр Гилберт Эллиот.

Усталость, которая свалила с ног Флэммока и монаха, не ощущалась обеими девушками, ибо сильнее усталости была тревога; они то вглядывались в едва различимую даль, то поднимали взор к светившим над ними звездам, точно желая прочесть по ним, что сулит завтрашний день. Это было меланхолическое зрелище. Деревья и поле, холм и равнина едва виднелись в неверном свете; вдали их глаза с трудом различали одно или два места, где река, почти всюду скрытая деревьями и высокими берегами, открывалась звездам и бледному полумесяцу. Все было тихо, не считая журчания вод; лишь изредка доносились из полночной тишины отдаленные звуки арфы, означавшие, что кто-нибудь из валлийцев все еще предается любимому развлечению. Из этой дали звуки арфы казались голосом незримого духа; они звучали для Эвелины с неумолимой враждебностью, пророча войну и бедствия, плен и смерть. Другими звуками, нарушавшими тишину, были шаги часовых или стенания сов, которые как бы оплакивали гибель башен, где они издавна гнездились.

Но и само окружающее спокойствие тяжким бременем ложилось на несчастную Эвелину; сильнее, чем шум и кровавое смятение прошедшего дня, оно заставляло ее ощущать нынешнее бедствие и бояться грядущих ужасов. Она то вставала, то садилась, то ходила вдоль башенной площадки, то замирала, неподвижная как статуя, словно пыталась отвлечься от наполнявших ее печали и тревоги.

Наконец, взглянув на монаха и на фламандца, крепко спавших под сенью зубчатой стены, она прервала молчание:

– Мужчинам легче, милая Роза, – сказала она. – От тревожных мыслей они находят забвение в усиленном труде или в крепком сне, который за ним следует. Их могут ранить или убить; но нам, женщинам, достаются душевные муки, более тяжкие, чем телесные страдания. Терзаемые нынешними бедами и ужасом перед бедами грядущими, мы при жизни словно умираем смертью более мучительной, чем та, которая разом прекращает все страдания.

– Не предавайтесь унынию, благородная госпожа, – успокаивала ее Роза. – Будьте такой, как вчера, когда вы ухаживали за ранеными, за немощными старцами, заботились обо всех, кроме себя, и даже подвергали свою драгоценную жизнь опасности под градом валлийских стрел, если это могло вселить мужество в других; а я в то время – какой стыд! – могла только дрожать, плакать и изо всех сил удерживаться, чтобы не кричать так же дико, как валлийцы, и не стонать, как наши друзья, раненные их стрелами.

– Увы, Роза! – отвечала ее госпожа. – Тебе можно предаваться страху и отчаянию, у тебя есть отец, чтобы защищать тебя и сражаться за тебя. А мой добрый и благородный отец лежит мертвый на поле битвы, и мне остается только поступать достойно его памяти. И только сейчас, вот в эти минуты, я имею право вспоминать и оплакивать его.

Говоря это и не имея больше сил сдерживать дочернюю скорбь, она опустилась на каменную скамью, шедшую вдоль зубчатого парапета, и зарыдала, повторяя:

– Его нет, его больше нет на свете!

Бессознательно сжимая в руке оружие и опираясь о него головой, она впер вые за все время плакала, проливая обильные слезы, так горько, что Роза испугалась, не разорвется ли у бедняжки сердце. Любовь и сочувствие подсказали Розе лучший способ утешать Эвелину. Не пытаясь остановить поток слез, она села возле плачущей и, взяв ее бессильно свисавшую руку, стала прижимать ее к своим губам и к груди. То покрывая эту руку поцелуями, то орошая слезами, она выражала свою горячую и смиренную преданность. Чтобы произнести слова утешения, ждала более спокойной минуты; ждала в такой тишине и молчании, что под бледным светом луны эти две прекрасные девушки казались скорее изваяниями, созданными неким великим скульптором, чем существами, чьи сердца еще бились, а глаза способны были проливать слезы. Невдалеке от них, простертые на каменных ступенях, фламандец в блестящих латах и отец Альдрованд в своей темной одежде могли быть приняты за тела тех, кого оплакивали эти прекрасные статуи.

Прошло немало времени, прежде чем печаль Эвелины немного утихла. Судорожные рыдания сменились глубокими, долгими вздохами, а слезы лились все тише. Ее любящая наперсница, пользуясь этим затишьем, попробовала взять из рук своей госпожи копье.

– Дайте мне, милая госпожа, – попросила она, – побыть немного часовым вместо вас. Уж я, наверное, в случае опасности сумею крикнуть громче.

Говоря так, она осмелилась обнять Эвелину и поцеловать ее. Единственным ответом ей была молчаливая ласка, благодарившая девушку за старания утешить. Так оставались они некоторое время – Эвелина, подобная стройному тополю, и Роза, прильнувшая к своей госпоже, точно обвившаяся вокруг него повилика.

Но вдруг Роза почувствовала, что юная госпожа вздрогнула в ее объятиях. Крепко сжав ей руку, Эвелина прошептала:

– Слышишь?

– Я слышу только уханье совы, – робко ответила Роза.

– А мне слышатся отдаленные звуки, – сказала Эвелина. – Чу! Вот они снова! Посмотри со стены, Роза, а я разбужу священника и твоего отца.

– Милая госпожа, – проговорила Роза. – Я не смею. Что за звуки, которые слышны лишь одним ушам? Вас обманывает журчанье воды в реке.

– Я не стала бы напрасно подымать тревогу, – сказала Эвелина, – или будить твоего отца, которому так нужен сон после его трудов, если бы то было лишь мое воображение. Но сквозь журчанье воды я снова слышу звяканье, словно работают оружейники и кузнецы, бьющие в наковальни.

Роза вскочила на каменную скамью и, откинув свои тяжелые белокурые косы, приложила, чтобы лучше слышать, руку к уху.

– Да, слышу! – вскричала она. – И звуки эти все ближе! Будите их, ради Бога! Будите немедленно!

Эвелина дотронулась до спящих тупым концом копья. Когда они вскочили на ноги, она произнесла тихо, но повелительно:

– К оружию! Валлийцы наступают!

– Где они, где? – спросил Уилкин Флэммок.

– Прислушайся, и ты услышишь, как они вооружаются, – сказала Эвелина.

– Вам это чудится, госпожа, – сказал фламандец, чьи органы чувств соответствовали медлительности всей его натуры. – Лучше бы мне было вовсе не засыпать, если надо тотчас проснуться.

– Прислушайся, мой добрый Флэммок! С северо-запада явственно слышится звон доспехов.

– Но валлийцы спят вовсе не с той стороны, – возразил Уилкин, – да и доспехов на них нет.

– Я тоже слышу! – воскликнул отец Альдрованд, который уже долго прислушивался. – Хвала святому Бенедикту! Хвала Пресвятой Деве Печального Дозора! Она, как всегда, милостива к своим слугам. Да, это конский топот! Это звон оружия! Рыцари Валлийской Марки спешат к нам на помощь! Kyrie eleison! [12]12
  Господи, помилуй! (греч.).


[Закрыть]

– И я слышу, – сказал Флэммок, – но только звуки эти больше похожи на шум морских волн, когда они затопили склады моего соседа Клинкермана, и все его кастрюли и котелки зазвенели друг о дружку. Нельзя, отец мой, принимать врагов за друзей. Давай-ка разбудим всех в замке!

– Чепуха! – сказал священник. – Какие еще там кастрюли и котелки? Я двадцать лет был оруженосцем у графа Стивена Маульверера – и неужели не могу различить топот боевого коня и бряцание доспехов? Собирай воинов на стенах, а лучших надо выстроить во дворе замка. Может быть, нам следует помочь делу встречной вылазкой?

– Это было бы неосторожно, и я своего согласия не дам, – сказал фламандец. – А на стены созывай. Только пусть твои норманны и англичане не шумят, не то их буйная радость разбудит валлийский лагерь, и там успеют приготовиться к встрече нежеланных гостей.

В знак повиновения монах приложил палец к губам. И все разошлись, чтобы поднять на ноги защитников замка. Вскоре те поспешно стали подыматься на стены в совсем ином состоянии духа, нежели то, в каком накануне оттуда спускались. Все предосторожности были приняты, чтобы избежать шума. Затаив дыхание, гарнизон ждал приближения тех, кто спешил к ним на помощь.

Природа звуков, теперь уже громко раздававшихся в тишине этой памятной ночи, не могла более вызывать сомнений. То не был шум реки или раскаты дальнего грома; то было грозное бряцание оружия и глухой топот коней. Судя по тому, как долго они раздавались и каким широким фронтом приближались, защитники замка с радостью заключили, что на подмогу им спешит несколько очень больших отрядов конницы. [13]13
  Даже резкое звякание стальных ножен современных кавалеристов о железную оковку седел и стремян издали выдает их приближение. Звон рыцарских доспехов, облекавших всадника с ног до головы, был, очевидно, гораздо слышнее.


[Закрыть]И вдруг эти мощные звуки стихли столь внезапно, что, казалось, земля поглотила коней вместе с всадниками или почему-то сделалась неслышной под их копытами. Защитники замка Печальный Дозор решили, что друзья их остановились, чтобы дать отдохнуть коням, получше разглядеть неприятельский лагерь и составить план нападения. Впрочем, остановка длилась недолго.

Бритты, столь искусные во внезапном нападении, сами нередко бывали застигнуты врасплох. Их воины порой пренебрегали долгом часовых, требующим терпеливости; а на этот раз их разведчики, а также фуражиры, которые накануне весь день рыскали по окрестностям, принесли им вести, усыпившие их бдительность. Поэтому лагерь охранялся небрежно; убедившись в малочисленности защитников замка, валлийцы пренебрегли такой военной необходимостью, как ночной дозор, выставляемый на известном расстоянии от лагеря. Конница Лордов Хранителей Марки, несмотря даже на производимый ею шум, смогла подойти очень близко к лагерю, не вызвав там ни малейшей тревоги. Когда эта конница разделилась на несколько колонн, готовясь к нападению, в лагере валлийцев наконец обнаружили грозившую им опасность. Раздались пронзительные крики, призывавшие воинов под знамена их вождей. Когда тяжело вооруженная англо-норманнская конница обрушилась на незащищенный лагерь, эти призывы обратились в вопли ужаса.

Однако даже в этих, столь неблагоприятных, обстоятельствах потомки древних бриттов не перестали обороняться и не посрамили своей славы храбрейших из всех живущих на земле. Их яростные крики, бросавшие вызов врагу, были слышны даже среди стонов раненых, торжествующих возгласов нападавших и всего шума ночного боя. Лишь с рассветом войско Гуенуина было полностью разбито и над равниной раздался ликующий «громоподобный глас победы».

Осажденные, если их еще можно было так называть, глядя со своих башен на окружающую местность, повсюду видели сцены беспорядочного бегства и беспощадного преследования. То, что валлийцам дали без препятствий стать лагерем на ближнем берегу реки, сделало теперь их поражение особенно ужасным. У единственной переправы на противоположный берег беглецы сгрудились так тесно, что мечи неприятеля настигали их там и рубили; многие из убегавших бросались в реку, но все они, кроме нескольких особенно сильных и искусных пловцов, разбились о скалы или не справились с течением; несколько счастливцев спаслись, случайно обнаружив в реке брод; иные поодиночке или небольшими группами в отчаянии бежали к замку, точно эта крепость, отбившая их атаку, когда они готовились одержать победу, могла теперь стать их убежищем; иные бежали куда глаза глядят, ища лишь спасения от немедленной гибели.

Норманны, разделившись на небольшие отряды, настигали их и рубили без помех. Сборным пунктом победителей был невысокий холм, где еще недавно водрузил свое знамя Гуенуин, а где теперь развевалось знамя Хьюго де Лэси.

Окруженный своими лучшими конными и пешими бойцами, опытный военачальник не позволял им далеко от себя удаляться.

Остальные, как уже сказано, преследовали врагов с торжествующими криками и угрозами мести. Под стенами замка слышались громкие возгласы: «Ура, святой Эдуард! Ура, святой Деннис! Рази! Не щади валлийских волков! Помни Раймонда Беренжера!»

Воины, стоявшие на стенах замка, подхватывали эти победные клики и пускали стрелы в тех беглецов, которые оказывались слишком близко от замка. Они готовы были решиться на вылазку, чтобы более деятельно участвовать в истреблении врагов. Однако теперь, когда стало возможно сообщаться с войском коннетабля Честерского, Уилкин Флэммок счел себя и свой гарнизон в подчинении у этого славного военачальника и не слушал настойчивых призывов отца Альдрованда, который, невзирая на свое духовное звание, сам охотно возглавил бы такую вылазку.

Наконец расправа с врагом была завершена. Множество труб протрубило отбой. Рыцари собирали людей под свои знамена и медленно вели их к главному знамени – знамени своего предводителя, вокруг которого снова собралось все войско. Так собираются облака вокруг вечернего солнца, и это причудливое сравнение можно было бы продолжить, ибо косые лучи сверкали и на доспехах воинов.

Вскоре на равнине не осталось всадников, лишь тела убитых валлийцев. Но вот начали возвращаться воины, которых погоня увела дальше; они гнали перед собой несчастных пленных, которым, насытясь кровью, даровали жизнь.

И тогда, желая привлечь внимание своих освободителей, Уилкин Флэммок приказал развернуть все знамена, какие были в замке; и их развернули под ликующие возгласы тех, кто под ними сражался. В ответ им разнеслись далеко вокруг радостные клики воинов де Лэси, вспугнувшие уцелевших валлийских беглецов, которые, оказавшись уже далеко от поля битвы, решились было остановиться и перевести дух.

После этого обмена приветствиями от войска коннетабля отделился всадник, который, как было видно еще издали, выказывал особую ловкость и грацию в управлении конем. Он приблизился к подъемному мосту, который тотчас перед ним опустили. Флэммок и монах (который всюду, где было возможно, также выступал как представитель власти в замке) поспешили навстречу посланцу их освободителя. Он сошел со своего вороного коня, который еще поводил боками после ратного труда и был покрыт клочьями пены и брызгами крови, но под ласковой рукой молодого хозяина выгибал шею, встряхивал стальным чепраком и фыркал, показывая свою резвость и неуемную жажду битвы. Орлиный взор юноши выражал боевой пыл, который, как видно, он уже успел проявить. Свой шлем он подвесил к седлу, открыв лишь слегка разрумянившееся красивое лицо, обрамленное короткими и густыми каштановыми кудрями; в тяжелых доспехах он двигался так легко и свободно, что они казались скорее нарядом, чем бременем. Будь то всего лишь подбитый мехом плащ, он не мог бы сидеть на этом всаднике изящнее, чем сидела тяжелая кольчуга, повторявшая каждое его движение. Лицо его было таким юным, что только пушок над верхней губой указывал на близящееся возмужание. Женщины, столпившиеся во дворе замка, чтобы увидеть первого посланца своих освободителей, наперебой восхищались его красотой и прославляли его доблесть. Одна миловидная особа зрелых лет, более смелая, чем остальные, выделявшаяся красными чулками, туго обтянувшими ее стройные ноги, и чепчиком снежной белизны, вплотную подошла к молодому рыцарю и заставила его покраснеть, воскликнув, что Пресвятая Дева Печального Дозора, чтобы возвестить им освобождение, как видно, прислала им ангела; при этих словах отец Альдрованд укоризненно покачал головой; зато все остальные встретили их с восторгом, весьма смутившим юношу.

– Помолчите же! – прикрикнул Уилкин Флэммок. – Женщины, неужели вам неведомы приличия? Неужели вы никогда не видели молодого рыцаря, что липнете к нему, словно мухи на мед? Отойдите, говорят вам, и дайте нам спокойно выслушать распоряжения благородного лорда де Лэси.

– Их я могу сообщить, – сказал юноша, – только в присутствии благородной девицы Эвелины Беренжер, если удостоюсь чести предстать перед ней.

– Это уж непременно, славный рыцарь! – сказала та же смелая особа, которая только что громко выражала свое восхищение. – Ручаюсь, что вы достойны этой чести, да и любой милости, какую может оказать дама!

– Да придержи ты язык, сорока! – крикнул монах. А фламандец тут же добавил:

– Берегись покаянной скамьи, госпожа Бесстыдница! – и взялся проводить молодого посланца.

– Прошу позаботиться о моем славном коне, – сказал тот, передавая поводья одному из слуг. Это освободило его от части женской свиты, которая принялась хвалить и ласкать коня с тем же восторгом, с каким хвалила всадника; а иные были даже готовы целовать стремена и сбрую.

Только кумушку Джиллиан было не так легко отвлечь, как некоторых ее спутниц; пока фламандец мог ее слышать, она повторяла слова «покаянная скамья», а потом дала себе волю:

– Почему же покаянная скамья, сэр Уилкин-Палкин? На английский роток не накинуть фламандский платок! Не таковская я! Почему покаянная скамья? Потому только, что моя молодая госпожа – красавица, а молодой рыцарь тоже хоть куда, пусть борода еще не выросла? Что, у нас глаз нету? Или языка?

– Насчет твоего языка никто не сомневается, кумушка Джиллиан, – промолвила кормилица Эвелины, стоявшая тут же. – Только сейчас тебе бы лучше его придержать.

– А это почему, госпожа Жеманница? – спросила неукротимая Джиллиан. – Пусть ты и укачивала нашу госпожу пятнадцать лет назад, зазнаваться все же нечего. Уж потерь, кошка до сливок всегда доберется, хотя бы ту кошку вырастила сама аббатиса.

– Домой, жена, домой! – прикрикнул на нее муж, старый егерь, не стерпев выходок чересчур бойкой супруги. – Домой! Не то ты у меня отведаешь ремня. И священник, и Уилкин Флэммок, все дивятся твоему бесстыдству.

– Да ну? – сказала Джиллиан. – Так, может быть, чтобы на меня дивиться, хватит и двух дурней, и нечего тебе соваться третьему!

Теперь все засмеялись уже над егерем, и тот поспешил увести жену, не пытаясь продолжать словесную перестрелку, в которой она так явно одерживала верх.

Люди переменчивы, в особенности простонародье; и эта комическая сценка развеселила тех, чье положение еще так недавно было не только опасным, но и казалось безнадежным.

Глава X

В открытом гробу его принесли Шестеро верных слуг. Плыл над ним погребальный звон, И слышался плач вокруг.

Серый монах

Пока во дворе замка происходили все эти события, Дамиан де Лэси получил просимую аудиенцию у Эвелины Беренжер. Она приняла его в большом зале своего замка, сидя на особом возвышении, под балдахином; возле нее находилась Роза и несколько служанок, из которых только первой разрешалось сидеть в присутствии госпожи на низенькой скамеечке – столь строго соблюдали знатные норманнские девицы положенный этикет.

Юношу ввели в зал священник и Флэммок. Духовное звание первого из них и доверие, каким облек второго покойный отец Эвелины, давали им право присутствовать при этой встрече. Сделав шаг навстречу красивому молодому посланцу, Эвелина покраснела; смущение ее оказалось, как видно, заразительным, ибо Дамиан, целуя протянутую ему руку, также обнаружил некоторое замешательство. Эвелине подобало заговорить первой.

– Мы приветствуем и благодарим, – произнесла она, – посланца, принесшего нам весть о том, что опасность миновала. Если не ошибаемся, перед нами благородный Дамиан де Лэси?

– Перед вами покорнейший из ваших слуг, – ответил Дамиан, не без труда попадая в высокий куртуазный тон, какого требовала возложенная на него миссия, – и прибыл я от имени моего благородного дяди Хьюго де Лэси, коннетабля Честерского.

– Не намерен ли и сам наш благородный избавитель почтить своим присутствием скромное жилище, обязанное ему своим спасением?

– Мой благородный родич, – ответил Дамиан, – стал воином Господа Бога и дал обет не входить ни под одну кровлю, пока он не отбыл в Святую Землю. Но он поручил мне поздравить вас с поражением дикарей, ваших врагов, и посылает вот эти доказательства того, что друг благородного отца вашего не оставил его гибель неотомщенной.

Говоря так, Дамиан положил перед Эвелиной золотые браслеты, диадему и эудорхауг, или цепочку из золотых звеньев, которые валлийский князь носил как знаки своего княжеского достоинства.

– Значит, Гуенуин пал, – промолвила Эвелина с чувством удовлетворения, однако невольно содрогнувшись при виде обрызганных кровью трофеев. – Убийцу моего отца постигла смерть!

– Мой родич пронзил его копьем, когда тот еще пытался собрать вокруг себя своих разбегавшихся воинов. Копье вошло в тело более чем на фут, и тем не менее смертельно раненный из последних сил пытался нанести ответный удар своей булавой.

– Небеса справедливы, – продолжила Эвелина. – Да простятся злодею все грехи за его ужасную смерть. Но я хочу спросить вас, рыцарь… Останки моего отца?.. – Договорить у нее не хватило сил.

– Через час они будут доставлены сюда, благородная госпожа, – ответил рыцарь с сочувствием, какое не могло не вызывать горе столь юной и прекрасной сироты. – Когда я отправлялся к вам, его уже готовились унести с поля битвы, где мы нашли его среди множества вражеских трупов. Вот какой памятник воздвиг ему собственный его меч. Обет, данный моим родственником, не позволяет ему перейти ваш подъемный мост; но с вашего дозволения я буду представлять его на погребальной церемонии.

– Кому же, как не благородным и отважным, – сказала Эвелина, стараясь удерживать слезы, – провожать в последний путь моего отважного и благородного отца. – Она хотела продолжать, но голос ее пресекся, и она поспешила удалиться, чтобы дать волю слезам, а также приготовить для погребения все, что позволяли обстоятельства. Дамиан поклонился ей вслед с благоговением, с каким склонился бы перед божеством. Сев на коня, он вернулся в лагерь своего дяди, который поспешно разбили на недавнем поле битвы.

Солнце стояло уже высоко, и на равнине царило оживление, равно не похожее на предрассветную тишину и на яростный шум боя, разыгравшегося вслед за нею. Весть о победе Хьюго де Лэси быстро распространилась в округе и побудила многих окрестных жителей, спасшихся бегством перед наступлением Плинлиммонского Волка, вернуться в свои разоренные жилища. Немало беспутных бродяг, которыми всегда изобилует край, подверженный превратностям частых войн, также сошлось сюда в поисках добычи или просто из любопытства. Еврей и ломбардец, готовые пренебречь опасностью, когда надеются на барыши, уже предлагали различные товары и крепкие напитки в обмен на окровавленные золотые украшения, снятые с убитых валлийцев. Иные посредничали между пленными валлийцами и воинами, взявшими их в плен; там, где можно было рассчитывать на добросовестность пленного и его достаток, посредник ручался за него и даже ссужал ему деньги для выкупа; но чаще сам покупал тех пленных, которым нечем было расплатиться с победителем.

Чтобы приобретенная таким образом наличность недолго обременяла солдата и не притупляла в нем стремление к новым подвигам, здесь были к его услугам все обычные способы истратить военную добычу: продажные женщины, мимы, жонглеры, менестрели и всевозможные сказители сопровождали войско в его ночном походе; веря в военное счастье прославленного де Лэси, они бесстрашно остановились неподалеку, ожидая его победы. Теперь они приблизились веселыми группами, чтобы поздравить победителей. Тут же, рядом с танцорами, сказителями и певцами, на поле, еще орошенном кровью, местные крестьяне, созванные для этой цели, копали рвы для захоронения убитых; лекари оказывали помощь раненым; священники и монахи исповедовали умирающих; воины уносили с поля сражения тела тех, кто удостаивался более почетного погребения; крестьяне горевали о своих потоптанных посевах и разграбленных жилищах; а вдовы и сироты искали среди убитых в обоих сражениях своих мужей и отцов. Плач и рыдания сливались с кликами торжества и шумом разгульного веселья; равнина перед замком Печальный Дозор являла собою некое подобие всей пестрой картины человеческой жизни, где столь причудливо сочетаются радость и горе, где веселье и смех так часто соседствуют с печалью и смертью.

Около полудня все эти разнообразные звуки внезапно стихли; внимание как веселившихся, так и скорбевших было привлечено громким и печальным звучанием шести труб, возвестивших о начале погребения доблестного Раймонда Беренжера. Из шатра, который был спешно раскинут, чтобы временно укрыть его останки, вышли попарно во главе со своим аббатом двенадцать монахов соседнего монастыря, несших большой крест и громко певших торжественную католическую молитву Miserere me, Domine. [14]14
  Помилуй мя, Господи (лат.).


[Закрыть]Вслед за ними, опустив копья остриями вниз, шло несколько вооруженных воинов, а затем вынесли тело доблестного Беренжера, обернутое в его собственное рыцарское знамя; отбитое у валлийцев, оно служило теперь саваном своему благородному владельцу. Тело несли на скрещенных копьях самые достойные рыцари из свиты коннетабля (как и у других знатных особ того времени, она была лишь немногим меньше королевской). Далее шел, отдельно от других, сам коннетабль, в воинских доспехах, но с непокрытой головой. Шествие замыкали оруженосцы, вооруженные воины и пажи из знатных семейств. Их барабаны и трубы своими печальными звуками вторили время от времени столь же печальному пению монахов.

Увеселения были прерваны; а те, кто оплакивал собственную утрату, на мгновение отвлеклись, чтобы воздать последние почести тому, кто при жизни был их отцом и защитником.

Печальная процессия медленно пересекла равнину, где за несколько часов сменилось столько разных событий; остановившись перед наружными воротами замка, она дала знать торжественными звуками труб, что крепость должна принять останки ее доблестного защитника. На этот печальный зов страж замка откликнулся звуками своего рога; – подъемный мост был опущен, решетка ворот поднята – и в воротах показался отец Альдрованд в церковном облачении, а немного позади него – осиротевшая Эвелина в траурных одеждах, какие сумели ей достать; ее сопровождали Роза и другие служанки.

Коннетабль Честерский, остановясь на пороге наружных врат, указал на белый крест, нашитый на его левом плече, отвесил низкий поклон и передал своему племяннику Дамиану обязанность сопровождать останки Раймонда Беренжера в часовню, находившуюся внутри замка. Воины Хьюго де Лэси, в большинстве своем связавшие себя тем же обетом, что и он, также остались за воротами замка, в полном вооружении; а навстречу процессии из часовни раздался погребальный звон колокола.

Процессия прошла по всем узким ходам, которыми крепость затрудняла доступ врагу, даже если бы он пробился в наружные ворота, и достигла главного двора, где обитатели крепости и те из окрестных жителей, кто укрывался там в тревожные дни недавних битв, собрались, чтобы в последний раз взглянуть на своего господина. К ним примешались и несколько человек из пестрой толпы, собравшейся перед замком; из любопытства или в надежде на подачку они сумели тем или иным путем склонить сторожей впустить их внутрь замка.

Тело покойного опустили у входа в часовню, которая своим готическим фасадом составляла одну из сторон двора; священники начали читать молитвы; к ним с благоговением присоединились и окружающие.

В это время некий человек – своей остроконечной бородкой, расшитым поясом и высокой серой войлочной шляпой похожий на купца из Ломбардии – шепотом и с заметным чужестранным выговором обратился к кормилице Эвелины Марджери:

– Сестрица, я странствующий купец и пришел сюда в надежде на прибыль. Как полагаешь, найду я здесь покупателей?

– Не вовремя ты явился, чужеземец. Разве ты не видишь, что здесь сейчас хоронят, а не покупают?

– Для траура ведь тоже кое-что нужно купить, – сказал чужестранец, подходя еще ближе к Марджери и говоря доверительным шепотом. – А у меня есть черные шарфы из персидского шелка; есть черный стеклярус, каким не побрезгует и принцесса, чтобы носить траур по королю; есть редкой красоты черный златотканый атлас с Востока; есть и черная ткань для траурных покрывал; словом, есть все, чем можно с помощью одежд и тканей выразить благоговейную скорбь; и я сумею отблагодарить тех, кто поможет мне расторговаться. Подумайте, почтенная матушка, ведь все это вещи нужные, и они у меня не дороже и не хуже, чем у любого другого. А вам за услугу будет платье или, если угодно, кошелек, а в нем пять флоринов.

– Довольно, приятель, – ответила Марджери. – Нашел время расхваливать свой товар! Не место здесь и не время; и если не отстанешь, я кликну тех, кто тебя мигом выпроводит за ворота. Дивлюсь, почему стража в такой день, как нынче, пускает разносчиков? Эти люди готовы торговать у смертного одра своей матери. – И она с презрением отвернулась.

Получив столь гневный отпор с одной стороны, купец тут же почувствовал, что с другой кто-то заговорщицки дергает его за плащ; а когда оглянулся, увидел особу, искусно повязавшую черный платок, чтобы придать траурный вид очень веселому лицу, которое в юности было, наверное, неотразимым, если сохранило привлекательность, простившись уже и с сороковой своей весной. Подмигнув купцу, она приложила палец к губам, указывая на необходимость соблюдать тишину и тайну; затем, выскользнув из толпы, она отошла в углубление, образованное одним из контрфорсов часовни, как бы затем, чтобы избежать давки, которая могла случиться, когда станут выносить тело. Купец последовал ее примеру и встал там рядом с нею. Не дожидаясь, когда он заговорит, она начала первая:

– Слышала я, что ты говорил нашей жеманнице Марджери. А чего недослышала, о том догадалась. У меня на это есть глаз!

– И даже целых два, красавица моя, и сверкают они точно роса майским утром.

– Ах, это, должно быть, оттого, что я плакала, – сказала Джиллиан, ибо то была она. – Да и как же не плакать! Добрый был господин, а уж ко мне особенно. Он меня называл толстушка Джиллиан. Потреплет, бывало, по щечке и никогда при этом не обидит, тут же сунет в руку серебряную монетку. Вот какого друга я потеряла! Немало пришлось за него и вытерпеть. Мой старый Рауль по целым дням ворчал и такой бывал злой, что ему только на псарне быть, а не в доме. А я ему говорила: кто я такая, чтобы противиться знатному барону, нашему господину, если он поцелует или там по щечке потреплет?

– Еще бы не горевать о таком добром господине! – сказал купец.

– И верно: еще бы не горевать, – повторила со вздохом кумушка Джиллиан. – Что-то теперь будет с нами? Молодая госпожа уедет к своей тетке или выйдет замуж за кого-нибудь из Лэси, уж разговор об этом идет. Так или иначе, в замке она не останется. А старого Рауля и меня вместе с ним выпустят на подножный корм, как старых коней нашего господина. Господи! Уж повесили бы старика, что ли, вместе со старыми, непригодными псами! У него ведь тоже ни зубов, ни чего другого пригодного не осталось…

– А вон та, в трауре, это, значит, молодая госпожа? – спросил купец. – Вон та девица, что почти лишилась чувств?

– Она самая. Еще бы ей не убиваться! Где она найдет другого такого отца?

– Ты, как я вижу, во всем разбираешься, кумушка Джиллиан, – сказал купец. – А юноша, который ее поддерживает, уж не жених ли?