Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Все было как всегда: стюардессы, дежурные фрукты и пилоты, отдающие честь /1Р-клиенту.

С ним должна была лететь вице-президент клиентской компании, они по дороге решили переговорить, и он пригласил ее на борт, желая сделать приятное крупному клиенту.

Спустя несколько минут в салон впорхнула женщина, обдав его запахом умопомрачительных духов, уверенная в себе и с глазами спящей гиены.

Он знал эту породу, их развелось в последнее время достаточно, они все в своей жизни сделали сами, их манера все брать в свои руки внушала уважение и легкое поеживание от их энергичного напора.

Самолет мягко набрал высоту, и они довольно бодро переговорили в течение часа; она была умна, организована, умело вела разговор и почти ни в чем ему не уступала; он даже пожалел, что у него нет такого сильного партнера в его компании. Потом они пообедали, посмотрели старый фильм, и самолет сел.

Над Парижем стоял туман, как в Лондоне, но настроение ему это не испортило, он знал, что два дня он переживет и в тумане, а уж потом они поедут туда, где солнце не заходит 365 дней в году и всегда 25 градусов, в любую пору года; он обещал своим уехать на каникулы в тропики и ждал этого с нетерпением.

Сорок минут из аэропорта, и вот они уже на улице Монтень, и перед ним Плаза А тени – любимый вот уже пять лет отель, любимый номер на восьмом этаже с террасой и панорамным видом на Эйфелеву башню; спальня выходила во внутренний дворик, и там спалось, как у бабушки на даче под Магнитогорском на заре туманной юности; он привык жить здесь и никогда не изменяет этому отелю, как любимой женщине, которая с годами нравится еще больше.

Вечером встреч не было, он решил поспать, а потом сходить на ужин к Дюкассу, в единственный мишленовский отельный ресторан во всем Париже.

До ужина он спал, потом собрался и решил пройтись на Елисейские Поля, нагулять аппетит, чтобы ощутить всю прелесть кулинарных фантазий лучшего повара в мире.

У ресторана «Фукетс» его окликнули по имени, на террасе сидела его попутчица в шикарном прикиде, похожая больше на вдову Ротшильда, чем на скромного вице-президента с нескромными доходами; так бывает в России – у нас особый путь.

Она пила «Кир Рояль», и бокал был уже не вторым и не третьим; он присел рядом и тоже выпил местной достопримечательности.

Вечерний Париж имеет странную особенность: стоит вам присесть на бульваре в открытом кафе, и вы уже в этой карусели, вы сидите, и у ваших ног проходит весь мир в буквальном смысле, такой толпы нет ни в Лондоне, ни в Милане, ни в Риме на площади Испании, нет нигде ни в Старом, ни в Новом Свете.

Он не заметил, как выпил пяток бокалов, и журчащий голос спутницы загипнотизировал его, лишил воли. Через час они встали и пошли к площади Звезды, она уже держала его под руку, жарко и по-хозяйски, он не сопротивлялся, потом еще долго сидели возле Института человека в простеньком кафе, ели мидии в томатном соусе и пили старое бордо, и она нервно играла перламутровыми пуговками на своей блузке с бельгийскими кружевами.

Он был в тумане, Париж тоже, и эта опасная игра его интриговала, и от этого наваждения было не спастись.

В очередной раз они встали и оказались на пустынной площади Трокадеро, там гулял только ветер и они одни во всем Париже.

В какой-то момент она приблизилась к нему настолько, что он услышал, как щелкнули ее дорогущие импланты; он знал клинику, где делают такие зубы, в Лондоне; стоили они ровно как «Бентли»-кабриолет.

Этот звук, и красный сочащийся язык, и помада алая, как португальские помидоры, отрезвили его, он понял, что сейчас пропадет, что эта кошка растерзает его прямо здесь, на виду у старой башни недооценного парижанами инженера Эйфеля.

Он мягко отодвинул ее, и они молча пошли к себе на Монтеня, не произнеся больше ни слова.

В баре отеля он хотел загладить неловкость и предложил выпить кофе, но она не стала, удалилась в свою нору, недовольная тем, что добыча ускользнула.

Он вернулся в номер и сразу позвонил жене, ему так хотелось своей кошки, он позвонил, она сразу ответила, и они поговорили ни о чем, просто ни о чем, как дети, как ты, что нового, а потом он неожиданно сказал, что хочет, чтобы она приехала, завтра. Удивленная, обрадованная, она согласилась.

Он позвонил помощнику и распорядился о рейсе в Москву, а потом лег спать. Во сне к нему приползла гиена, но он даже не взглянул в ее сторону, в своем лесу он был хозяином.

Когда самолет заходил на посадку в Шарль де Голль, выглянуло солнце.

Их с кошкой ждал Южный Прованс.

Москва. Центр. 17.22

Две подмосковные старшеклассницы, приехавшие посмотреть на богатую жизнь, два будущих гастарбайтера, одна старуха на толстых, будто слоновьих, ногах, ветеран ВЧК-МГБ, пара молодоженов из углеводородного региона, один бомж, один молодой человек из мэрии и два персонажа из кафе «Пушкин».

Их всех собрал на «зебре» возле Пушкинского сквера случай, причудливый и неповторимый, как наша жизнь, у них у всех разные цели и задачи.

Малолетки, удравшие с уроков, спешат в «Макдоналдс», там у них будет счастье, их будут кадрить взрослые мужики, но ничего плохого не случится, девчонки вернутся к себе в рабочий поселок живыми и невредимыми.

Два южанина спешат в метро – там мобильный офис по изготовлению фальшивых регистраций, южане купят их на последние деньги, зашитые в трусы еще на Памире; уже вечером они станут счастливыми рабами ЖКХ где-нибудь в Гольяново и забудутся на тюфячке на дне колодца теплового пункта, где у них будет и стол и дом.

Старуха на двух палках дойдет до аптеки «36,6», купит себе но-шпу и валокордин на целый месяц и вернется к себе, в дом с балериной на башенке.

Она одинока, ее лучшие годы прошли во внутренней тюрьме Лубянки, где она охраняла врагов народа. Люди там были интересные: писатели, командармы; их жены дарили ей колечки и горжетки, горжетки истлели, колечки ею проедены в послеперестроечное межвременье, но она еще скрипит и умирать не собирается.

Молодожены с пакетами из «Зары» сияют счастьем: они приехали в свадебное путешествие, у них все хорошо, есть деньги на ипотеку, есть машинка-японка в кредит.

Они были на Красной площади, в Кремле и в музее Пушкина, они дойдут до «Белорусской» и на Лесной, в комнатке старой учительницы, упадут на диванчик, где умер когда-то ее парализованный муж.

Бомж, в отличие от Венички, дойдет до Кремля, а уж потом поедет на Курский вокзал – спать под вагонами, и будет видеть в угольной ночи свой дом на улице Обуха, квартиру в котором, наследство от родителей, потерял исключительно своими усилиями при содействии «черных» маклеров.

Он тоже не сетует: весь мир у него в кармане, он так считает, хотя считать ему в своем кармане решительно нечего.

Мальчик из мэрии дойдет до столовой на улице Чаянова и получит свою первую взятку за крючок на одной бумажке; он волновался, боялся провокаций со стороны карательных органов, но обошлось. Взятка маленькая, но оплатить недельный отпуск в Турции получится, и подружка в конце концов отдастся ему, как спонсору путешествия.

Два человека из кафе «Пушкин», невероятным образом попавшие в эту толпу, пойдут разными дорогами.

Господин в золотых очках не даст денег своему непутевому родственнику в мотоциклетном облачении богатого байкера, который провожает его до перехода.

Господин утонет в салоне дорогого авто и уедет к себе в Горки-8, там он сядет у камина и станет пересчитывать деньги, он любит это дело, его это успокаивает.

А вот бешеный мотоциклист вернется в «Пушкин», где со вчерашней ночи сидит за столом и выискивает глазами знакомых, у которых он еще не одалживал.

Люди будут подходить, выпивать, но денег ему никто не даст. Домой ему нельзя, там уже живет судебный пристав, арестовавший его имущество, он уже привык жить в его доме…

Бешеный мотоциклист оставит шлем на столе, выйдет на улицу, сядет пьяный на своего титанового коня и поедет в отчаянии на Воробьевы горы: может быть, удастся найти денег там.

Но он не доедет дотуда, разобьет голову. А в остальном день неплохой.

Одна река, два океана

В аэропорту города Пальмерстон-Норт (Новая Зеландия) в феврале, в разгар лета, в кафе «Старбакс» во время обеда за дальним столом у окна сидит немолодой мужчина и пьет пиво.

На вид ему 60, гипертония и лишний вес, в глазах, слегка прикрытых, можно прочитать, что живет он давно и удивить его трудно.

На столе перед ним лежит ноутбук, на котором он просматривает записи видов какого-то пансионата.

Он только что закончил осмотр пансионата для сеньоров; это место для пожилых людей, которые хотят закончить дни в условиях, когда рядом соотечественники, круглосуточный уход и никаких войн, террористов и катаклизмов.

На берегу озера, где искусственный лес из лучистой сосны, привезенной европейцами двести лет назад, стоят деревянные домики, похожие на пансионат Дома творчества в подмосковной Рузе.

Здесь он собирается жить, в пансионате «Елочка», так его назвали ностальгирующие аборигены из Киева, Могилева и Херсона. «Буду жить здесь», – так он решил, устав от России с ее вечными комплексами и презрением к отдельному человеку.

В кафе стремительно входит мужчина с чемоданом на колесиках и скрипкой в футляре за плечами.

Он вяло осматривается и садится недалеко от окна, заказывает холодный чай и включает ноутбук, здесь у него все: расписание концертов, партитуры, фотографии родственников и планы концертных залов.

В кафе пустынно, первый герой буквально впивается глазами в пришельца со скрипкой, его что-то сильно начинает беспокоить, этот скрипач кого-то ему напоминает, кого?

Из какой жизни? Как он забрел на край земли, к берегу Тасманова моря?

Скрипач улыбается чему-то в компьютере, мужчина у окна узнает его и инстинктивно кричит:

– Миша! Ты помнишь меня? Я Валерий М. из Витебска.

Скрипач удивленно поднимает глаза, потом закрывает ноутбук и мучительно вглядывается в красномордого мужика, пытаясь в нем разглядеть мальчика из прошлой жизни, лет эдак пятьдесят назад.

Потом встает, подходит к нему и вежливо жмет руку, не понимая, чем ему может грозить эта встреча.

Он раздражается, когда его отвлекают от музыки, которую он любит больше жены, детей и внуков.

Они присели за стол, и возникла пауза; преодолеть расстояние в пятьдесят лет можно только на машине времени, а тут два человека, не друзья, не родственники, встретились на краю света – и что говорить, кто первый разворошит муравейник лет, людей, событий, дат.

– Ты знаешь, о чем я думаю сейчас? – спросил Валерий. И не дожидаясь ответа, продолжил: – Я вспомнил, как ты, пятиклассник, сказал мне в пионерском лагере «Орленок», что ты читаешь Ортега-и-Гассета. Ты помнишь об этом? Я тогда подумал, что ты ненормальный, правда, мы тогда все читали Майн Рида и Купера, а ты пришел с этим Ортегой.

Миша смущенно заулыбался.

– Ты здесь каким боком? – спросил.

– Приехал в командировку от журнала, встречался с персонажем своей истории, которую пишу.

– А живешь где?

– В Москве, уже 25 лет, как уехал из Витебска.

– А я уехал позже, в Швецию.

– Я слышал. А здесь ты как?

– Гастроли, вот лечу в Окленд, потом Австралия.

– Да, Окленд, Австралия, куда же нас занесло из пионерского лагеря «Орленок»… Ты помнишь Леонову? Девочка была у нас председатель совета дружины?

– Да, это моя первая любовь была! – улыбнулся Миша. – Хорошенькая такая, с коленками, в белых гольфах.

– И моя тоже, целое лето любил ее.

– Ну расскажи свою версию, – усмехнулся Миша и сел поудобнее.

Валерий закурил и начал возвращение в прошлое.

– Я, простой пионер, полюбил безнадежно и страстно председателя дружины Леонову.

Четвертый класс за плечами, оценки неважные, из достоинств только третье место в шашечном турнире, которое я разделил с косоглазой девочкой из третьего класса, грамоту дали только девочке, второй бумажки с золотой обложкой не оказалось.

– Ну у них всегда был дефицит! – усмехнулся Миша.

– Но половодье чувств захлестнуло, до этого я никого не любил, кроме мамы и бабушки. Были случайные связи с Зоей из третьего дома в булочной и с Милкой, когда вместе болели стригущим лишаем в инфекционной больнице, но до главного не доходило, так, игры и забавы, только ахи-вздохи, а тут накатило не по-детски.

Наш пионерский лагерь в 60-м году, если помнишь, не «Артек» с морем и показухой, а обычный лагерь от цементного завода, где папа Леоновой был главным инженером; лагерь стоял у реки, но рядом с заводом; начальник лагеря – старый педофил с одной кожаной рукой-протезом – говорил: «Зато у нас пятиразовое питание и кино два раза в неделю».

Начальник очень любил кино за темноту в зале, он садился всегда на последний ряд с какой-нибудь пионеркой на коленях и смотрел на экран не отрываясь; ласковый был мужчина, детей любил.

Я ей стихи написал, про любовь и кровь, но не отдал, а Вадик, сука, украл из тумбочки вместе с мамиными конфетами, бегал по лагерю и читал всем; мудак этот Вадик, а говорил, что друг.

Потом костер был, я решил ее удивить, стал прыгать через костер, штаны прожег и руки обжег, больно было, а все смеялись.

Кстати, Вадика помнишь? Живет сейчас в Калифорнии, дирижирует чем-то, сбылась мечта.

(По трансляции объявили, что сел самолет из Лос-Анджелеса, направляющийся в Сидней. Посадка по техническим причинам.)

Расстроился я страшно.

До утра сидел потом у памятника юному пионеру с отбитым гипсовым носом, а рядом стояла гипсовая пионерка, похожая на Леонову, и отдавала честь невидимому мальчику-герою. Мне было больно – болели обожженные руки и нос отбитый, как у мальчика-памятника.

На второй лагерной смене все пошло веселее; я получил все-таки жалкую должность санитара отряда и имел маленькую власть – проверял чистоту в отряде и ставил оценки. Но главным было то, что я имел прямой выход на Леонову, я докладывал ей о чистоте в палатах, а заодно – о своих чистых помыслах и чувствах, она краснела.

В результате интриг и взяток меня взяли в сборную отряда по футболу, с этой позиции уже можно было стартовать в океан любви, но матч с третьим отрядом мы проиграли из-за меня: я стоял на воротах, по ним ударили всего два раза, два красивых броска, два гола, а я в это время стоял не в воротах, а рядом, ближе к лавочке, где сидела Леонова, я смотрел на нее во все глаза и пропустил две пенки от третьего отряда; Леонова в этот раз не смеялась: я испортил ей показатели по спартакиаде, а это было отвратительно и безответственно для члена отряда, она все мне высказала и ушла на своих безумно загорелых ногах с полненькими коленками.

Нужен был подвиг, и я искал для него место и нашел.

Я получил инсайдерскую информацию, что к нам в лагерь приедут китайцы – подслушал начальника лагеря и врача, которые пили в столовой после ужина с каким-то пузатым из месткома, я был дежурным по столовой и услышал; этот шанс упустить было нельзя.

Готовился концерт для китайских гостей, и я подошел к усатой женщине с аккордеоном и сказал, что буду петь песню «Белла чао» – я наврал ей, что это песня китайских партизан, усатая поверила и записала меня в программу.

Пел я не очень, но на китайском в лагере никто не мог, а тут гости; я репетировал в туалете после отбоя, выходило громко и радостно.

Наступил день триумфа, Леонова лично прослушала мое пение и осталась довольна, подивившись моему знанию древнего языка. Она спросила, где я выучил китайский, я ответил уклончиво, намекнул, что папа, которого сроду не было, – разведчик типа Зорге (а бабушка называла его – «эта тварь»), но просил не распространяться о гостайне. Леонова обещала, я летал.

Китайцы приехали, была линейка, потом обед, праздничный с рисовой кашей, котлетами и пирожными с кремом. Я есть не мог, меня колотило от предчувствия.

Потом все пошли в клуб, где начался концерт, сначала был хор, потом танец с веерами, потом Леонова – она, конечно, была ведущей – объявила меня.

Услышав название песни, китайцы зашушукали, узнали песню – и началось.

Я в белой рубашке и в галстуке Леоновой вышел на середину сцены, и усатая заиграла; китайцы сразу стали хлопать и подпевать, мне же осталось только открывать рот, и я с выпученными глазами орал только два слова «БЕЛЛА ЧАО».

Феерический успех завершился поцелуем китайской девочки с букетом и поцелуем Леоновой без букета, на такое я даже рассчитывать не мог, я стал героем, но день еще не закончился.

Начальник лагеря кожаной рукой обнял меня и больно ущипнул за щеку, обещал грамоту и ценный подарок, от него как-то невкусно пахло сапогами, протезом и одеколоном с потом пополам.

Потом было кино «Адмирал Нахимов», Леонова махнула мне рукой, и мы сели рядом.

Застрекотал киноаппарат, и я с замиранием сердца взял Леонову за руку, и она не отказалась, я держал ее ладошку в своей руке и не верил своему счастью, наши сплетенные пальцы упали между коленями, и я чувствовал теплую коленку Леоновой.

Весь сеанс сидел с закрытыми глазами и не видел, как адмирал громил вражеские эскадры, но морские баталии закончились, и мы с Леоновой расцепили руки.

Онемевшая рука горела огнем, и, выйдя на улицу, я увидел, что солнце зашло и в небе висело грозовое облако; мне стало страшно, я почувствовал, что произойдет ужасное, и не ошибся.

К нам с Леоновой подлетел Вадик и сообщил, что «Белла Чао» – песня итальянских партизан, а я врун, никакого китайского не знаю и вообще козел.

Леонова покраснела – она, председатель отряда, ненавидела вранье, – посмотрела на меня с презрением и вытерла свою божественную руку кружевным платком. Свет в глазах моих померк, а она ушла с Вадиком.

Я пошел за туалет, взял лом и пошел искать Вадика. Кто-то должен был умереть.

Лом оказался тяжелым. Я устало присел рядом с памятниками пионерам-героям.

Так горько стало мне, что я сначала добил ломом безносого гипсового мальчика, а потом переломал ноги пионерке, похожей на Леонову; я крушил своего идола, бил, пока не показалась арматура.

За этот поступок меня исключили из лагеря; хотели пришить политику и вандализм, но бабушка намекнула начальнику с протезом, что в месткоме узнают о его темных играх с детьми, и он заткнулся.

Вот такая история.

Миша сидел задумавшись.

– Я в тот год болел, – произнес он, – а ты подсуетился и девушку у меня увел… Ты всегда был ловким малым.

В зал вошла группа музыкантов с лос-анджелесского рейса, впереди шел седой курчавый Вадик, его узнали оба.

– Легок на помине! – пробормотал Миша.

– Вадик!!! – хором закричали бывшие пионеры.

Седой повернулся, остановился, что-то в нем включилось, и он вспомнил.

Всплывающее окно из прошлой жизни: школа, пионерский лагерь «Орленок», объятия и поцелуи.

Он присел за стол.

– Вспоминали тебя сейчас, – сказал ему Валерий. – Помнишь, как девочку у меня увел в пятом классе?

– Какие девочки! У меня уже внуки в школу ходят! Я зачехлил ракетку, ушел на заслуженный отдых, никакого секса, стал рисовать!

– Как Шагал! Слава земляка спать не дает? – съязвил Миша.

– А ты до сих пор успокоиться не можешь, что меня взяли в оркестр? 35 лет прошло, можно уже забыть.

– А я вот ему рассказываю, как ты у меня Леонову увел, прямо из стойла! – вмешался Валерий. – Ну ладно! Как попал сюда, на край света?

– Попал, чтоб им пусто было, летим в Сидней на фестиваль, самолет посадили из-за какого-то мудака в чалме, звонил куда-то по спутнику; угроза террористическая, совсем обалдели после 11 сентября, и так опаздываем, теперь сидеть будем три часа, самолет менять будут, этого мудака допрашивать.

– А я ведь тоже любил эту Леонову, – перебил его Миша, – что с ней стало потом?

– Она закончила школу с медалью, – ответил Вадик, – но не поступила: папу ее посадили за что-то экономическое; она жила у бабки в деревне, потом вышла замуж за тракториста, он бил ее, она вместе с ним пила самогон. Потом сама чуть не села за кражу из ларька, теперь работает на цементном заводе вахтершей и пьет, как лошадь.

Я ее видел, но не подошел, не захотел соприкасаться с чужим несчастьем, в ней ничего не осталось от той, кроме коленок, такие же…

Все молчат…

Валерий смотрит на Вадика пристально, проникает через толщу лет и видит его мальчиком, бредущим с папкой для нот через двор, сквозь строй местных хулиганов, там же стоит Валерий, он, в отличие от остальных, не свистит, но и не подходит – не хочет быть изгоем, хотя с Вадиком у них хорошие отношения, оба собирают марки «колонии», но сейчас он стоит в толпе, которая свистит Вадику вслед.

Потом старший Горохов берет Вадика за грудки, ставит на каменный столб от бывших дворовых ворот, слезть с этого постамента самому невозможно, и говорит ему: «Играй, жиденок!»

Вадик обреченно играет, он устал после трехчасовой игры в школе, но он играет, и они смеются.

Потом он увлекается, играет уже для себя; все расходятся.

Потом Валерий приносил какие-то палки и Вадик слезал; они шли к Вадику домой, ели ливерную колбасу, он никогда не плакал.

– Прости меня, дурака, за трусость, я до сих пор такой, – с горечью говорит Валерий.

– А я почти ничего не помню, даже иногда вспоминаю с нежностью наш двор и всех этих Гороховых, Шиловых и Башкировых, интересно, как они сейчас?

– Почти все умерли, кто в тюрьме, кто от водки, – мрачно отвечает Валерий.

Объявление по радио, аэропорт закрывается на вылет по метеоусловиям.

Прибыл рейс из Сиднея в Париж, вынужденная посадка: гроза.

В зале появляются пассажиры парижского рейса.

В конце процессии идет полный мужчина в очках с лицом отсутствующего на этой земле человека, с виду он похож на профессора естественных наук.

Все за столом щурятся, вглядываясь в него, и не узнают.

Он проходит мимо их стола, слышит русскую речь, притормаживает, потом отгоняет от себя наваждение, проходит дальше и садится рядом за свободный стол.

– Мне показалось, это Саша 3., – говорит Валерий.

– Перестань! Это уже ту мач, – отвечает ему Вадик.

– Я слышал, он живет в Тулузе, преподает математику, – сообщает Миша.

– Он с детства был помешан на этом, видно, совсем сошел с ума, – заметил Вадик.

С соседнего стола раздается дьявольский смешок:

– Вы не угадали, господа. Вот он я, в добром здравии. С кем имею честь?

– Это Вадик, Миша и я, Валерий. Помнишь – Витебск, пионерлагерь «Орленок»?

– Помню, там было сыро, и я всегда болел. Вы что, здесь живете?

– Да нет! – отвечают все в один голос. – Занесла судьба, будь она неладна.

Саша говорит:

– Я в Тулузе, профессор математики, уехал в 91-м – ни работы, ни денег, дети малые. Позвали, и поехал, живу уже 17 лет, привык.

К Валерию из зала ожидания подходит молодая девушка-брюнетка в платке-арафатке на шее, смущаясь, здоровается, что-то шепчет ему и уходит.

Все смотрят на Валерия удивленно.

– Да девушку нашел здесь, везу в Россию, персонаж моего расследования в журнале. Если желаете, расскажу.

Ее парня посадили, я его нашел, дал адвоката, скоро он выйдет; а она уехала сюда, работает в пансионате «Елочка», убирает за стариками, ее здесь все любят.

Я везу ее обратно, для встречи с ним, будем делать о них кино и ток-шоу.

Вадик рассерженно восклицает:

– Вам только шоу делать из несчастий людских, ненавижу борзописцев. Все вам обосрать надо, в душу влезть и использовать для рейтингов своих.

– Ну не перебирай, – примирительно говорит Миша, – тут дело чистое, он людям помочь хочет!

– Хочешь помочь – помоги, нечего людей юзать, они не куклы.

Валерий:

– Честно тебе скажу, я реально завелся, пацана хочу из тюрьмы вынуть, пусть живут, горя и так натерпелись, совсем зеленые. А ты-то чего такой злой?

Вроде живешь в свободном мире, уехал, сделал, что желал; я помню, ты, когда уезжал из Минска в 83-м, мы сидели в твоем доме, и ты говорил, что это твой шанс, другого не будет.

Так и случилось, нет?

– По большому счету, да, но если тут мешали коммунисты, то там диктат спонсоров, попечительских советов, критиков сраных, которые решают, кто гений, а кто ремесленник. Нет мира под оливами, все говно: коммунисты, демократы, консерваторы, но что делать, на Луну не уедешь.

– Есть место, здесь недалеко, пансионат «Елочка», – ехидно говорит Миша и кивает Валерию.

– Знаю. Я год назад дядю туда отвез – старый стал, жил в Подмосковье, дети уехали, он остался, патриот, фронтовик, но сдавать стал после приключения своего в предзакатный период: любви все хотел после смерти тетки, замучил своего врача с препаратами, укрепляющими силу мужскую, но вышло как в анекдоте: «а она не пришла», ну, помните? – Все кивают седыми головами…

– Такой вот шекспировский сюжет – задумчиво сказал Вадик, – прожить жизнь с такой жаждой; мы другие, я вот совсем забил на это дело.

– Рано начал, – намекая на Леонову, сказал Валерий.

– Кстати! – воскликнул Миша. – Я бы его поставил на ноги! Я провел большую работу, даже защитился в академии нетрадиционных методов.

Я доказал, что определенные музыкальные произведения регенерируют функции определенных частей тела; у меня под Стокгольмом есть клиника, где пациентам со всего мира назначают определенные циклы.

Индивидуально ВИП-клиентам я сам играю, результаты потрясающие.

– Мой дядя – старый болван, у него от классики режет уши, слушать может только марши и советские песни. Ну какое от них здоровье? – сказал Вадик; потом добавил: – Ты что, серьезно? А я столько лет играю, и не разу мне не помогло, ну если это твой бизнес!.. Бах для почек, Моцарт для сосудов… По-моему, это бред!

– Это не бизнес – это миссия, миссия, ты понимаешь?!

– Давайте не спорить, – перебил Валерий, – не хватало вам еще подраться! Интеллигенция! И вечный бой! Покой вам только снится…

Саша! А как там лягушатники, не заколебали еще?

– Да нет, мы живем тихо, своей семьей, там люди воспитанные, в душу не лезут и без звонка не приходят.

– Там вкусно, я совсем обожрался там.

– Ты и маленький был не худеньким, – улыбнулся Вадик.

– Ну и все-таки, Саш, чего тебя туда занесло?

– Я же рано уехал из дома, в пятом классе после олимпиады меня забрали в школу Холмогорова при МГУ, там жил в интернате, потом поступил, закончил.

На работу хотел по космосу, не взяли, боялись, что секреты продам потенциальному противнику.

Вадик проворчал:

– Сами бомбу украли; людей за это, между прочим, казнили, кстати, нерусских; как воровать, так им и евреи хороши, а как создавать – извините, мы вам доверять не можем! Суки! До сих пор та же песня, чекисты, коммунисты, Сталин – эффективный менеджер, совсем оборзели!

– Ну ладно, – сказал Валерий, – береги нервы, ты про Обаму думай, теперь он тебе Сталин!

– Мне он никак, я без него живу, я, кстати, республиканец и за него не голосовал.

Валерий усмехнулся:

– А я совсем не голосую, как 18 лет исполнилось, ни разу не запятнал руку свою бюллетенем. Я анархист, отрицаю государство, сижу на берегу и смотрю, как плывут трупы моих врагов и заклятых друзей.

– А вы, батенька, латентный даос, – засмеялся Миша. – Вам в Непал надо для просветления.

– Мне на бесхаим надо, а не в Непал, вот скоро приеду опять сюда и поселюсь в «Елочке», буду жить, как в раю.

– Не спешите нас хоронить! – произнес Саша. – У нас дома еще дела!

Так вроде пели в России когда-то.

Я хочу закончить свой доклад.

Так вот!

Преподавал, скучно, женился, веселее стало, двух девочек родил; когда им по три года исполнилось, стал их учить сам.

Потом книжку написал «Как учить детей математике», перевели на сорок языков, вот, езжу по свету с лекциями, платят неплохо, даже интересно.

Кстати, хотел спросить: помните, у нас в лагере один мудак был во втором отряде, Рабинович, единственный меня в шахматы рвал, мерзкий тип, как я помню.

Он тогда пропал куда-то.

– Да не пропал он, – протянул Валерий, – я его в Москве часто вижу, даже фильм снимал о нем к юбилею.

Все прильнули к ноутбуку Валерия и посмотрели трейлер фильма о мальчике из их общего детства, ставшем богатым жлобом в дикой капиталистической России.

– Только я не понял, он заказал кино на юбилей; значит, его люди смотрели; что же он, не понимал, что кино его изобличает, показывает в дурном свете?

– У нас теперь так принято – демонстрировать свои успехи, достигнутые любой ценой. Успел – значит, первый, и цена не имеет значения; а не успел, значит, опоздал.

– Там все помешались, – добавил Миша, – я давно наблюдаю за ними.

Представьте себе, меня пригласил министр один поиграть собаке своей, заболевшей раком, мы две недели играли с камерным оркестром у него в загородном доме, собака, правда, умерла, но какие порывы!

А партнера своего больного не пожалел, выбросил из бизнеса без жалости, ровно перед продажей совместного дела; ничего не оставил, ни гроша.

– Звери есть везде, – подытожил Валерий. – Давайте о хорошем.

Я помню, в 91-м году был в Лондоне с женой.

Поехали в Виндзор, она хотела посмотреть, как живет королевская фамилия.

На парковке слышу русскую речь, целый автобус старичков разгружается, симпатичные такие старички, румяные и благополучные, все нормально, только по-русски разговаривают с акцентом легким.

Оказались эмигранты русские из Штатов.

Услышали, что мы женой разговариваем по-русски, окружили, закидали вопросами: про Москву, почем сосиски, Ельцин – это наш человек?

Там дедушка один был из Челябинска, так он меня страшно удивил.

Он услышал, что я недавно был в Челябинске, на его любимой родине, где он не был двадцать пять лет; город и родной завод снились ему каждую ночь в цвете.

Его насильно увезла дочь за светлым будущим в Америку, он не хотел, замначальника литейного цеха, на хорошем счету, уважаемый человек. Америку он не любил, не понимал языка, не любил негров, латинов, китайцев, они все вместе не любили его, но он об этом не знал.

Жена умерла, дочка с внуком переехала в Канзас, он жил один в Квинсе, брошенный и никому не нужный. В синагоге он встретил на бармицве (праздник совершеннолетия мальчиков) у своих дальних родственников женщину, они стали жить вместе, но он всегда был грустен и вспоминал о своем литейном цехе, где два раза висел на Доске почета и мечтал о должности начальника.

Человек он был трезвый, понимал, что еврей и беспартийный, так что его никогда не назначат, но мечтал. Он отвел меня в сторону и робко спросил меня, как Челябинск, то да се, потом долго молчал, сглотнул нервно и спросил меня: а мог бы он теперь, после перестройки, когда отменили шестую статью Конституции о правящей роли КПСС, получить место начальника цеха?

Вопрос меня убил. Прошло уже двадцать пять лет, он прожил другую, новую, жизнь, и тем не менее его жизнь осталась там, среди труб и башен пролетарского Челябинска.

Я твердо сказал, что, конечно, да. Его голос задрожал, в глазах были слезы, он понял наконец, что у него украли жизнь и нет счастья ни по какую сторону Тихого океана. Я захотел рассказать ему в утешение, как его сверстники с пенсией в 70$ догнивают на койках районных больниц.