Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Болтконский смотрел парад равнодушно, как кино не про себя, он видел его много раз, и колонны бравых курсантов в парадных расчетах, выбивающих камни из брусчатки, его уже не трогали, но в тот раз его удивило, что парад никто не принимал: министр обороны сидел вальяжно в кресле, и кому отдавали честь бравые воины, было непонятно.

Потом проснулся его сын, и он впервые налил ему водки, посчитав, что тот уже совершеннолетний.

Он налил сыну несколько капель, чтобы тот выпил за Победу и за своего деда, которого он не видел; сын лихо махнул, сказал отцу, что уже пробовал с товарищами по классу, и ушел играть в компьютерную войну.

Вечером Болтконского ждала встреча в компании писателей и журналистов, приглашал всех писатель и бизнесмен, только что вернувшийся из Европы, где бывает чаще, чем в России.

Ресторан был неприлично дорогой, но люди были приятные, и разговоры за столом были по теме: у каждого была своя война и свои жертвы, они помянули всех известных и неизвестных, увековеченных, не похороненных до сих пор и без вести пропавших.

Поплакали и даже посмеялись над особенностями чествования; в стрип-клубе на Славянской площади в Москве предлагали эротическое шоу «Спасибо деду за Победу».

Бестактность и тупость таких шоу удивляет и поражает, это недопустимо и пошло, согласились все.

Кто-то рассказал, что был на даче у телеведущего Дмитрия Брылова, многолетнего ведущего шоу о путешествиях; оказалось, что он уже много лет берет в свои путешествия людей с ограниченными возможностями – больных детей и ветеранов, которые никогда не попали бы туда, если бы не Дмитрий.

Там, на даче, за столом сидели участники этих путешествий; слепой мальчик с восторгом рассказывал, как был во Вьетнаме, как ощупывал в древних храмах изваяния Будды, как ел змей и купался в океане; двое милых старичков-ветеранов из Улан-Удэ показывали свои фотографии с Таити, где в соседнем от них бунгало жила семья калифорнийского миллиардера; за столом сидели люди, которым один человек доставил радость.

Коллега, бывший за тем же столом, спросил телеведущего, зачем ему это все надо.

Он ответил просто: вот ты живешь – и все у тебя хорошо, но хочется поделиться своим счастьем с теми, кому это недоступно, чтобы за что-то себя уважать.

Встреча закончилась, Болтконский вышел на Кутузовский проспект, тот был пустынен и прекрасен.

Навстречу Болтконскому шел старик, весь в медалях, с цветами и подарками; шел он тяжело, но лицо его светилось счастьем – он шел с Поклонной горы, с праздника в его честь.

Он присел на мраморный парапету ресторана, чтобы передохнуть, рядом остановился скутер, наездник снял шлем, он оказался юным юношей, на его железном пони висел российский флаг, он подошел к старику, они пошептались, и мальчик надел на деда шлем и повез его в сторону Киевского вокзала.

Милиционер, стоявший в оцеплении, отдал честь ветерану и нарушения правил не заметил.

И в этот момент начался салют – в честь ветеранов-победителей, в честь незнакомого мальчика, в честь Димы Брылова и милиционера, не потерявшего совести.

Вот так один раз в году мы становимся одной страной и одним народом.

Болтконский поставил точку, встал из-за стола, прошел к старому шкафу и достал старый альбом.

Первой фотографией в нем была папина, он поцеловал отцовское изображение в лоб и чуть не заплакал. В дверь позвонили – пришел домой сын, он был весел и беззаботен, он поцеловал Болтконского естественно и просто и сказал, что любит его.

Болтконский второй раз за пару минут едва сдержал слезы.

В СССР секса не было, а в России нет любви

Болтконскому заказал глянцевый журнал статью про голое тело как оружие.

Вчера вечером одно ружье у него дома выстрелило: заметку писать надо, а голое тело с вечера никак не уберется на свои квадратные метры; но делать нечего, надо писать, и он начал.

«В эпоху глобального потепления смягчаются нравы, женщины раздеваются чаще и быстрее, а мужчины почему-то больше смотрят друг на дружку.

Такая ситуация вынуждает женщин бороться за свои права самыми экзотическими способами.

Стало модным трендом раздеваться хором в защиту животных, выпускать календари, где женщины разных профессий демонстрируют свои прелести по политическим, экологическим и экономическим мотивам и в рекламных целях соответственно.

Раздеваются все: работницы хлебокомбината в маленьком городе сделали проспект с рекламой своей продукции, где прикрывали свои укромные места булками и выпечкой; нашумел календарь студенток МГУ, который те сделали для председателя правительства.

Наша лучшая шпионка года Анна Чепмен свела с ума весь мир и попала на обложку «Плейбоя» во всей своей красе и без мундира.

Невозможно продать шоколад, гаджеты и банковские услуги, если в рекламном ролике восхитительная девушка не сбросит с себя верхнюю одежду.

Теперь в салоне красоты в соседних креслах можно увидеть особи разных полов, которые делают себе набор процедур совершенно одинаковых, включая эпиляцию во всех местах и шоколадное обертывание.

Никого не удивляет СМС менеджера своему боссу: «Ответить не могу, я на маникюре».

Такая реальность требует от женщин решительных действий, вот они и действуют.

Один мой знакомый мужчина – ветеран фитнеса, он любит себя и гордится кубиками на животе, как орденами; он строит свое тело, как архитектор Филипп Старк.

У него одежда в шкафах разложена по цветам, и питается он раздельно; пьет овощные смеси вместо водки и пива, встречается с девушками только в четверг, а если желание посетит его в другой день, то он не нарушит тайм-план, а сделает лишних сто отжиманий.

Из-за таких «красавчиков» все беды.

Анекдот, демонстрирующий состояние этой сферы, гласит:

«В СССР секса не было, а в России нет любви».

Я понимаю женщин, которые стараются быстрее обнажиться: с такими кавалерами хрен чего дождешься, вот и приходится брать быка за рога и вести в свое стойло.

С женатыми такая же хрень: пока он свою лапу положит на волнующуюся, как Черное море, жену, рассвет забрезжит.

Женщины – наиболее ответственная часть общества, они думают о судьбе человечества; если они будут бездействовать, то мир погибнет; они делают все возможное, и мы должны их приветствовать и аплодировать их усилиям.

Голое тело на диване мычало и звало маму, видимо, у него был дикий сушняк. Болтконский пожалел ее и пошел за пивом, надо быть человеком, сказал он себе твердо, даже если сил совсем не осталось и голова тоже болит.

Выдуманные люди

Предисловие

Дроби и целое. Выдуманные люди. Прелести неравенства.

Мы все дроби, мы все неравны и несовершенны, совершенен только Создатель и Никита Джигурда.

Тут дело совсем не в измерении черепов и в количестве хромосом, кто-то считает себя целым, кто-то доволен тем, что он дробь, а кто-то, являясь мнимым числом, считает себя значительным, а если извлечь из него корень, то окажется, что он с отрицательным знаком и просто пустое место.

Нам иногда кажется, что люди вокруг нас другие, не такие, как мы.

Из-за этого возникает стена непонимания.

Прекрасные идеи о равенстве всех со всеми заводят в болото, а иногда и в бездну.

Все войны, борьба религий и прочее всегда причина доказать другому, что он хуже, что он чужой и его можно не брать в расчет.

Если сразу договориться, что мы не равные, а разные, то мир станет чуть лучше и в нем будет чуть больше любви и чуть меньше ненависти.

Отмеряя глину творения, Создатель дает каждому что может, кому силу, кому ум, а кому терпение, что выпадет тебе, никому не ведомо, но это твой путь, и другого у тебя не будет, и не надо стенать, и вопить, и проклинать этот мир за то, что тебе недодано.

Может, в этом и есть великая сила Творца, он таким способом защищает каждого от других напастей, соблазнов и страстей, которые могут раздавить и разрушить до основания.

Но все-таки все не так безнадежно и предопределено, недостаток роста можно компенсировать игрой на гитаре, кавалерийский развал ног можно скрыть, занимаясь в кукольном театре.

Жить в мире, где одни Гулливеры и гномы, так же ужасно, как и в мире грез, где все женщины Памелы Андерсон.

Кто-то станет богатырем, но в шахматы ему не выиграть даже у первоклассницы в очках с огромными линзами, кому-то суждено стать ботаником и всю жизнь ловить бабочек, а вот лань из третьего подъезда ему никогда не догнать, он никогда не успеет на ту «Газель», улетающую за поворот с несостоявшимся счастьем.

Ему мама приведет жену, и она может быть не Мэрилин Монро, зато она с ним будет до гроба и не уедет под утро к милиционеру на джипе и не умрет от наркотиков.

У неравенства огромный потенциал, он подвигает одних на подвиг преодоления, других толкает на такие высоты, от которых кружится голова, каждый может изменить мир, сначала свой, а потом, став выше самого себя, пожелает сделать что-нибудь и для человечества.

Эта книжка о том, какие мы разные, и о прелестях неравенства.

Гравитация в любви

Химия в любви уже ничего не объясняет, Петров стал считать так совсем недавно; если сказать честно, он окончательно понял это два месяца назад, когда банкомат съел его карту на улице Ферганской, где он оказался по пьяному делу в поисках подпольного игрового зала.

Как всегда, «свинья грязь нашла», он проиграл и пошел к банкомату, и там все случилось.

Он недавно развелся с прежней женой; развелся по-хорошему, жена от него ушла и оставила только мусор в шкафах и в душе, она ушла к своему прежнему мужу, который ждал ее еще с тех пор, когда Петров ее увел от него, используя свое обаяние и химические опыты в области сладких слов и крепких напитков.

К уборке ему было не привыкать, он прибрался в квартире, выбросил из ванной пустые флаконы и ее предметы личной гигиены и понял, что два года, которые он отмотал в домашней тюрьме, уже закончились и можно строить свою жизнь заново, так сказать, с чистого листа.

Он все умел делать сам: стирать, убирать, готовить нехитрую еду, и ему с собой было не скучно, но в свои сорок он не мог себя сам удовлетворять, поэтому ему были нужны женщины, и он их имел – с разной степенью удовольствия.

Когда жена ушла, он не грустил: любовь испарилась, как летучий газ, дурман прошел, и он понял, что был в плену, выйти из плена и обрести свободу ему помогла сама жена, посчитав, что старый муж – более устойчивая опора в грядущей старости, хотя она была еще весьма хороша, в самом соку.

Петров даже выдвинул новую теорию происхождения любви, условно названную им гравитационной.

Когда был в свободном падении, а жена его уже начала шептаться по телефону в ванной со своим старым козлом об условиях перехода к нему на правах старой новой жены, ему стала ясна модель их взаимоотношений.

По закону всемирного тяготения сила, с которой два тела притягиваются друг к в другу, пропорциональна произведению их масс, деленному на квадрат расстояния между ними.

Если такая связь устанавливается между людьми, то эти два человека вращаются на одной орбите и удерживают друг друга.

Но жена пришла в брак, будучи сорок восьмого размера, а потом разъелась до пятьдесят шестого и вскоре нарушила закон всемирного тяготения и вылетела с общей орбиты и заодно из поля зрения Петрова.

Он ее сперва увещевал, указывал на шкаф, где висели старые вещи, но она его не слушала, плакала и говорила, что не может удержаться от чрезмерного потребления.

Она укладывалась в клинику для похудения, но потом возвращалась и заново набирала лишнюю массу и винила Петрова в том, что ей приходится едой компенсировать свою недолюбленность.

И тут из небытия появился старый муж, человек равного ей ума и массы тела, он ее не корил, наоборот, хвалил за объем и массу, и с ним ей было хорошо.

Они заняли свою орбиту и стали вращаться на ней, отлетев от Петрова со скоростью свободного падения; впрочем, это как посмотреть – для кого падение, а для кого – равномерное и прямолинейное движение, как посмотреть, а смотрели они явно по-разному.

Петров засунул карту в банкомат, и тот скушал ее, даже не поперхнувшись, тогда Петров пошел в зал, где сидели операторы, повел глазами по склоненным лицам и уперся взглядом в одну голову, беленькую и грациозную.

Он подошел, сумбурно изложил девушке свою беду, она встала, и через несколько мгновений ему вернули карту; он увидел, что девушка хрупкая, примерно сорок шестого размера, немедленно закон тяготения вступил в свою законную силу, масса любви завертела Петрова на новой орбите, и он понял, что опять пропал.

Сумма квадратов

У А и Б была семья, в меру крепкая и обеспеченная; когда-то в молодости они были простыми числами и любое сложение приносило им радость; просто два вполне натуральных человека жили по правилам житейской арифметики, но в XXI веке началась в их жизни алгебра, и они стали весьма квадратными, появился достаток и параллельно появилось двое детей. Дети росли, достаток тоже, но квадратная жизнь отличается от простой, новые желания и общая усталость на пути к счастью стали для А и Б тяжелым испытанием; А стала замечать, что у Б появилась своя отдельная жизнь с маленькими б…, – так она называла его постоянных сомножительниц, с которыми он стал вступать в различные уравнения со многими неизвестными для нее; она пыталась вынести его за скобки своей жизни, но его член Б никак не желал стоять спокойно в семейном уравнении, потом она пыталась вынести за скобки детей и отправила их к своей маме; дети 2АБ ничего не понимали: им хорошо было жить в семейном уравнении, а жить у бабушки, где нет Интернета и вокруг голимая провинция, им было противно.

А начала бороться за Б не по правилам, установила за ним тотальное наблюдение с помощью ГЛОНАСС, но он все равно успевал своим квадратным трехчленом извлекать такие корни, что стал законченным радикалом, стал играть и нюхать белое и черное.

Она билась за него как могла, но он неукротимо стремился к отрицательному числу и через какое-то время вообще превратился в мнимое число и выпал из уравнения.

Б не стало, А живет теперь с детьми без него, все стремится к нулю, и никакого уравнения уже нет.

Теперь она часто думает, как хорошо ей было в простых числах; квадратная жизнь оказалась не по силам, достаток принес испытания и раздавил их жизнь квадратной кладбищенской плитой, арифметика же простой жизни защищала их от соблазнов, и надо было не желать многого, а оставаться в той жизни, бедной, но счастливой.

Миша-пол человека

В Мише всегда жило два человека. Полчеловека в нем было русским – от мамы, учительницы языка и литературы, вторая часть, ненавистная ему, была от еврейского папы, которого он никогда не видел, но ненавидел всю жизнь, за нос свой, за курчавость, за то, что он бросил маму, когда Миша еще не родился.

Мама была божеством, это был первый человек, которого он увидел в этом мире, она была для него первой женщиной, и даже после, когда он стал любить своих женщин, чувствовал, что они – ее жалкая копия; и первые две жены, которых он привел домой еще при жизни мамы, всегда ей проигрывали. Мама была всегда; когда он еще не мог ходить, он не мог пробыть без нее даже минуты, он сосал ее грудь почти до двух лет, и его удалось отучить от сиськи только насильно.

Ее грудь мазали горчицей, заманивали Мишу соской с медом, вареньем и сахаром, но он рвался к груди, которая его защищала своим теплом и нежностью, он плавал в ней, потом ползал по ней, плыл на ней, как на ковчеге, в непознанную жизнь и долго не мог пристать к своему берегу, не мог оторваться от маминой сиськи, так говорили две бабки, у которых он смиренно оставался, когда мама ходила на работу, а он ждал ее, ждал, ждал и никогда не ложился спать, пока она не приходила.

Единственно, чем бабки могли его успокоить, были книги, они по очереди читали книги из большой библиотеки деда-профессора, все подряд: от античных трагедий до устройства мироздания, вторая бабушка читала ему сказки народов мира, а потом Библию, он научился читать в четыре года и потом уже сам читал все подряд, как ненормальный.

Он и был ненормальный для всех остальных детей во дворе и их родителей – ну что можно было сказать о мальчике, который во дворе не играл, ходил гулять только с мамой в парк, где они оба садились на лавочку, открывали книги, и читали, и грызли яблоки, и пили чай из термоса, а потом уходили домой.

Миша долго держал маму за руку, и только в третьем классе он вырвал свою руку из маминой, когда влюбился в учительницу по английскому языку.

Он поступил в школу, в мамин класс, и был счастлив, что целый день мог видеть маму; он не мог ее подводить и был первым учеником, ему это было нетрудно.

В третьем классе он впервые узнал, что вторая половина его не всем нравится, мальчик из соседнего класса сказал ему, что он жид; Миша знал, что есть такой народ – евреи, но не мог даже предположить, что он, Миша Попов, имеет к этому народу какое-то отношение.

Он вернулся из школы задумчивым и несчастным, дома были только бабки – русские бабки, и они смущенно пытались объяснить ему, что все люди – братья, но его это не устроило, и когда пришла домой мама, усталая и с горой тетрадок, он не бросился к ней.

Он всегда помогал ей, снимал с нее обувь и пальто, потом ждал, когда бабки ее покормят, и только уж потом он садился с ней вместе проверять тетрадки, и это было их время, когда они говорили обо всем.

На этот раз он, выдохнув, выпалил ей: «Мама, я что, еврей?» Мама вспыхнула и покрылась красными пятнами, потом вытерла сухие глаза.

Она ждала этого вопроса, но надеялась, что услышит его гораздо позже. Она не привыкла врать своему сыну, поэтому пошла в спальню и вернулась через пару минут. Закурила – она никогда не курила при нем, не хотела подавать дурной пример, но сегодня у нее не было сил сохранять лицо. Молча показала Мише чужого мужика, толстого, кучерявого, с веселым глазом; он в одной руке держал гитару, а второй властно держал маму за плечо.

«Это твой отец, – сказала она глухо, – он живет в другой стране, у него другая семья», – и замолчала.

Миша с ужасом и отвращением посмотрел на этого долбаного барда и резко невзлюбил его; он понял, что одна его половина отравлена, у него первый раз кольнуло в самом сердце, и он упал на пол.

В доме начался крик; пришел доктор Эйнгорн, друг одной из бабок; он послушал Мишу и сказал, что это нервное и бояться не надо. Мишу уложили в постель, и круглосуточный пост из бабок следил за ним, как за принцем.

Он неделю не ходил в школу, но зато прочитал весь том энциклопедии, где были статьи про евреев.

Многое ему нравилось, но только до тех пор, пока образ далекого папы не закрывал горизонт, и тогда он кричал невидимому папе: «Жид! Жид! Жид!» – и плакал от отчаяния под одеялом.

С того жуткого дня он стал немножко антисемитом, он издевался над Эллой Кроль, сидевшей с ним за одной партой.

Раньше он с ней дружил – она тоже много читала, неплохо училась, но теперь она стала врагом его русской половины, и он стал ее врагом и мучителем.

Он истязал ее своими словами, он был в своей ненависти круче Мамонтова, который каждый день бил ее сумкой по голове и предлагал поиграть в гестапо.

Элла молчала, не отвечала, пересела к Файззулину и стала смотреть на Мишу с явным сожалением.

Ее родители, пожилые евреи, видимо, научили ее, как надо терпеть, и она терпела, единственный изгой в школе интернациональной дружбы, куда приезжали зарубежные делегации разных народов – поучиться мирному сосуществованию у народов СССР.

Миша всегда выступал на этих сборищах со стихами разных народов, и ему хлопали все, кроме Кроль и Мамонтова, который подозревал, что Миша не совсем Попов, хотя в журнале, в графе «Национальность», у Попова стояла гордая запись – «русский», сокращенная до «рус.».

Мамонтову крыть было нечем, но дедушка Мамонтова в прошлом был полицай и научил внука игре, в которую играл на Украине в годы войны.

Они с сослуживцами сидели на окраине городка и на глаз выцарапывали из толпы беженцев-евреев; дедушка Мамонтова имел такой нюх, что определял евреев, даже если в них текла всего восьмушка крови подлого жидовского семени, а еще с десяти метров выщемлял из толпы комиссаров, и тут ему равных не было.

На исходе войны он убил красноармейца, с его документами стал героем и до сих пор ходит по школам и рассказывает о своих подвигах.

Миша боялся Мамонтова, когда тот пристально смотрел ему в глаза, он всегда отводил взгляд и склонял голову.

Мамонтову он решительно не нравился, но мать Миши была завучем, и Мамонтов терпел, как человек, уважающий любую власть; власть от бога, говорила Мамонтову бабушка и крестилась при этом; внучок тоже так считал до поры до времени.

Миша собирал металлолом без охоты, но с удовольствием ходил за макулатурой; там, в пачках, связанных бечевкой, он находил старые газеты, никому не нужные книги с ятями и много другого, чего другим было не надо; он брал пачки макулатуры, шел в парк и застревал на долгие часы, разбирая пожелтевшее прошлое.

В том драгоценном хламе он многое нашел из времени, которого не застал, и многое понял из старых газет про свою родину; иллюстрированные издания «Нивы» и «Сатирикона» стали особенно значительным его уловом, так он узнал про Сашу Черного, Аверченко, Зощенко и Блока; там были имена, которые в школе только упоминали, а он знал наизусть и удивлял даже учителя литературы.

Он перестал ходить в шахматный кружок, когда услышал от Мамонтова, что это еврейский вид спорта, и записался на стрельбу из лука.

Туда ходили в основном некрасивые девочки: когда натягивают тетиву лука, она должна упираться в середину носа, и у тех, кто занимается давно, нос слегка деформирован, никакая красивая девочка такого себе не позволит; Робин Гудом Миша не стал, но, проходя по двору со всей амуницией, имел некоторый авторитет у неформальной молодежи, которая сидела на террасе детского сада во дворе дома и пила вино под песни Аркаши Северного и других певцов уголовной романтики; с ними сидели их марухи, молоденькие мокрощелки, которые служили им поврозь и вместе.

Миша годам к четырнадцати уже желал страсти, но не в компании, он был отъявленный индивидуалист и солист по натуре; единственный раз он ее уже испытал, когда к ним в Тушино приехала кузина из Вологды, студентка пединститута, – она неделю шастала по их квартире в трусах и без лифчика, считая Мишу китайской вазой; бабки гоняли ее, но Миша успел рассмотреть ее анатомию почти в деталях, когда кузина уезжала, она прижала его голову к своей немаленькой груди, и ему почти стало плохо, голова закружилась, и он чуть не потерял сознание, задохнувшись в ее ущелье меж двух ее выпуклостей.

Она уехала, а он еще долго помнил этот головокружительный запах духов и пудры на бархатных щечках.

Он даже написал стихи об этом переживании, подражая Есенину.

Он начал созревать, и тут с ним случилась катастрофа: у него появилась перхоть, мелкая белая пыль на плечах, от которой он никак не мог избавиться. Мамонтов отметил в нем эту перемену и сказал громко на весь класс: «Попов – порхатый».

Все засмеялись, кроме Эллы, которая вроде даже его пожалела, но не подошла.

Миша вернулся домой и два часа мыл и чесал голову; а белый снег все сыпался с головы, и он отчаялся.

Он пошел к бабкам на кухню искать спасения, бабки переглянулись и дали ему касторовое масло, которое он стал жирно втирать в голову каждое утро перед школой, и еще он стал мамиными щипцами расправлять волосы – он хотел прямые волосы, как у Звонарева, с челкой, но кудри завивались, и щипцы не помогали.

Мама сначала смеялась над ним, а потом поняла его усилия и сказала ему, что кудри у тех, у кого много мыслей, и его волосы станут прямыми, как только мысли улетят от него к другому парню, а он станет дураком с прямыми локонами; и что мужчине не стоит придавать такое значение внешности.

Он долго стоял против зеркала и смотрел на себя, он себе не нравился, его раздражало в себе все: рост, вес, сутулость, перхоть и прыщи, он хотел быть Жюльеном Сорелем из «Красного и черного», а в зеркале видел толстого мальчика в очках, не похожего даже на Пьера Безухова; и еще перхоть…

Он накопил два рубля и пошел к косметологу в платную клинику; женщина с фамилией Либман осмотрела его, потом посмотрела в карточку, удивилась и сказала:

«Знаете, Попов, я могу выписать вам кучу мазей и лекарств, но у нас, евреев, это наследственное, у нас слишком много было испытаний, и это плата за тяжелую судьбу.

Относитесь к этому дефекту нашей кожи с другой точки зрения, считайте, что это горностаевая мантия, и несите ее достойно, как испанские гранды, которыми мы стали после инквизиции; это знак отличия, а не физический недостаток. Я вас, конечно, понимаю, вы мальчик, вам нравятся девочки, встречайтесь с нашими девочками, и у вас не будет проблем».

Он вспыхнул и сказал ей грубо: «Я не еврей!» – хлопнул дверью и выскочил на улицу.

Доктор Либман, качая головой, сказала ему вслед: «Ты не еврей, мальчик, но что делать, если все евреи похожи на тебя».

Мантия лежала на его плечах и доводила до исступления, он даже хотел побриться наголо, но посмотрел на голый череп физика Марка Львовича, которого обожал, и заметил на его лысине красные пятна и сугробы на плечах.

Он передумал и стал с этим жить, он умел усмирять себя, находил аргументы и терпел свое несовершенство с тихой покорностью.

Окончив школу на год раньше, он поступил в университет на филолога и окунулся в чудесный мир слов, он плыл в этом море, как дельфин, он постигал его пучины и бездны, он проникал через толщи лет и эпох, он был в своей стихии.

Он пробовал писать в какие-то журналы, его даже напечатали, и он был счастлив, его бабки купили сто журналов с его текстом и раздали всем знакомым.

И был ужин, где его семья, самые любимые женщины, пила какое-то дрянное винцо, ему мама налила настойки, и он первый раз выпил за первый гонорар; он был счастлив, но утром пришла повестка.

В тот год студентов стали брать в армию, старухи заплакали – они помнили войну, их мальчики остались там, а они остались в этой жизни одни, без любви.

Маму бабка родила без любви – из благодарности к деду-профессору, который спас их от военных невзгод.

Бабки рыдали, мама звонила доктору Эйнгорну, и тот обещал подумать; и тогда Миша встал и сказал: «Я иду, как все, я прятаться не буду, я не еврей какой-нибудь», и дома стало тихо; все поняли – он не отступит; и он пошел.

Он попал в подмосковную дивизию, в образцово-показательную часть, и начался ад.

Из ста килограмм он за месяц потерял двадцать, а за следующий еще пятнадцать, он два раза хотел повеситься, падал во время кросса, и все его ненавидели, и он вставал, и его несли на ремнях два сержанта, а потом били ночью хором, всей ротой, но он выжил, он не мог представить себе, что его привезут домой в закрытом гробу, и все три самые любимые женщины сразу умрут, и он решил жить – и сумел; через два месяца его забрал к себе начальник клуба, и жизнь приобрела очертания, приехали мама и старухи – и не узнали его, он стал бравым хлопцем, стройным, курящим и пьющим, он уже стал мужчиной – с помощью писаря строевой части Светланы, женщины чистой и порядочной, сорокапятки, так она говорила про свой возраст; она взяла его нежно, трепетно и с анестезией.

Заманила на тортик из сгущенки и печенья, а в морсик щедро сыпанула димедрольчика, и он стал мужчиной и ничего не почувствовал; потом еще пару раз она брала его силой. А потом он сказал ей, что ему хватит, и она перешла к следующей жертве, коих в полку было у нее лет на триста.

Он стал выпивать вполне естественно, курить папиросы и выпускал один целую полковую газету «На боевом посту», так и прошло два года, и он вернулся ровно 17 августа тысяча девятьсот девяносто первого и попал совсем в другую страну.

Страна вступила в эпоху перемен; Миша проспал сутки, а потом купил в киоске пачку газет, засел в туалете и вышел с твердым убеждением, что грядет революция, и она случилась ровно через еще одни сутки.

Он пошел к Белому дому, и попал в первые ряды защитников, и увидел людей, которых раньше не знал; он чувствовал, что они есть, но вот реально он увидел своих в первый раз – их были тысячи, их были тьмы и тьмы, и они собирались стоять до конца.

А потом была ночь с 19-го на 20-е, и пошли танки, и три парня, с которыми он познакомился на баррикадах, легли под танки, и танки сделали из живых мальчиков, ровесников его, бессмысленных жертв и героев.

Их подвиг помнят их безутешные родители и еще совсем немного людей; те, ради кого они погибли, стараются реже о них вспоминать, люди не любят долгих страданий, а тех мальчиков нет, и их родители каждый день жалеют, что пустили их во взрослые игры, не закрыли дома.

Были бы тверже – были бы с детьми, а теперь у них есть посмертные ордена и гранитные памятники, где их дети смеются каменными губами.

Мама и старухи уже не ожидали встретить его живым, но он пришел пьяный и смертельно усталый и сказал, что здесь он жить не будет и уезжает за границу.

Он в тот вечер повторял фразу, которую никто за столом не понимал.

«Поле битвы принадлежит мародерам», – повторял он вновь и вновь – так он оценил результат революции и не ошибся; дурачки, которые с чистой душой защищали Белый дом, остались на обочине жизни, они до сих пор отмечают свой День победы, но, кроме них, это никого не интересует.

Ловкие комсомольцы пришли и все взяли, им было не до сантиментов. Пока власть лежала, брошенная, в пыли, пока победители хоронили своих мертвых и лечили свои раны, ловкие и шустрые подобрали страну, как упавший кошелек, а потом присвоили, забыв, что взяли чужое.

Потом все праздновали победу демократии, и Миша попал в водоворот митингов, новых флагов и надежд и никуда не уехал; его позвал на работу знакомый мужик – в Моссовет, строить новую страну.

Он перевелся на вечерний и стал писать программу новой партии демократов. Тот год выдался голодным, но после Нового года началась шоковая терапия, и продукты появились – но в десять раз дороже.

Бабки, натренированные голодом тридцатых годов и военного времени, сделали предусмотрительно запасы, и они перекантовались на крупе, картошке и сале, а потом уже на Рижском рынке стали покупать еду.

Ему неплохо платила новая партия – в России всегда есть еда только для одной партии или для одного сословия, и он оказался в ее рядах, но иногда ему было стыдно жить хорошо на глазах менее ловких соседей и просто людей, потерявших сбережения и веру в завтрашний день.

Пока он писал программу новой партии, он успел переругаться с соратниками, возмущенный, что судьба новой России интересовала их меньше, чем собственная, и он ушел сразу после выборов, где они с триумфом победили коммунистов; ему предлагали должность и неплохие перспективы, но он не остался, три парня под танками в тоннеле на Арбате приходили к нему во снах, и сил выдержать их взгляд у него не было.