Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

У него плохое здоровье, ему нельзя простужаться, у него бронхи, он должен принимать гомеопатические препараты (тел. аптеки и рецепты в приложении), он должен пройти диспансеризацию и сдать анализы, мы всегда это делали весной и осенью.

Покупайте ему трусы с широкой резинкой и длинные боксеры, никаких плавок и синтетики, только хлопок; носочки надо брать с мягкой резинкой, от обычной у него остаются следы, у него давление и сосуды, следите, чтобы он аккуратно принимал препараты – каждое утро перед едой; его нельзя нагружать, у него слабые руки, сумки из магазина он переть не может, вы уж учтите это.

Теперь сон. Он храпит, не надо ему закрывать лицо подушкой, его надо слегка повернуть на бок. Секс утром для него мука, только днем в воскресенье или в субботу, он не любит насилие, не заставляйте его заниматься своими тантрическими извращениями, он был чистым человеком, что сейчас, не знаю.

Питание. Ему обязательно нужно есть мясо, он любит борщ на постной говядине, он не любит крупно нарезанные салаты, ему надо крошить меленько, он всегда пересаливает и ест много восточных приправ.

Суставы у него хрупкие, плоскостопие, обувь ему надо покупать итальянскую, в магазине «Фаби», там ему все подходит.

Не возите его на юг, он не любит, загорать ему нельзя, его бабушка умерла от рака в Ялте на 85-м году жизни, а в Москве была здорова, как лошадь.

Не будите его ночью, не разговаривайте с ним с утра, он не любит; попьет чайку с блинчиками, покурит, а потом можно и спрашивать, но аккуратно; он не любит плохих новостей.

Никогда не говорите, что у вас что-то болит, не говорите о болезнях, неприятностях у родственников, не просите у него поздравить вас с днем рождения, он не любит.

Да, вот еще, следите за ним, когда он в ванне, он может заснуть и утонуть, такое было пару раз.

Осенью у него бывают депрессии, кладите ему в еду капельки, рецепт в приложении, капельки невредные, но ему помогают; шампунь ему подходит детский, дезодорант только без крышки; он нетерпелив, если поранится, не дай бог, никакой зеленки и йода, только гель болеутоляющий и дуть на ранку, как маленькому.

Ну, вроде все, берегите его…

Р.Б.

ЧТОБ ТЫ СДОХЛА, СУКА, в своей нирване и во всех своих реинкарнациях!!!!!!!!»

Мальчики и девочки

Они ехали в автобусе на местах для инвалидов и говорили о будущем. Болтконский стал невольным слушателем беседы подростков-восьмиклассников из вполне благополучных семей.

Они сидели парами друг против друга, обнявшись.

Их распирало от первого чувства, и они говорили.

Девочка, похожая на Мальвину, сказала, что мечтает найти обеспеченного мужчину и жить на его шее до самой старости.

Ее мальчик, робко держащий ее за плечи, слегка оторопел, потом отодвинулся и сказал, что станет прокурором и посадит всех богатых, намекая свой подружке, что она ставит не на ту лошадь.

Другой мальчик пожелал себе судьбы депутата и тоже надеется, что не пропадет; его девушка, менее красивая, чем Мальвина, собиралась в налоговую полицию.

Видно было, что ей нравится власть как компенсация за недоданное природой, она была уверена, что возьмет свой кусочек счастья из налогооблагаемой базы страны.

В другой школе такие же дети изнасиловали своего слабого товарища черенком лопаты за то, что он не купил им пива; им ничего за это не будет, закон на их стороне, им тоже нравится власть над людьми, и они не раскаиваются.

Девочка из далекого села мечтает накопить на билет в Москву – не для того, чтобы учиться, она желает стать моделью, а если не покатит, то станет проституткой, но сначала продаст свою девственность задорого; она говорит об этом прямо в телевизор, не стесняясь, и при этом теребит свой нательный крестик.

Дети сбиваются в стаи: наши, местные, фанаты, байкеры – им в стае хорошо.

Им плохо поодиночке, им не хватает самих себя и родителей.

Миллион беспризорных и бесприютных просто живет на улице, что с ними будет – уже известно, им ждать праведного пути в жизни некогда, и они возьмут свой кусок силой, ведь на старте они уже проиграли. Но они наверстают – зубами и палками; и на их пути лучше не стоять.

Никакие кружки и спортплощадки не помогут, слишком разная судьба у одних и у других. Сегодня пришла новость, что миллиардер Прохоров собирается потратить 120 000 000 долларов на школы – но в штате Нью-Джерси, США, там он уже купил баскетбольный клуб, теперь школы; удивительный патриотизм у наших бизнесменов.

Справедливости на свете нет, мы все разные, люди сами кузнецы своих несчастий, но надо понимать, что если государство не может помочь всем, а иногда равнодушно проходит мимо детского несчастья, то должны помогать те, кому многое дано, – просто помогать, делиться своим счастьем по совести и по справедливости.

Другого пути нет, помогать детям целесообразно и даже экономически выгодно, ведь в будущем они станут кормить нас, и бедных и богатых.

Если мы о них не позаботимся сегодня, завтра у нас не будет.

Болтконский вышел из автобуса, заметка написалась в голове за три остановки, теперь он был свободен до среды; он купил водки в магазине и пошел домой, с такой работой сопьешься к полтиннику, меланхолически думал он.

Фиолетовые медведи

Леворукие люди видят мир вверх ногами; Болтконский в том числе.

С трех лет его водили в Парк культуры и отдыха, где стояла скульптурная композиция «Три медведя» фиолетового цвета.

Когда он в первый раз попал в зоопарк, он страшно удивился натуральному цвету этих зверей и понял, что в его мире что-то не так.

От фиолетовых медведей начиналась величественная лестница, ведущая к реке, но за три метра до берега она обрывалась, подмытая ледоходом, и стояла в таком состоянии, пока Болтконский не пошел в школу.

Рядом с лестницей, ведущей в никуда, вилась тропинка, по которой все сбегали к реке; иногда кто-то ломал шею, чрезмерно разогнавшись, но никто не возмущался.

Лестницу каждый год красили, на парапетах стояла женщина с веслом, напротив – метатель диска в цементных потрепанных трусах для гармонии, дополнял трио теннисист, отражающий удар несуществующего мяча.

Весной скульптуры реставрировали и вкладывали в их руки спортивные снаряды, которые постоянно пропадали.

Возле дома Болтконских стояла очередная скульптурная троица: русский, китаец и негр, они все держались за руки, как в песне «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем…», и сияли серебряной краской.

Но на дворе торжествовал социалистический реализм, и перед первым сентября трио всегда кто-то перекрашивал.

Негра – в черный цвет, китайца – в желтый, а русского делали белым.

Только на шестой год жизни Болтконского вредителей изловили, ими оказалась семейная пара бывших ударников коммунистического труда, пенсионеров с мебельной фабрики; что толкнуло их на преступление, никто так и не узнал, они пропали.

Самая главная троица гнездилась в школьном дворе: там, прижавшись друг к дружке, стояли Карл, Фридрих и Владимир Ильич.

В этом дворе ему вручали нагрудный знак октябренка, а через пару лет старшая пионервожатая там же повязала Болтконскому красный галстук юного пионера так сильно, что он чуть не задохнулся в чутких руках пионерской организации.

Каждый день эта троица следила за ним – Ильич с прищуром, Карл пронзительно пробирал колючим взглядом, только Фридрих в глаза не смотрел и был не страшен, он смотрел на Карла.

Болтконский достал из своей памяти всех этих истуканов по одной причине: каждый день он слышит стоны поклонников нашего прошлого, особенно сокрушаются молодые люди, которые родились, когда советская власть приказала долго жить.

Они по указке взрослых соблазнителей опять надевают галстуки и буденовки, и поют «По долинам и по взгорьям», и стоят на бессмысленном посту, как мальчик из рассказа Гайдара.

Им наше прошлое представляется «Артеком» и сказочным раем ВДНХ, но в парке советского периода достоверности не больше, чем в фильме Спилберга про динозавров.

Болтконскому молодых жалко, им не надо смотреть назад, есть опасность превратиться в соляной столп, в том времени, кроме нашей молодости и живых еще родителей, ничего хорошего нет.

Прошлое эксплуатируют те, кто не знает другой дороги; они держатся за прошлое, как утопающий за корабельную доску, не понимая, что эта Атлантида уже утонула и эта лестница из парка детства уже однажды привела нас к обрыву, так что не стоит пробовать еще раз.

Не надо тужить по стране фиолетовых медведей.

Ностальгия по настоящему

Болтконский шел по Тверской, именно тот кусок, от Пушкинской до Манежной. Эта часть улицы всегда вызывала в нем особое чувство, на этом отрезке Тверской с ним всегда что-то случалось: там он однажды нашел кошелек, там же встретил в год Олимпиады мужика, который сломал ему челюсть без причины.

Болтконский был настроен элегически и погружен в воспоминания, в голове его зрела заметка для завтрашнего номера.

«В нашем прошлом, по большому счету, ничего хорошего не было, кроме нашей молодости и еще живых родителей.

Поэт Вознесенский писал: «Не по прошлому ностальгия, ностальгия по настоящему».

Кто-то плачет по магазину «Сыр», кто-то по «Диете», а кому-то спать не дает отсутствие на Тверской магазина «Российские вина»; кто-то во сне пьет кефир с синими и серебряными крышечками и встает в слезах со вкусом мороженого «Лакомка» на губах.

Все эти памятные метки прошлого вместе со стендами газет на бульварах не дают спать спокойно».

Болтконский тоже не мог забыть кафе «Космос» на улице Горького, где встретил свою первую любовь, а потом потерял.

Старые стены уходят в вечность, но если из старых домов выдирают все и заменяют новоделом, то там долго не будет жизни.

В Вене он знал литературное кафе в центре, которому 250 лет, там все осталось как было, там, кроме кофе и венских пирожных, ничего не подают.

Если в этом здании сделать ювелирный бутик или часовой салон, город получал бы больше налогов, но перепрофилировать такое место никто не позволит, вся Вена встала бы на дыбы.

На днях одна гламурная сучка написала в Интернете, что «мерзотные старухи, лезущие под колеса, достойны смерти, что в центр города надо сделать платный въезд и там должны ездить дорогие машины и жить красивые люди», – она так считает.

Надо отметить, что ей досталось много нелестных слов от читателей ее дневника, и тысячи молодых людей, активных и имеющих совесть, заклеймили эту дрянь.

Эффективных менеджеров, которые смотрят на столицу как на источник прибыли, надо иногда останавливать: вот здание газеты «Известия» теперь станет офисным центром класса «А», а газеты, любимой москвичами, больше не будет; так постепенно качественная журналистика уступит место бульварной.

В центре еще есть «неэффективные» библиотеки и театры, там тоже есть где развернуться, но желающим это сделать надо сказать «стоп».

В настоящем люди изменились, и это страшно, народ обмельчал, как Аральское море, – песок один, никакой волны; за солью, слава богу, никто к соседу не ходит, да и не откроет никто.

Позвонить некому; звонок в дом после десяти – сигнал тревоги: или вымогатель звонит, или участковый зовет понятым на криминал.

Двери стальные и души стальные, никто чужих неприятностей не хочет: своих хватает.

Дружба и привязанность есть, но только если должность занять, чтоб человечек свой был, чтоб не подвел, не сдал врагам или конкурентам.

Денег в долг никто не дает – проценты потеряешь, потом выбивай, а нервы не железные.

Брат брата заказывает ради наследства в шесть соток с сараем покосившимся: бабушка оставила, а бумагу написать забыла, думала, поделят по совести. Заказать брата стоит десять тысяч, а участок – пять? Ничего, земля растет, один процент в неделю, отобьемся.

Мама с дочкой судятся за папины картины. Жил папа в мастерской, пил, гулял. Умер, а мазня его пьяная денег стоит, говорят; русский авангард.

Судятся мама с дочкой в правовом поле – мамин адвокат, дочкин адвокат; а встречаются каждый день на одной кухне – и не разговаривают. За пять дней до суда сгорает мастерская со всеми шедеврами.

Предмета спора нет, а отношения навсегда отравлены. Чтоб вы сдохли, мама, в страшных судорогах. Евроремонт сделаем, у внука отдельная комната наконец будет, говорит дочурка.

Откуда-то люди вылезли, которые всех не любят – круглых, квадратных, синих и зеленых.

А чего им в себе сидеть, если их зовут с экрана голубого и спрашивают, как обустраивать Россию в кольце врагов?

Нужно было закончить оптимистически, и Болтконский написал в своей голове последний абзац.

«А так в целом жизнь налаживается: ну и что, что цены растут, скоро опять друг дружку на дачу возить будем, бензин экономить, огурцы крутить, вино делать из черноплодки, рецепт еще не забыт, руки помнят!

Да и главный рецепт в подсознании, в памяти народной, еще жив.

Итак: две пачки дрожжей, один килограмм сахара…

Водка своя, огурчики, помидорчики свои, не генно-модифицированные, переходим на самообслуживание!

Пережили неурожай, переживем и изобилие, так говорили в стародавние времена».

Все слова встали на свои места, автор остался собой доволен, рот был полон сладких слюней ожидания; он взял четвертушку водки «Флагман», два пива, выдержанного, и половинку колечка «Краковской»; и полетел домой, на «Сокол», в свое однокомнатное гнездо, где все употребил с расстановкой под бред программы «Время», где холодная тетка с косым пробором на каменной голове что-то говорила торжественным голосом.

Британец и русский

Один британец хочет жениться на рождественской елке и прожить с ней все каникулы, пока она не полысеет и не засохнет; такая новость поставила Болтконского в тупик.

Одиночество – неприятная вещь, можно сказать, даже ужасная, в благополучной Великобритании этот человек за сорок семь лет не нашел другого человека и решился на такое, что уму непостижимо.

Обсуждать серьезно его поступок невозможно, но в мире явно что-то изменилось.

Жить с другим человеком весьма непросто, он шляется рядом, задает вопросы невпопад, просит денег, требует внимания и заботы, и это иногда раздражает.

Вот строки из чужого письма, полученного Болтконским от старой знакомой; она пишет о своем муже.

«Когда-то он был молод и красив, стоял на коленях и обещал, что будет вместе и в радости, и в печали, но теперь в радости у него всегда своя компания, а в печали он всегда дома.

И смотрит утром глазами голодного кролика, и трясется, и пива просит, и обещает, что теперь больше никогда, и мамой клянется, и нашими детьми, что с завтрашнего дня ни капли, а сейчас спаси и сохрани.

А потом, после пива, он оживает и уже гордо реет буревестником, и металлические нотки в голосе уже звучат, и жизнь его налаживается, и слова покаянные уже похоронены под толстым слоем борща и макарон с котлетами, приготовленных моими руками, и все повторяется, как ночь сменяет день…

Так, может быть, не так глуп британец, выбирающий зеленую красавицу; может быть, не стоит растрачивать свою жизнь на это чудовище в трениках и пьяных соплях».

Вот такое странное письмо Болтконский получил под старый Новый год от одноклассницы, замученной своим мужем за двадцать лет несчастливой жизни.

Болтконский сам не с первого раза сделал зачетный прыжок в семейную жизнь, кто и вправду знает, как провести семейный корабль в изумрудную бухту счастья и радости, где этот опытный лоцман, прокладывающий единственно верный путь?

Вчера он выпивал с человеком, который третий раз венчается с новой женой. Болтконский робко спросил у него, как ему это удалось, ведь это грех, он, довольный своей силой, ответил, что дал денег, и в третий раз опять звучало – в радости и печали…

Он считает себя ракетой, взмывающей к новым горизонтам; каждый старый брак – ступень, отваливающаяся при взлете – первая, вторая, третья, и вот уже ракета проходит точку невозврата и готова преодолеть прошлое, но есть момент, после которого она может взорваться и рухнуть в океан или сгореть в очень плотных слоях атмосферы горя и несчастья (не дай ему бог)…

Он улетел, а Болтконский сидел за пустым столом и представлял себе этого странного британца, с безумной улыбкой на лице несущего свою красавицу по заснеженному Лондону.

Купить поцелуи Бреда Питта уже возможно

Тупости человеческой нет предела, так считал Болтконский, читая новости.

Японские мастера разработали устройство, которое имитирует французский поцелуй любого человека, устройство очень похоже на соску для грудничков и по, мнению специалистов по маркетингу, будет иметь успех на рынке.

Болтконский завтракал и слушал новости, в который раз убеждаясь, что мир сошел с ума, разобщенность людей в многонаселенном мире достигла максимума, люди охраняют свое личное пространство, как атомную станцию.

Они уперлись в свои мониторы, и многие ограничили свои контакты с миром до мышки, клавиатуры и монитора.

Они заказывают пиццу и чипсы, занимаются виртуальным сексом с партнерами по разные стороны океана, дарят друг другу виртуальные цветочки и подарки из интернет-магазинов и живут в полном одиночестве, даже не зная, как вживую познакомиться и создать отношения, отношения, а не разовые случки втемную, после которых разбегаются на безопасное расстояние.

Тратить душевные силы никто не желает, трудно это и хлопотно, будь проще – лозунг нового времени; так недалеко до скотобазы, демонстрируемой в передаче «Дом-2,3,4 и т. д.».

От такой жизни детей никогда не будет, и человечество вымрет, как динозавры.

Те, кто не компьютеризирован и живет в реале, недовольны собственной бедной жизнью и мечтают о «звездах», глядя на их прекрасную жизнь без смерти и болезней; они смотрят на дворцы и яхты и тоже хотят такого безмятежного счастья.

Есть люди одинокие и несчастные, у них не сложилась личная жизнь, они живут чужой жизнью, читают книги про чужую любовь, ходят в кино и театр и наблюдают чужие судьбы, забыв о своей собственной.

Коммерческое искусство, как и религия, создано для того, чтобы держать бедного человека в узде.

Искусство примерами голливудской жизни отвлекает человека от собственных проблем, удерживает его футболом и сериалами от попыток переделать свою жизнь, изменить обстоятельства, в которых он существует.

Религия тоже говорит человеку о смирении, обещая загробную жизнь вместо земной.

Все это придумано, чтобы подавить волю человека, заставить его не жить своей единственной жизнью, не бороться и менять себя и все вокруг, а сидеть на своей жопе, по пословице «Где родился, там и пригодился» или «Знай, сверчок, свои шесток».

Новое изобретение – о том же.

Зачем строить сложные отношения со своим мужем, который потерял работу и запил от тоски, проще выписать его из квартиры на помойку, а самой разослать анкету и искать томатного спонсора; и пускай он ветхий уже дедушка, можно и потерпеть, а он заплатит за свои слюнявые объятия, и можно будет купить шубку, машинку и колечко.

Болтконский сам не раз прикладывал руку к этому бизнесу, совсем недавно он писал брачное объявление для одной молоденькой соски, которая заказала ему такой текст:

«Молодая, бескорыстная ж. без в/п познакомится с крепким стариком для брака; после безболезненного ухода светлую память и недвижимость сохраню».

Он написал текст, получил деньги и пропил их, чтобы не мараться.

Он себя не осуждал: что делать, если журналистам платят меньше, чем проституткам. Тут уж нечего целку из себя строить.

После старика можно дух перевести и успокоиться, а для души купить поцелуй Бреда Питта или силиконовую куклу какого-нибудь Джонни Деппа: а что, он носки не разбрасывает, от него вкусно пахнет, и у него нет родственников, которые уже заколебали своим нытьем и просьбами о помощи.

Поцелуй с Вовой из соседнего подъезда в тысячу раз слаще, чем безумная ночь с вымечтанной звездой; свой Коля, живой и желанный, даст подлинную радость и детей. Да, с ним трудно, но он родной, с ним нет барьеров для понимания своей жизни; его надо любить, а не красавчиков на постере и на экране; когда болит душа, соска из магазина не поможет, а вот свой родной поможет – и погладит, и пожалеет.

Мы точно знаем, что он лучше, он не герой, он не спасает человечество, но одного человека он обязательно спасет, потому что он живой.

Так считал Болтконский, но писал всякое другое, про Бреда Питта – а что делать, ведь даже Галилей знал, что Земля вертится, но у него была семья.

Мы хотели на Марс, а попали на Сникерс

Болтконский смотрел во двор своего дома, где вырос и дорос до сорока лет; с тополей летел пух и даже залетал в рот, так было всегда, он уже привык.

Тридцать лет назад он пел в хоре Дворца пионеров: «Жить и верить – это замечательно, перед нами небывалые пути, утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести».

Он мечтателем не был и на Марс не хотел, он желал поехать в Ригу на конкурс песни, посмотреть на Запад-лайт – так позиционировали тогда Прибалтику.

На отчетном концерте в ряду баритонов кто-то пукнул во втором куплете, нарушив полифоничность звучания, и высокодуховная женщина-дирижер выгнала всех, не опускаясь до разбирательств.

У него украли мечту, он не поехал в Ригу.

Прошло сорок лет, он живет в том дворе и в той же квартире, в которой жил с родителями. Девушки, за которыми он ухаживал, уже начали умирать, а те, что остались, сидят на лавочках и говорят о детях, поглаживая отечные ноги.

Уже дети его одноклассников спиваются на его глазах.

Во дворе стало больше машин и меньше детей.

По производственной необходимости он побывал на всех континентах. Он летал лежа на «Сингапурских авиалиниях», где на ночь делают массаж ступней. Он ел змей, кенгуру и акулье мясо, пил вино за двадцать тысяч долларов, но не стал от этого счастливее.

Зато ему досталось счастливое время – мирное, без большой войны и репрессий, когда можно смотреть любое кино, читать любые книги и звонить в любой конец света бывшим друзьям, рассеянным по миру. Но оказалось, что и это все не изменяет суть жизни. Люди остаются прежними: пьют, плачут, смеются, рожают детей; власть и общественный строй здесь ни при чем, и это внушает осторожный оптимизм.

Не стоит слишком серьезно относиться к делам сиюминутным: кто-то создает фронт, кто-то уходит в тыл или в партизаны, кто-то начудит и из миллиардера станет лидером партии. Уверен, подумал он, это не сильно повлияет на нашу жизнь. Даже если кто-то придумает очередную революцию, у него ничего не выйдет. Есть такая сила в нашей российской земле, которая съест любого реформатора. Точнее, он сам себя съест, а страна останется.

Все вышеизложенное поведал Болтконскому в поликлинике румяный старик с седым бобриком, когда ранним утром они вместе с ним стояли в очереди, чтобы сдать кровь. Кто он, этот румяный пророк, Болтконский так и не узнал, постеснялся спросить, и старик растаял в тоннеле метро «Сокол».

Слова его пророчества показались Болтконскому достойными публичного внимания, и он вставил их в свою заметку; еще одна неделя его единственной жизни упала в бездну.

Сиськи балерины

Болтконскому нравилась Настя Волкова, и сиськи ее нравились, и поведение тоже – она символ нашего времени, как герб, знамя и гимн.

Такое ощущение возникает от степени внимания к ней и ей подобным в нашем обществе, от постоянно подогреваемого интереса СМИ к этим персонам.

Подбрасывая поленья в костер интереса ко всему этому, можно спалить весь дом, построенный на моральных ценностях семьи, долга и самоуважения.

И совсем неважно их происхождение – религиозное или общечеловеческое.

Вот живет человек в семье и видит рядом с собой нормальных и порядочных людей; идет на работу, и по дороге видит на улице: вокруг нормальные люди, работящие и думающие, как прокормить детей.

Но стоит ему прийти домой и включить бытовые приборы, как из каждого утюга, телевизора и радио на него наступают монстры-артисты, певцы, участники ток-шоу, где главное – наложить товарищу побольше дерьма в карман; они своим манерами и примерами непотребного поведения убеждают, что люди в России кончились.

Болтконский уверенно мог сказать, что артисты, музыканты и даже художники – не самые умные и не самые образованные люди, за исключением гениев и отмеченных особым даром.

Об их моральной безупречности тоже говорить не приходится, делать с них жизнь – не самый лучший способ совершенствования, они совсем не пример для подражания, даже если подписывают, как мастера культуры, коллективные письма по вопросам, в которых понимают, ровно как свиньи в апельсинах.

Болтконский недавно слышал интервью одного шахтера и был поражен: человеку 75 лет, а он до сих пор спускается в забой и дает стране угля; шахтер с горечью заметил, что его заколебали артисты со своими проблемами.

Каждый день они высказываются по всем вопросам, от экологии до гинекологии, и нет от них спасения – а где нормальные люди, от академика до плотника, которые не обеспокоены усыновлением в однополой семье?

Болтконского поразил этот мудрый человек, который совершенно ясно понимает, что с такими примерами для подражания мы не построим ни инновационную Россию, ни какую другую.

Болтконский, конечно, понимал, как тяжела судьба Наташи Королевой и Лолиты Милявской, какие редкие испытания им пришлось преодолеть на жизненном пути, но стоит ли всему народу каждую неделю изучать их биографию, как когда-то мы изучали жизнь пламенных революционеров?

Ему, конечно, жалко певца, рухнувшего с дуба от передоза, но постоянно переживать за них никакого сердца не хватит.

Постоянное шоу оригиналов у Андрея Малахова не добавляет инвестиционной привлекательности Родине.

Неужели это ясно простому труженику, но никак не дойдет до идеологических начальников – что без демонстрации обществу нормальных людей настроение граждан не станет позитивным и никакого увеличения производительности труда в два раза не будет.

Интерес к жизни звезд можно как-то объяснить: ну любят люди узнать, кто, с кем, когда и как, но с недавних пор появилась новая золотая жила – смерть звезды; тут уже никто не стесняется.

Фотографии покойников на первых полосах, интервью с бывшими женами, с детьми, зачатыми на гастролях в Анапе, снимки пораженных внутренних органов и заключения о смерти, все идет в ход, чтобы удержать аудиторию.

Никто не щадит родственников и близких, художественная некрофилия процветает.

Говорить об аморальности потрошения трупов банально, требовать уважения к праху, к памяти человека, который уже не может заступиться за свои честь и достоинство, бессмысленно.

К сожалению, приходится признать, что в нашем обществе, при всей декларируемой воцерковленности, перестали действовать законы божеские и человеческие.

Болтконский закрыл крышку ноутбука. Сегодня он остался доволен собой: написал, что хотел; а завтра напишет, что Лера Локонова любит Лузарева, а Лузарев любит еще одного парня и у них любовный треугольник.

Вот такая геометрия с алгеброй.

Коктейли и пиво

Вчера, ближе к полуночи, Болтконский возвращался из Кремля, там, в Никольской башне, проводили церемонию вручения премии «Известность».

Достойные и замечательные люди получили премию за выдающиеся поступки.

Люди вокруг были очень знаменитые, со звонкими именами, все прошло без традиционной пошлости, как редко бывает – без Ивана Урганта и даже без песен о главном.

Но все хорошее когда-нибудь кончается, и Болтконский пошел домой.

На Красной площади все было величественно и торжественно; через десяток шагов по пустынной Манежной, прямо у ног коня маршала Жукова, Болтконский услышал шелестящий голос бабушки, возникшей из ниоткуда.

– Коктейли и пиво не желаете? – вкрадчивым голосом сказала она, немного, как показалось Болтконскому, смущенно; он не желал, но остановился: предложение заинтриговало.

Перед ним стояла старушка лет семидесяти с хвостиком, в пуховике, в очочках и с рюкзачком, в котором позвякивал товар.

Болтконский из гуманных соображений сделал контрольную закупку и честно признался бабушке-бутлегеру, что он журналист и ему очень хотелось бы узнать, что толкнуло интеллигентного вида старушку на тропу несанкционированной торговли алкоголем.

Бабушка отсканировала его опытным взглядом, поверила и на условиях анонимности поведала свою одиссею.

Она – коренная москвичка, бывший врач, ее муж – бывший учитель, у них двое взрослых детей, сидящих после кризиса на пособии.

Из плюсов у них две пенсии со всеми надбавками, а в минусе букет болезней, и только лекарства им обходятся в девять тысяч рублей; минус квартплата, минус кредит за стиральную машину, и в сухом остатке у них четыре с половиной тысячи рублей на все про все.

Муж ее – диабетик, и ему необходимо питаться строго по расписанию; набор его потребительской корзины не соответствует данным Росстата.

Она пыталась вязать, но глаза уже не те, рекламировала солярий с доской на шее, но потом пришли студенты-африканцы и выбили ее с хлебного места, она не сетует на них: конкуренция.

Дети ее живут в семьях жен на съемных квартирах, и это ее главная боль: их «двушка» в Перове, сорок метров, не может вместить три семьи, а купить квартиру среднестатистический москвич может, только если станет буддистом. Тогда в кольце перевоплощений он годам к восьмидесяти может достичь жилищной нирваны – и то если повезет; а если нет и он станет муравьем, то и получит место в муравейнике – или на Хованском кладбище.

Так, с философской подоплекой, горько пошутила грамотная бабушка.

А потом, продолжала она, ее приятельница, заслуженный работник культуры, привела ее на эту точку, все объяснила, а сама уехала умирать в деревню.

С тех пор бабушка стоит с десяти вечера до половины четвертого утра под сенью рубиновых звезд и торгует вразнос напитками.

Зарабатывает она немного – иногда пятьсот рублей, иногда меньше; когда к утру поток ее клиентов иссякает, она бредет пешком на Белорусский вокзал и сидит там, как мышка, в зале ожидания до открытия метро.

Болтконский вернул ей товар и пошел, не оглядываясь, сгорая от стыда.

На секунду он представил в ее роли своих родителей, которых уже нет на свете, и ужаснулся этому видению.

Он ушел, а она осталась у стен Кремля, в городе, где вместе с ней живут 79 миллиардеров.

При параде и без

9 мая Болтконский смотрел парад. Накрыл себе стол, такой, как бывало при папе, когда тот был еще живой: картошка, водка, селедка, огурчики и помидорчики.

Его отец воевал, но очень не любил рассказывать о войне, потом Болтконский понял почему: три ранения очень мучили отца, и воспоминания доставляли ему физические страдания.

У него на войне был всего один бой, под Кенигсбергом, там он получил тяжелое ранение и контузию головы, еще долго после войны он заикался и его голова тряслась.

Два других ранения он получил по пути на войну, когда разбомбили поезд, идущий на фронт, вот такая у него была война; три года – один бой и шрам на голове, который он не давал Болтконскому трогать, даже маленькому.