Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Он ушел в школу и стал преподавать детям литературу, делать то, что любил больше всего; тогда он и женился первый раз, на девочке с баррикад, и ушел жить к ней в коммуналку на Стромынку.

Там у него родился первый ребенок, и Миша был даже счастлив какое-то время, но революция, соединившая его с женой, закончилась, денег было мало, он не спал из-за крика ребенка, жена злилась, что он не надежда и не опора, и он стал уходить к себе в Тушино, где у него была комната и он мог часами сидеть в туалете и читать, где он купался в море любви своих женщин – без обязательств и предварительных условий; он начал писать диссертацию, и ему был нужен покой; он его и получил.

Все реже и реже ездил он на Стромынку и в конце концов как-то плавно переехал в Тушино, и они развелись с женой полюбовно; он платил алименты, ездил с мамой на дни рождения сына, но долго сидеть не мог – ерзал и желал вернуться к своим тихим занятиям и книгам.

Он любил маленького сына, но время быть отцом для него еще не наступило.

Он много работал, что-то писал в журналы и стал мелькать в телевизоре – даже вел одну программу про времечко, его стали узнавать в метро и на улице, но путали с одним евреем, который предсказывал будущее и погоду на век вперед.

Это ему не нравилось, он старательно выжигал из себя папенькины молекулы и часто в спорах и ток-шоу позволял себе говорить об инородцах, которые живут в стране как оккупанты, без веры в царя и отечество; для твердости своей русской половины он крестился у интеллигентного батюшки, ученика Меня, и тогда же в храме Всех Святых на Соколе он встретил вторую жену и полюбил ее, божьей милостью.

Она была кроткой отроковицей, она укрепила его и дала ему свое ангельское сердце и девочку, чистого ангела, а потом начались несчастья.

Сначала рухнула одна бабка, следом за ней другая; они были скрепами их семьи, они рухнули, как колонны в аквапарке, и похоронили вместе с собой храм его семьи.

Они с мамой стали жить вместе, с новой женой и дочкой, и осиротевшая квартира наполнилась топотом детских ножек и криком, который звучал как музыка. Мама полюбила внучку со звериной силой, ее нельзя было оторвать от девочки; она даже обижала жену, которая желала тоже любить своего ребенка, но бабушка решила, что родители могут только испортить внучку, и в выходные, когда они болтались дома, зорким соколом смотрела, чтобы они ее не повредили и не отравили; в будние же дни она царила безраздельно, вцепившись в девочку, как в спасательный круг своей уходящей жизни.

Когда девочка подбегала к бабушке на нетвердых ножках, бабушка топила свое лицо в ее кудряшках, пахнущих детством, и теряла сознание, не могла с ней расцепиться.

А весной она увезла внучку на дачу, где никто не мешал пить бальзам ее щечек, волос, ручек и ножек.

Когда Миша встречал признаки еврейской темы в любом разговоре, он становился неистовым; он болезненно и странно много читал по этой теме, пытаясь понять природу своей ненависти.

Аргументов было полно, и в жизни и в книгах, толпы евреев жили в истории разных народов; их гнали, мучили, но они восставали и на пустом месте становились богатыми, влиятельными и сильными.

Они всем мешали; их было мало, но они всегда занимали много места в чужих головах; их слова, музыка и книги смущали целые страны и народы, и всегда, в конце концов им всегда приходилось уходить и все строить заново.

Его учителя в школе были замечательными людьми, они не торговали, не давали деньги в рост, не крутили и не мутили – они просто учили детей и жили бедно, как все; он искал в них что-нибудь тайное, липкое, нехорошее – и не находил; он даже любил своих учителей, хоть и стыдился этого.

В университете у него тоже были профессора, которых он очень уважал, он видел их жизнь, ничем не примечательную; он знал много врачей и инженеров, соседей и знакомых и не находил поводов для ненависти. Тогда он перестал искать вокруг себя и стал искать в истории – и нашел.

Ему стали попадаться книги, где евреи представлялись чудовищами: в России, например, они сделали революцию и разрушили империю; это его успокаивало, в своих поисках он уже чувствовал себя ненормальным, но книги, где вскрывалась подлая суть отцовских предков, его усмиряли. Он временно успокаивался, но потом вулкан ненависти опять выплевывал черную лаву немотивированной злобы к людям, которых Миша считал недочеловеками, – ему очень помог Гитлер со своей яростной книгой «Майн кампф», где нашлось достаточно доводов против евреев; хотя убийство Миша, как культурный человек, не одобрял, но целесообразность окончательного решения еврейского вопроса он, как ученый, понимал.

Ему было противно, что его православная вера вынуждена ковыряться во всех этих Моисеях, Исааках, Ноях, Эсфирях и Суламифях, Давидах и Голиафах, зачем это нужно русскому человеку, зачем ему эти мифы и легенды чужого народа?

Он даже спросил своего священника: разве мало нам Нового Завета? И тот ответил, что такой вопрос верующий человек задавать не должен, вере не нужны доказательства.

Ответ Мишу не убедил, он не мог все принимать на веру; видимо, еврейская часть его вынуждала все подвергать сомнению; и тогда он решил исключительно с научной целью пойти в синагогу и поговорить с талмудистами.

Такое решение он принял спонтанно, когда шел в аптеку на Маросейку за гомеопатическими каплями для ребенка – бабушка помешалась на гомеопатии и внучке давала только микроскопические горошины от всего; девочка была здорова, но кто лучше бабушки знает, что давать свету очей.

Миша беспрекословно перся в аптеку от Китай-города по Архипова и оказался у дверей синагоги.

Он решил, это судьба, и толкнул тяжелую дверь в преисподнюю.

За дверью оказалось вполне мило, в зале никого не было, служба закончилась; лишь за столом, как ученики, сидели люди и изучали недельную главу Торы. Он сел тихонько за стол и стал слушать молодого раввина; неожиданно для себя он увлекся, он знал историю Иисуса Навина и эту сказку, как тот остановил закат солнца во время битвы, верить в это он не желал, но как художественный образ это удивляло его своей поэтичностью и страстью.

После урока Миша подошел к молодому раввину и стал расспрашивать, но тот его перебил и спросил, не еврей ли он, он ответил, что нет, раввин же рассказал о том, как евреи в Испании во времена инквизиции вынуждены были под пытками принимать чужую веру и предавать завет отцов, но ночью, когда город спал, они собирались в подвалах и молились своему богу; те, кто переходил в чужую веру, не осуждались и могли в любое время вернуться к своим без кары и раскаяния.

Миша понял, для чего раввин поведал ему об этом, но ничего не возразил и вышел на улицу; всю дорогу до аптеки на него пялились люди, а он не понимал почему.

Вдруг понял. На улице было жарко, и Миша расстегнул рубаху; на груди его сиял нательный крест, на голове же была кипа, которую он надел при входе в синагогу.

Он встал, как соляной столп, как сказано в Библии, но ни гром, ни молния не поразили его; он сорвал кипу с головы, поцеловал крест, и у него второй раз в жизни заболело сердце.

Миша стал популярным телеведущим, и его стали приглашать на разные сборища с иностранцами, где он отстаивал с пеной у рта Святую Русь. Его пылу удивлялись даже святые отцы из патриархии, он слышал однажды, как один толстопузый митрополит сказал шепотом другому: а наш-то жидок горяч; ему стало противно, и он перестал ходить в храм, обидевшись на чиновников от Господа Бога.

Он встречался с западными интеллектуалами, вел с ними жаркие дискуссии о мультикультурализме и мировом заговоре масонов и евреев, боролся с тоталитарными сектами и мракобесием и написал книгу «Мы русские, с нами Бог».

Ее все обсуждали, особенно то место, где он объяснил, что еврей может быть в десять раз круче русского в десятом колене, если его принципы тверды, как скала.

На встрече с читателями Мишу поддел маленький карлик из еврейского племени с вопросом, а не тяжело ли предавать отца, давшего ему жизнь; Миша не выдержал, сорвался на крик, а карлик смеялся и обещал, что Мишу первым сожгут на костре инквизиции хоругвеносцы, которые уже составили списки скрытых евреев.

Однажды он обедал с американским профессором-славистом, и тот тоже задал ему традиционный вопрос о евреях России, он не хотел оскорбить Мишу, он ничего вообще не имел в виду, но Миша завелся и спросил его в ответ про Америку и ее евреев.

Профессор, рыжий ирландец, привел ему одну фразу, которая описывает место евреев в Америке: «С ними обедают, но не ужинают». Миша все понял, и ответ застрял у него во рту.

Самое главное испытание его веры случилось в театре Ленком, куда его привела жена на спектакль «Поминальная молитва».

Там, на сцене, между синагогой и храмом рвал сердце маленький русский человек Евгений Леонов, игравший старого еврея в вечной трагедии, которую евреи любят тыкать всем в морду.

Но самое главное было – на сцене рвалась душа главного режиссера, который не знал, как выбрать между мамой и папой: она была с русского поля, а папа с другого берега, а он не мог выбрать, с кем он, кто он и в каком храме его место.

Увиденное потрясло Мишу, он видел того режиссера по телевизору, и его внешний вид не вызывал сомнения у зрителей, какого поля он ягода, но сам он себя не видел или видел то, что хотел.

Но у души нет зеркала; все говорят, что глаза – зеркало души, но у режиссера глаза были всегда прикрыты, он не сверкал очами, он их прятал. Все свое смятение он вложил в этот спектакль, он искал ответа на свой главный вопрос и не находил его; и тут у Миши третий раз закололо сердце, да так сильно, что он даже чуть не задохнулся от этой боли.

А осенью свет померк – умерла мама, тихо, вечером, она уложила спать свою чудо-девочку и села смотреть телевизор, а потом вздохнула, сползла с кресла и больше не дышала; и тогда Миша замолчал.

Он не помнил, как ее хоронили, дом был полон каких-то людей, но его с ними не было.

Целый год он почти не выходил из дома, не брился и не смеялся, он почти не работал, делал лишь самое необходимое, чтобы было на что есть.

Только когда дочь заходила к нему в комнату на цыпочках и брала своими ручками его голову, на несколько минут пожар в его голове переставал пылать, и он немного отдыхал; так продолжалось целый год, ровно год он носил неведомый траур. Так принято у евреев, сказал ему коллега одобрительно, и тогда он сразу очнулся.

Он не ездил на кладбище: что он мог сказать камню, который стоял вместо нее среди чужих могил; в нем что-то надломилось, служившее раньше опорой.

Настолько явно он чувствовал себя сиротой, настолько ощутимым, физическим было его одиночество, что только девочка с заботливыми ручками, снимающая его боль, удерживала его на этом свете.

Чтобы не сойти с ума, Миша начал работать, сделал хорошую передачу, имевшую бешеный успех, и получил Тэфи; ему стали платить приличные деньги, он отремонтировал дачу и стал жить там почти постоянно.

Вскоре после триумфа он поехал в Израиль, как член жюри какого-то конкурса. Он первый раз был в Израиле и смотрел там на все с опаской; неприятности начались еще в аэропорту, когда его доводили сотрудники службы безопасности; они задавали ему тупые вопросы и совершенно не реагировали на его возмущение и протесты.

Он кипел и лопался от злости, а они все спрашивали о целях его приезда и в каких он отношениях с сопровождающей его переводчицей.

Он не понимал, что им надо, что они ищут в его компьютере и почему десять раз в разных формах они спрашивали его, есть ли у него родственники в Израиле.

Когда в одиннадцатый раз девушка спросила его про родственников, он ответил с жаром и яростью, что, слава богу, нет, дав своим ответом повод еще к серии вопросов: не антисемит ли он и есть ли у него друзья-арабы.

И тогда Миша вскипел, как тульский самовар, и понес их по кочкам; он припомнил евреям все, но, на счастье, девушка, знавшая русский, отошла к другому туристу, а марокканцу его переводчица переводила совсем не то, что он говорил; через пять минут его, как ни странно, пропустили.

Он был в святых местах; он бродил по Иерусалиму, но ему не было места ни у храма Гроба Господня, ни в мечети Омара, ни у Восточной стены; он не чувствовал себя в этом месте своим.

Ему все казалось, что он в Диснейленде мировых религий, где все желают только сфотографироваться на фоне святынь.

Миша видел только пыльный город, и у него разрывалась голова, как у Понтия Пилата из книжки Булгакова, которую он считал переоцененной.

Он чувствовал себя неуютно с чужими людьми, совсем не похожими на людей в Москве, которых он понимал с первого взгляда – они могли ничего не говорить, он и без слов знал, что они сделают и что скажут в любой момент. Его не трогал берег моря, само море, и только шум базара у окон гостиницы по утрам занимал его, когда жара еще не растапливала его мозг слепящим солнцем. В такие часы он выходил на улицу и шел на рынок Кармель, где торговцы раскладывали товар; они были разноязыкими, разной веры и разноцветными, но, видимо, ладили и даже дружили, как члены одной корпорации.

Коты разных мастей бродили в рыбных и мясных рядах, их никто не гнал, и они получали свою долю при разделке.

Через рынок шли пьяные проститутки с соседней улицы, они закончили трудовую вахту и шли к морю, смыть чужой пот и сперму, всю грязь, приставшую к ним за ночь.

Они покупали себе на завтрак овощи и горячие булки, сыр и что-то похожее на кефир, они брели на еще пустынный пляж и мылись там голышом, и рабочие из стран паранджи и бурнусов смотрели на голых теток – пьяных и веселых, смотрели, как те моются и как едят свой горький хлеб, а потом спят на лежаках, за которые с них не брали ни шекеля бедные гастарбайтеры – из классовой солидарности.

Конкурс закончился, и на пресс-конференции Миша разнес весь Израиль в пух и прах; он припомнил им и убитых арабов, и агрессию против Египта и Ливана, и сионизм, и то, что в мире им до всего есть дело.

В конце своей тирады он задал риторический вопрос: а не пора ли им уже знать свое место и не смущать народы своими идеями и идейками.

Его освистали, задали много вопросов с ядом, но он все выдержал и решил, что выиграл бой с идеологическим противником.

Утром все газеты вышли с его портретом на первых полосах, его сняли в таких ракурсах, что всем становилось ясно: это очень неприятный человек с неприятными мыслями; все обозреватели вылили на него ведра яда и помоев и припомнили ему все гадости, которые он высказывал для утверждения своей позиции; все это он читал в холле отеля, где на него поглядывали, как на звезду.

Когда он закончил читать и отшвырнул от себя мерзкие газеты, к нему робко подошли два человека – мужчина сорока лет, напоминавший ему кого-то очень знакомого, и милая девушка в форме офицера полиции; они подошли, поздоровались, и мужчина спросил на очень плохом русском, не Мишей ли его зовут – и добавил фамилию.

Нет, ответил Миша почти вежливо и отвернулся.

Пара переглянулась, и в разговор вступила девушка-офицер, похожая на тех, кто отравлял ему жизнь в аэропорту, она показала ему фотографию мужика, которого он знал – он знал его всю жизнь, он выучил все его детали, часто тайком от мамы он доставал фотографию из железной коробки, где лежали документы, и изучал ее, пытаясь понять, как этот человек оказался его отцом, как такое несчастье могло случиться…

Миша разглядывал фото часами, он мечтал встретить его и сказать ему все слова из своего немаленького словаря; о том, что он тварь и законченный подонок.

Спросить о том, какое он имел право приблизиться к маме и как он сумел совратить ее своей гитарой, своей подлой улыбкой…

Он знал, что должен был сказать ему, эту речь он учил все свои сорок пять лет, и он знал, что по ненависти и страсти ей место на Нюрнбергском процессе.

Девушка увидела, что с ним происходит, дала ему передохнуть, а потом мягко и застенчиво стала говорить такое, что у Миши в четвертый раз кольнуло в сердце и он почти задохнулся.

«Мы ваши родственники, ваш папа, наш отец, умирает, мы просим вас поехать к нему попрощаться, это его последнее желание».

Она замолчала. Миша хотел крикнуть им, что ему не нужны новые родственники и объявившийся папа, что он всегда желал ему сдохнуть в страшных судорогах, ему хватает своей семьи и чужого ему не надо.

Миша уже открыл рот, но не сумел выговорить ни слова; будто откуда-то ему пришел какой-то сигнал, и тогда он безмолвно пошел за ними к машине.

Пока они ехали в клинику, Лия (так звали девушку) рассказала, что их отец лежит с инсультом и говорить не может; она еще рассказала Мише, что отец часто говорил своим детям о нем; он первые годы часто писал его маме, но та не отвечала; он отмечал его день рождения много лет, говорил детям, что у них в Москве живет брат и он умный и талантливый.

Миша слушал эти слова, и они ему казались бредом, он не понимал, кто эти люди, которые называют себя его родными, он не понимал, зачем он идет к незнакомому, чужому старику, умирающему в чужой стране; человек не может умирать два раза, он своего отца давно похоронил, и ему нечего делать в царстве мертвых, у него и так там уже все, кого он любил; но он ехал – со страшным, губительным интересом; он в какой-то момент захотел увидеть раздавленного болезнью старика, посмотреть на причину своих страданий, потешить свою месть, увидеть возмездие человеку, ядовитая кровь которого не давала ему жить все эти годы.

Они приехали и пошли огромной лестницей на четвертый этаж, где была реанимация, перед входом в палату он вздохнул, но вошел решительно.

На высокой кровати лежал старик, большой крупный человек с серебряной бородой; лицо его было спокойным, и глаза были прикрыты. Лия подошла к кровати и, встав на колени, поцеловала старику руку, старик открыл глаза, и Миша понял, что тот его видит и понимает, кто он.

От его взгляда в Мише что-то вспыхнуло, забурлило, щемящая жалость пронзила его, и он заплакал, страшно, содрогаясь плечами, не стесняясь, завыл, как воют евреи на молитве в особые минуты, он встал на колени рядом с Лией и поцеловал руку своему папе, которого он так ждал многие годы, которого он ненавидел и любил; слезы лились водопадом – все слезы, которые он держал в себе все эти годы, выливались из него; дамба, которую он возвел титаническими усилиями, рухнула, и слезы затопили всю его душу, он плакал – за маму, за себя, за этого старика, который лежит неподвижно, он плакал за всех.

Его брат и сестра, Лия и Дан, тоже рыдали; плакал и Моше – так, оказалось, звали его отца.

А потом стало тихо. Прерывистая линия кардиограммы на экране стала прямой; прибежали врачи и сказали, что старик отмучился; скоро Моше увезли, и дети поехали в дом, готовиться к обряду.

Когда они вошли, силы оставили Мишу, и он упал на крыльце; начался переполох, завыла сирена, и его увезли в клинику с инсультом.

Он был в коме все семь траурных дней, а когда очнулся – понял, что правая сторона его тела умерла. Он всегда считал эту сторону маминой, ребенком он всегда спал справа от матери; и эта сторона отказала первой, так же, как мама умерла первой.

После двух месяцев безнадежной борьбы врачей за мертвую часть его тела Мишу выписали, и он попал в дом своего отца, в его комнату с окном-дверью на крышу, где тот любил сидеть вечером и ночью.

Миша чувствовал, что теперь, когда мамина, русская, часть в нем умерла, ему стало спокойнее.

Когда он полз в туалет, держась за коляску, он нес на здоровой руке и ноге мертвую часть своей русской души. Он не чувствовал ее веса, папина воля придавала ему сил.

Теперь, когда и мама, и папа оказались на небесах, у него тлела в душе тайная надежда, что они там уже встретились и уже все друг другу сказали, поплакали и помирились, он чувствовал, что они помирились, и ему было вдвое легче, чем раньше, когда он еще стоял на двух ногах, носить свое полумертвое теперь тело; две половинки его души наконец уравновесились; и несмотря на весь ужас произошедшего, он был счастлив тому, что нашел отца.

Его часто возят на кладбище, где стоит простой камень, на котором выбиты цифры, а под ними на иврите – имя человека, которого он, оказывается, любил всю жизнь.

Мой «Фейсбук»

Мой «Фейсбук»

У меня в «Фейсбуке» 164 друга, знаю я лично человек 60, общаюсь периодически с семью человеками, остальные люди – виртуальные знакомые, нажал на кнопку – и вы друзья, надоело – убрал друга.

В нормальной жизни такое невозможно, даже первая жена, образ которой растворился в тумане, не отпускает, хотя бы тем, что дочь и внуки похожи на нее.

Я в армии как-то раз невольно обидел человека, а потом тридцать лет переживал, потом мы встретились на дне рождения общего знакомого, и он меня даже не вспомнил; я нес крест своего проступка, а он даже не вспомнил, вычеркнул меня, как в социальной сети, одной кнопкой.

Люди всегда пытаются предстать перед другими как-то значительнее, в Сети это можно сделать очень просто.

Выбрать себе любое имя, поставить вместо своего любое фото, написать о себе любую информацию и увлечения себе приписать приличные, т. е. залегендироваться круче Штирлица.

Я хочу представить в этих записках своих «френдов» не так, как они себя представляют, а такими, какие есть на самом деле, – по их словам, по их фото дорисовать их портреты, ведь всегда, независимо от позы, естество проявляется.

Антропологи по одной косточке могут восстановить пол и размер мозга существа, жившего за миллиард лет до нашей эры, моя задача поскромнее – восстановить истинное лицо моих «друзей».

Кто не спрятался, я не виноват.

Литературный флешмоб в «Фейсбуке»

Последнее время Цукерберг свел с ума полмиллиарда людей на планете, он монетизировал свои страхи; из-за того, что ему не давали девушки, он со своими друзьями по университету создал «Фейсбук», и теперь весь мир сидит в этой ловушке, не отрывая зада.

Я тоже попал к нему в сети, но мне надоело смотреть, как взрослые люди обмениваются фотками и тупыми постами, постят своих котиков и хомяков, детей и любовниц.

Я решил написать рассказ вместе со своими «друзьями» в Сети, и вот что из этого вышло.

В одно воскресенье я дал объявление, что иду на скачки, но это была провокация, и люди повелись и стали мне отвечать.

Иду на ипподром, сегодня бегут следующие лошадки:

Алмаз, Текила, Стержень, Тамань, Амфора, Маяк, Секси, Пуля, Абсент.

Что ставить, не знаю, порекомендуйте по ощущению. Поделюсь призовыми честно, 60 на 40.

Олег Маматов, Natalia Pochechueva, German Kodoev и 2 другим это нравится.

Olga Stroeva: Я за Абсент!) у Секси явно другие приоритеты в голове:))

Dana Seit: ставлю на Абсент.

Dana Seit: А вообще, я ставила и ни разу ничего не выигрывала. Сначала на ту, на которую больше всего ставок, потом на вторую, потом на ту, которая посередине, потом просто выбирала понравившуюся кличку… и все мимо! Валера, тебе надо взять в долю букмекера, а не нас)).

Евгения Белоусова: Пуля, однозначно.

Дмитрий Свергун: Ну, Текила, конечно))) Она понятнее…

Валерий Зеленогорский: Ставки приняты, завтра выплата.

Georgy Urushadze: Текила и Абсент. Если не пьяные.

Валерий Зеленогорский: Допинг только в лошадиных дозах, все схвачено.

Валерий Зеленогорский: Активнее ставим, лошади уже бьют копытами.

Валерий Зеленогорский: Кстати, после скачек ужин с наездниками в сауне, в забегах примут участие дамы: Стелла, Белла, Анжела, Камилла, Барби и Кен, Тамилла, Присцилла.

Валерий Зеленогорский: Можно ставить парный экспресс вместе с лошадками, парный экспресс с бонусом.

Olga Stroeva: Валерий, наездницы, ровно как и наездники, – они все очень маленького роста и с кривыми ногами. Не самое лучшее зрелище для сауны…)

Валерий Зеленогорский: Не придирайтесь, в каждой конюшне свои звезды.

Georgy Urushadze: Ставлю на Присциллу.

Валерий Зеленогорский: У меня был знакомый, которому нравились только лилипутки, он работал с ними администратором в их мюзик-холле и большими женщинами брезговал.

Olga Stroeva: Ну это скорее исключение, в нашей повседневной жизни гораздо чаще можно встретить лилипутов в обнимку с большими женщинами))

Валерий Зеленогорский: По литературе – 5, по жизни – 2, не надо путать лилипутов с карликами.

Olga Stroeva: Дневник для оценок нести, полагаю, на ипподром… или сразу в сауну?))

Валерий Зеленогорский: Очень острый поворот сюжета, я давно зачехлил ракетку и эротические фантазии не практикую, я латентный даос.

Валерий Зеленогорский: Есть новая тема: только что решил написать рассказ, как пенсионер-рантье, типа бывший префект, соблазняет нуждающуюся девушку с принципами. Игра равная: я не префект, а вы не нуждающаяся студентка. Пишем друг другу, как бы играем роли, я потом включу в книжку, и вы войдете в литературу.

Olga Stroeva: Вы меня просто сбиваете с толку! То пишете, что латентный даос, то тут же предлагаете ролевые игры!..))

Валерий Зеленогорский: Не, это литературная игра.

Olga Stroeva: Надо полагать, познакомились мы в библиотеке! Вы, как пенсионер-рантье, заходите туда каждый день в поисках знакомств с молоденькими студентками, а я зашла сегодня случайно – приехала из провинции покорять Москву и перепутала Ленинскую библиотеку со входом в метро…

Валерий Зеленогорский: Я бы начал с другого конца, никаких банальностей, провинциалка и т. д. Мы познакомимся на шоколадном обертывании в СПА, у Вас флаер от подруги, у меня пожизненный абонемент с гримом после ухода в мир иной.

Валерий Зеленогорский: Начнем писать завтра, после того как я после скачек добреду до компа.

Olga Stroeva: Как скажете! Намазали меня, значит, всей этой коричневой массой, оставили лежать в темной комнате и, похоже, забыли. Так оно часто бывает по халявным промокупонам. Не в силах терпеть больше зуд, решаю пройти по темным коридорам к ресепшну за помощью. И вот в этом самом темном коридоре… продолжим завтра)

Валерий Зеленогорский: У меня будет сценическое имя – Болтконский, ну а вы как пожелаете, можно и Оля, вписывается в концепцию.

Валерий Зеленогорский: Ваше начало мне нравится, я люблю энергичные начала, а эта херня из шоколада холодная? Я никогда не пробовал.

Olga Stroeva: Когда мажут – теплая, но потом застывает и начинает корками лопаться… отвратительное зрелище! В общем, именно такой вы меня в темном коридоре первый раз и видите… А сами только из хаммама.

Валерий Зеленогорский: Это все на голое тело делают или в трусах? Достоверность нужна хотя бы в основных деталях, остальное натрындим.

Olga Stroeva: Ну ясно дело на голое! А вы из хаммама на тайский масаж по коридору идете – вам халат полагается и розовые бумажные стринги!

Валерий Зеленогорский: Нет, мой герой на это не подпишется, не по понятиям.

Olga Stroeva: Вы, наверно, не были в СПА-клубах… Там все так подписываются. Иначе как вам делать массаж? Стринги бумажные обязательны!)

Валерий Зеленогорский: Значит, я не в СПА был, развели суки.

Olga Stroeva: Да, если вам делали массаж на тело без стрингов… значит, это был не СПА-клуб… скорее уж «распутии»…))

Валерий Зеленогорский: Оля, начало уже есть. Типа так. Он, уволенный вместе с Пчеловодом, отчаялся и стал дурью маяться, так попал в СПА, там ему обещали на десерт мулатку, а он встретил девушку по дороге на ресепшн.

Валерий Зеленогорский: Все, вы на ресепшн, а я на скачки, ждем-с.

Рустэм Самигуллин: Tequila!!!

Alexander Alex: Валера отстает от Строевой! Она ж еще ребенок! Какой на хер у тебя абонемент в СПА?! Это проездной.

German Kodoev: В свете последних событий.

Амфора и Тамань обязаны выиграть.

Nataly Oss: Надеюсь, ты поставил на Амфору?

Евгения Белоусова: Пуля, как обычно)

Валерий Зеленогорский: Евгения! Пуля, как всегда, оказалась дурой, улетела с дистанции, победил Штык, он, как известно, молодец.

Евгения Белоусова: Ну и дура!)

Валерий Зеленогорский: Как я вчера анонсировал, сегодня в прямом эфире мы с Олей Строевой будем писать рассказ, как один зампрефекта из команды Пчеловода соблазняет студентку, у них возникает большое чувство, несмотря на разницу во всем.

Начнем писать в 16 часов, после того как я полечу голову после вчерашнего. Приглашаю к соучастию в литературном флешмобе частных лиц, организации и женщин, свободных от домашних забот.

Anna Ara, Igor Svinarenko и Дмитрий Свергун: Это нравится…

Alexander Alex: Буду комментировать в прямом эфире.

Olga Stroeva: Студентка только проснулась, готовится к походу в СПА)

Обладание Бедной Лизой. Эпизод 1.

Бывший зампрефекта Хариков из команды Пчеловода лежал на шоколадном обертывании и слушал в наушниках стихи Верлена в переводе Пастернака, но когда шоколадом стали поливать промежность, стало очень сладко, и он отвлекся от духовного, плоть восстала. Почему-то вспомнился черный сентябрь, когда их всех погнали из-за этого мудака, возомнившего себя Наполеоном. В тот же самый момент в соседней кабинке лежала студентка 5-го курса филологического Лиза. Несколько дней назад в честь дня рождения сокурсники скинулись и подарили ей купон на шоколадное обертывание. Ранее девушка в СПА-салонах никогда не была. К сожалению, как это часто бывает с халявными промокупонами, качество оказываемых услуг хромало. Вот и сейчас тайка, намазав девушку коричневой дрянью, явно про нее забыла, а бедняжка тем временем уже начала покрываться шоколадными корками и решила идти искать помощь к ресепшну.

Харикову помощник обещал сюрприз в темном коридоре и только что подтвердил, что смертельное оружие занесено. «Сука этот Пчеловод, мог окучивать Тайнинский сад, и все было бы чики-пуки, столько людей с колеи сошло, сколько бабок запалили, чтобы не закрыли». Он резко встал, чем напугал тайку без регистрации.

«Мне всего 56, мне еще бы кайлить и кайлить, а теперь кто я? Рантье с головняками в Генке, еле отбился, пришлось кое-кому напомнить, что земля у них под ногами наша (московская), нам отступать некуда, за нами Москва, она у них гореть будет под ногами, если что… В смысле была наша», – горько осознал он, и плоть встала на свое место.

Никто в конторе на Дмитровке не испугался, и пришлось дать денег. Проблемы Лизы были не столь глобальны… В свои 23 она еще не успела обзавестись головняками в Генке, равно как не обзавелась и имуществом, способным какие-либо головняки спровоцировать. Собственно, отсюда и вытекала ее главная проблема – отсутствие собственной жилплощади в Москве и острая необходимость изыскивать как-то каждый месяц 15 тысяч на аренду комнаты, которую она снимала у какой-то старухи, в прошлом то ли известной актрисы, то ли балерины, но в настоящем – ворчливой кочерги со склерозом…

Хариков вышел в коридор и налетел на девушку, похожую на мулатку; «Ну что, мулатка-шоколадка, освободим дедушку от избытка тестостерона», – мысленно приказал он ей и, резко взяв за голову, потянул к своим прелестям – он считал себя в этом плане весьма нормальным.